Читать книгу "Командир бомбардировщика – 7"

Глава 2

Он проверяет время ещё раз, затем показывает точку выхода обеих первых машин за реку.

– Семь, – говорит Литвинов.

– Семь. И не потому, что красиво, а потому что раньше нельзя.

– А мои двое на насосной? – спрашивает Климов.

– А ваши двое на насосной, – говорю я, и это самая неприятная фраза за весь вечер, – могут оказаться снаружи или остаться у насосов. Их точного места мы не знаем. И они могут погибнуть от нашего удара.

Тишина стоит долго.

– Значит, считали зря, – говорит Климов.

– Не зря, – говорит Литвинов, и он уже пишет. – Мы теперь знаем, что семь – это не «примерно семь». Это нижняя граница, ниже которой нельзя по своим. Если нам завтра кто-нибудь скажет «а давайте через три», мы будем знать, что ответить.

– И записываешь ты что?

– Обе причины, – говорит Литвинов. – Почему не меньше семи – из-за расхождения групп на возможном повторном заходе. И почему это плохо – из-за людей на насосной.

– Вторую зачем?

– Затем, что если нам удастся развести группы другими маршрутами, надо будет вспомнить, ради чего мы вернёмся к пяти.

Климов следит за его рукой.

– И это останется? – спрашивает он.

– Останется.

– А если кто прочтёт и скажет, что вы жалеете чужих?

– Тогда я скажу, что жалею своих, – говорю я. – Потому что экипаж, который не считает людей на земле, через полгода перестаёт считать и себя.

Климов долго молчит.

– Поздно, – говорит он наконец, поднимаясь. – Мне в шесть звонить.

В половине одиннадцатого я прихожу к кухне снова.

Я прихожу не за едой. Я прихожу посмотреть.

У кухни горит керосиновый фонарь, прикрытый с трёх сторон. Бутко стоит у бачка, а перед ним пятеро: те четверо и ещё один, электрик.

– Мошкин, – читает Бутко по бумажке. – Твоя.

Он накладывает.

Мошкин берёт миску обеими руками и первым делом делает то, что делает всякий человек, получивший горячее после четырнадцати часов: подносит к лицу и дышит паром.

Он не ест. Он сначала греется об неё.

Я стою в темноте за углом кухни и смотрю на это дольше, чем следовало бы.

Потому что вот этого мне за все мои годы так и не удалось объяснить ни одному проверяющему: что боеготовность – это не цифра в сводке, а вот этот моторист, который в половине одиннадцатого ночи держит горячую миску и завтра будет соображать головой, а не плавать в тумане.

– Товарищ старший лейтенант? – Бутко заметил меня. – Вам положить?

– Мне не надо, я ел.

– Так вы чего стоите?

– Смотрю, как работает.

Бутко хмыкает и наливает следующему.

– Работает, – говорит он. – Только бачки они плохо моют.

Чай я приношу Лиде ближе к одиннадцати, в котелке, накрытом перевёрнутой миской, чтобы не остыл.

У неё в санчасти горит лампа, и через щель в двери видно, что она не одна.

Я стучу.

– Входите.

За столом сидят двое: Лида и санитар Никифоров – пожилой, лысоватый, с руками, которые все на этом аэродроме знают, потому что он умеет так завязать повязку, что она не сползает.

Он сидит, ссутулившись, положив локти на стол, и у него закрываются глаза прямо на ходу.

– Я не вовремя, – говорю я.

– Вовремя, – говорит Лида, не поднимая головы от бумаги. – Садись, я передачу допишу.

Я сажусь на третий табурет.

Лида пишет. Никифоров сидит.

Я ставлю котелок на стол и снимаю миску. Идёт пар.

Никифоров отрывает голову от сложенных на столе рук.

– Чай? – говорит он.

– Чай.

– Ох ты.

Лида дописывает строчку, потом поднимает голову.

– Кружек три? – спрашивает она.

И вот тут я успеваю сделать глупость наполовину: я успеваю подумать «я не буду, я так посижу», и даже начинаю открывать рот.

Лида смотрит на меня.

– Три, – говорю я.

– Вот и правильно.

Она достаёт третью кружку – эмалированную, с отбитым краем, – и разливает.

Мы сидим и пьём.

Чай, честно говоря, так себе: заварки мало, зато горячий, и в нём, кажется, есть сушёная малина, потому что пахнет летом.

– Нашла бельё, – говорит Лида.

– Где?

– В Волхове, на складе. Там эвакогоспиталь разворачивали и не развернули, ушли дальше, а склад остался. Я туда завхоза послала с бумажкой.

– Много?

– Сорок комплектов. – Она греет руки о кружку. – Иванов, ты не понимаешь. Сорок комплектов чистого белья.

– Понимаю.

– Не понимаешь. – Она смотрит на меня поверх кружки. – Я твоих лётчиков в чистое кладу. Твои лётчики приходят с ожогами, а у меня простыня, которая до них на трёх других была.

– Теперь не будет.

– Теперь месяц не будет.

Никифоров молча кивает, не открывая глаз.

– Как Пахомов? – спрашивает Лида у него.

Никифоров отвечает, не поднимая головы от кружки.

– Спит. Рыбий жир пил, ругался.

– Пусть ругается.

– Кто такой Пахомов? – спрашиваю я.

Лида ставит кружку.

– Стрелок из второго звена. Девятнадцать лет. Куриная слепота.

– Серьёзно?

– Серьёзно. – Она говорит это сухо, как говорят про надоевшее. – Днём видит как все. В сумерках – как через муть. Ночью ничего. И летал так две недели.

– Как две недели?!

– А вот так. Скрывал. – Лида пожимает плечами. – Он же не полный слепой. Он в кабине по памяти всё делает, наощупь, а ориентиры... ориентиры ему стрелок из соседней кабины называл, по дружбе.

Я откидываюсь к стене.

– Мальчишки, – говорю я.

– Мальчишки.

– И что теперь?

– Теперь он снят. Рыбий жир, печёнка, когда достану. Через три недели проверю. – Она смотрит на меня. – А его командир ко мне ходит через день и объясняет, что у него некомплект.

– Кто командир?

– Не скажу.

– Ковалёва!

– Не скажу, – говорит она с удовольствием. – Иванов, ты сейчас пойдёшь и сделаешь ему втык, а он тебе потом отомстит другому моему больному. Я эту механику знаю.

Я молчу, потому что она права и это раздражает.

– Слушай, – говорю я. – А Пахомов сейчас чем занят?

– Ничем. Лежит и злится.

– Дай его мне.

Лида поднимает бровь.

– Куда?

– На макет. – Я подаюсь вперёд. – У нас там станция из верёвок. По ней ходят ночью. Нужен человек, который будет держать хронометраж, ставить людей на старт и записывать, кто где свернул.

– Он ночью не видит.

– А ему не надо видеть. Ему надо слышать счёт и смотреть на часы под колпаком с двадцати сантиметров. Это он может?

Лида думает.

– Может, – говорит она. – С двадцати сантиметров может.

– Вот и отлично. Он будет при деле, на виду, и все будут знать, что он занят работой, а не отсиживается. Через три недели ты его проверишь, и он вернётся в кабину не как выздоровевший симулянт, а как человек, который три недели учил других.

Никифоров разминает натруженные пальцы и произносит:

– Это хорошо.

– Что хорошо?

– Ему сейчас стыдно, – говорит Никифоров. – А будет дело – стыд пройдёт. Стыд, он от безделья толстеет.

Лида смотрит на санитара, потом на меня.

– Ладно, – говорит она. – Забирай. Но если он у тебя будет по ночам мёрзнуть на бугре и я его потом с воспалением получу, я тебя...

– Он будет сидеть в укрытии с фонарём.

– Под колпаком.

– Под колпаком.

Она записывает что-то в свою тетрадь.

– И ещё, – говорю я. – Я тебе завтра принесу расписание нагрузок на неделю.

– Какое расписание?

– Кто когда летает. Какие экипажи в ночь, какие в резерве, когда у кого пересменка. И у техников тоже.

Лида откладывает карандаш.

– Зачем мне?

– Мы договаривались сообщать тебе задачу до вылета, и это остаётся. Теперь добавим недельную нагрузку: по одному рейсу не видно, что человека гоняют несколько ночей подряд. – Я допиваю чай. – Если ты будешь знать заранее, что в среду и четверг подряд идут одни и те же три экипажа, ты сможешь сказать это не мне, а Гордееву. И не жалобой, а расчётом.

– Он послушает?

– Он послушает расчёт. Жалобу не послушает.

Лида молчит, потом говорит:

– Иванов, ты только не решай за меня, когда мне спать.

– Не буду.

– Ты уже собирался.

– Собирался, – признаю я. – Но не буду.

– Вот и хорошо. – Она встаёт, гремит чем-то на полке, возвращается. – Держи.

В руке у неё – свёрточек из марли.

Я разворачиваю.

Ложка. Обыкновенная алюминиевая ложка, вымытая до блеска, с процарапанной на черенке зарубкой.

– Это что?

– Это ложка, – говорит Лида. – Ты свою потерял на прошлой неделе и с тех пор ешь чужими.

– Я не потерял, я...

– Ты её оставил в санчасти, когда кормил Никифорова с ночной смены, и с тех пор она тут валяется. Я её прокипятила.

Никифоров слабо усмехается.

– Было дело, – подтверждает он. – Кормил.

Я сижу с ложкой в руке и почему-то не знаю, что сказать.

– Иванов, – говорит Лида. – Не надо делать такое лицо. Это ложка, а не признание в любви.

– Я и не делаю.

– Делаешь.

– Ковалёва, я себя уже стариком чувствую, – говорю я и убираю ложку.

– Стариком?

– После этих ночей с макетом – именно так.

Лида смотрит на меня очень долго.

– Иди спать, – говорит она наконец. – У тебя, по-моему, уже сон за несколько ночей набрался.

Заключительное упражнение мы проводим в четвёртую ночь подготовки, и Климов устраивает нам сюрприз.

Он делает это честно: предупреждает, что сюрприз будет, но не говорит какой.

– На макете вы теперь ходите хорошо, – говорит он днём. – Даже слишком хорошо. Вы его выучили.

– И что?

– И то, что настоящая станция вам подсунет то, чего в макете нет.

Ночь тихая. Ветер сдох к вечеру, небо в высоких разрывах, температура около нуля, и глина, наконец, схватилась коркой, по которой можно ходить, не теряя сапог.

Мы приходим к макету, и я сразу вижу, что там что-то новое.

Вдоль главного хода, шагах в сорока за горловиной, стоит цепочка огоньков.

Их семь. Они прикрыты – видны не сами язычки, а слабые пятна света, – и стоят ровным рядом с одинаковыми промежутками.

– Ага, – говорит Тимка немедленно. – А вот и приманка.

– Что? – говорю я.

– Ложный состав, товарищ старший лейтенант. – Он говорит быстро, довольно, как человек, который первым решил задачу. – Огни ровные, интервал одинаковый. Настоящий состав так не светит. Приманка.

Наступает пауза.

– Журавлёв, – говорит Литвинов.

– Я.

– Ты только что сделал то же самое, что Сомов в первую ночь.

Тимка осекается.

– Как это?

– Дошёл до конца и принял то, что нашёл. – Литвинов поворачивается к огням. – Ты назвал первый признак: ровный интервал. Хороший признак. Настоящий поезд ночью так не светится, тут ты прав. А теперь второй.

– Какой второй?

– Любой. Который не вытекает из первого.

Тимка молчит.

Я стою и молчу тоже, хотя мне очень хочется подсказать, потому что подсказать – это всегда быстрее.

– Ну... – говорит Тимка. – Ну они стоят.

– Откуда ты знаешь, что стоят?

– Так они же...

– Ты на них смотришь сорок секунд, – говорит Литвинов. – Поезд, который идёт двадцать километров в час, за сорок секунд пройдёт двести метров. Ты бы это заметил?

– Заметил бы.

– Относительно чего?

Тимка открывает рот, чтобы ответить, и не отвечает.

Потому что относительно чего – вот это и есть вопрос. В темноте, где нет ничего, кроме этих семи пятен, движение не с чем сравнить.

– Не знаю, – говорит он.

– Вот, – говорит Литвинов. – Теперь докладывай правильно.

Тимка думает секунд пять.

– Наблюдаю цепочку из семи огней, ровный интервал, – говорит он. – По интервалу похоже на ложный состав. Второго признака нет. Доклад: не подтверждено.

– Вот, – говорит Литвинов. – А теперь получай второй признак.

– Как?

– Работай. Ты радист или кто?

И Тимка начинает работать.

Он делает это хорошо, и я стою и смотрю с удовольствием, которого не показываю.

Сначала он находит опору: определяет, где у него бочка-башня, силуэт которой виден на фоне неба, и встаёт так, чтобы крайний огонь оказался точно под ней.

– Створ есть, – говорит он. – Крайний правый огонь под башней. Засекаю.

Он засекает. Он вслух считает секунды – привычка, которую я в нём и воспитывал, и которая теперь работает сама.

– Двадцать... тридцать... сорок... шестьдесят.

– Ну?

– Стоит, – говорит Тимка. – Крайний правый как был под башней, так и есть. За минуту не сдвинулся.

– Дальше.

– Дальше... – Он щурится. – Дальше по положению. Товарищ старший лейтенант, они не на путях.

– Точнее.

– Главный ход у нас вот, – он показывает рукой в темноту, где лежат верёвки. – А они правее на два шага. То есть по схеме – примерно на сто восемьдесят метров. Они в поле.

– Уверен?

– Сейчас.

Он идёт вдоль верёвки, ведя по ней рукой, отсчитывая, потом останавливается и возвращается.

– Уверен. Они за путями, в стороне. Между ними и путями пусто.

– Доклад.

– Наблюдаю семь огней, ровный интервал, неподвижны в течение минуты, расположены вне путей на удалении около ста восьмидесяти метров. Вывод: ложный объект. Признаков два, независимы.

Из темноты раздаётся голос Климова:

– Три.

– Что три?

– За третью подсказку я число огней оставил, – говорит Климов. – Только доказательством отдельно его не считайте.

– Какой?

– Их семь.

Молчание.

– И что? – говорит Тимка.

– Для длинного светящегося состава огней мало, – говорит Климов. – Но число само по себе не доказывает приманку: часть может быть закрыта. Здесь решает то, что ты проверил пути. Семь костров в поле не превращаются в эшелон от того, что выстроены ровно.

Тимка стоит.

– Вот это признак, – говорит он с уважением.

– Это не признак, – ворчит Климов. – Это арифметика.

– Иван Матвеевич, а настоящий состав ночью – он какой?

И Климов рассказывает.

Он рассказывает минуты три, и это те три минуты, ради которых, в общем, его и привезли.

Про то, что состав ночью – это почти ничего. Что светомаскировка на дороге строгая и что единственное, что действительно светится, – это топка, когда кочегар открывает дверцу, и тогда снизу под паровозом на секунду ложится красное пятно и дым подсвечивается изнутри. Что из трубы идут искры, и на подъёме, при форсировке, их бывает много, и вот эта дорожка искр – самое заметное, что есть у ночного поезда. Что пар из цилиндров при трогании белый и его видно на тёмном. И что все эти признаки – не в одной точке и не ровной цепочкой, а собраны в одном месте, у головы, и тянутся за ней.

– У поезда огонь один, – говорит он в конце. – И он движется. Ровный светящийся ряд подозрителен. Но стоящий поезд тоже может не двигаться; сверяйте с путями и положением головы.

– А если они паровоз рядом поставят и он будет дымить? – спрашивает Сомов.

– Тогда это будет очень дорогая приманка, – говорит Климов. – Паровоз – штука дефицитная. Но могут. У них есть повреждённые, которые уже не ходят. Такой поставят, подтопят и бросят.

– И как тогда?

– Тогда смотреть, есть ли под ним путь и куда этот путь ведёт. – Климов пожимает плечами. – Товарищ Сомов, я вам не обещаю, что вас нельзя обмануть. Я вам обещаю, что дёшево вас обмануть будет трудно.

Пока идёт эта беседа, Федя отсутствует.

Я замечаю это не сразу, а когда замечаю, иду искать и нахожу его у землянки оружейников, в компании старшины Зубенко.

Перед ними на ящике разложено: ракетница, шесть патронов разного цвета и мятая жестянка.

– Костенко.

– Я.

– Ты чем занят?

– Сигналами, товарищ старший лейтенант.

Я подхожу.

– Докладывай.

– Докладываю. – Федя берёт патрон левой рукой. – Аварийный сбор. Кто стреляет, чем стреляет, когда стреляет.

– И?

– И оказалось, что у нас три разных мнения.

– Как три?

Федя смотрит на Зубенко. Зубенко вздыхает.

– Товарищ старший лейтенант, – говорит старшина. – Значит, так. По наставлению – одно. Как у нас на Кагуле было – другое. А как тут, на новом месте, до нас делали – третье.

– Конкретно.

– Конкретно: зелёная. – Зубенко поднимает патрон. – У нас перед последним стартом две зелёные означали «полоса свободна», а одиночной сапёр подтверждал приём. А тут зелёная – «сбор у командного пункта».

Я молчу три секунды.

– То есть если сейчас кто-нибудь пустит зелёную, – говорю я, – то одни побегут к КП, а другие станут искать подтверждение свободной полосы.

– Так точно, – говорит Зубенко.

– И давно так?

– С тех пор, как мы сюда пришли. Никто не сверял.

Вот от таких вещей у меня по спине идёт холод сильнее, чем от зенитного огня.

Потому что зенитный огонь я вижу. А это лежит в ящике и ждёт.

– Костенко, ты как обнаружил?

– Я не обнаружил, – говорит Федя. – Я пришёл спросить, сколько патронов мне на борт кладут и какого цвета. А старшина спросил, зачем мне красная. А я сказал, что красная – «вынужденная, ищите здесь». А он говорит: красная – «нападение».

Мы смотрим друг на друга.

– Зубенко.

– Я.

– Сколько времени нужно, чтобы это привести к одному?

– Так это не ко мне, – говорит старшина. – Это приказом надо.

– Приказом и будет. Сейчас вызываем дежурного и получаем единое указание для этой ночи. До этого выдачу по старой памяти прекращаем.

Дежурный приносит действующую таблицу аэродрома и по телефону подтверждает её у Гордеева. Кагульские условные сигналы на новом поле не действуют. Я беру жестянку и переворачиваю её донышком вверх.

– Пиши углём. Три строки. Что означают цвета сегодня – по подтверждённой таблице, с датой смены. Эту жестянку вешаешь у выдачи. Каждый, кто получает патроны, читает вслух.

– Вслух? – Зубенко морщится.

– Вслух, – говорю я. – Мне не надо, чтоб он прочёл. Мне надо, чтоб он услышал собственный голос. Тогда запомнит.

– А если кто из старых заартачится? Скажет, у нас на Кагуле...

– Скажи, что на Кагуле теперь немцы, – говорю я, и получается резче, чем хотел. – И что с тамошним порядком мы уже попрощались.

Зубенко замолкает.

– Извините, – говорю я через секунду. – Не туда сказал. Просто напиши и повесь.

– Есть.

Федя провожает меня до угла.

– Товарищ старший лейтенант.

– Ну?

– Я вот чего думаю. – Он останавливается. – Мы тут четыре дня макет строили, счёт выверяли, реку копали. По секундам считаем.

– И?

– А чуть не убились на ракетнице.

– Угу.

– Это как так выходит?

Я смотрю на него.

Двадцать один год, правое плечо ещё бережёт, лицо в темноте почти не видно, и голос у него сейчас не стрелка, а человека, который первый раз в жизни увидел, как устроена дыра в системе.

– Выходит так, Федя, – говорю я, – что сложное мы проверяем, потому что боимся. А простое не проверяем, потому что оно простое.

– И что с этим делать?

– Записать.

– Куда?

– В тетрадь Литвинова, – говорю я. – Первой строкой: «проверять простое».

Мы расходимся в третьем часу ночи.

Макет остаётся стоять – колышки, верёвки под навесом, бочка на бревне, плоский ящик у канавы. Завтра по нему пройдёт смена Гурова.

Семь огней Климов гасит сам, обходя их по одному, и я вижу, как пятна света исчезают одно за другим, и последним гаснет крайний правый, который был под башней.

– Иванов, – говорит Климов из темноты.

– Да?

– Я вам сегодня больше не нужен?

– Нет.

– Тогда я утром в шесть пойду звонить.

– Идите.

– Курочкин, наверное, спит уже.

– Разбудите.

– Он, наверное, чего-нибудь напутал, – говорит Климов с мрачным удовольствием.

– Наверняка.

– Ну вот и узнаю.

Он уходит, и я слышу, как он идёт по подмёрзшей глине – уже не выбирая, куда ступить.

Я иду к своей землянке.

За четыре дня мы сделали не так уж много, если считать в предметах: сорок метров верёвки, девять ящиков, канава, одна дверь на кабеле, три термоса, одна жестянка с надписью углём и опись из четырнадцати позиций.

А если считать в другом, то вот что у нас теперь есть.

Есть приказ, в котором ограничение поставлено по двум основаниям сразу, и под ним отдельная подпись человека, который умеет их защищать.

Есть станция, которую двенадцать экипажей прошли ногами в темноте и в которой они сначала все до одного ошиблись.

Есть счёт от моста и счёт от элеватора, и есть понимание, что башню видно, а цель нет, и что башня тебе адрес.

Есть условие по ветру, из-за которого моя красивая схема распалась на две задачи, и от этого стала хуже на вид и надёжнее на деле.

Есть чужой инструментальный ящик на четвёртой полке с биркой и распиской, и есть человек, который не отдаст его начальнику.

Есть моторист Мошкин, который сегодня грел руки о горячую миску в половине одиннадцатого.

Есть мальчишка с куриной слепотой, который завтра будет сидеть под колпаком с часами и записывать, кто где свернул.

И есть жестянка у выдачи с тремя строками, написанными углём, которая, может быть, когда-нибудь не даст кому-то выстрелить не тем цветом.

Ни одна из этих вещей не появится в донесении.

В донесении ещё предстоит написать, что удалось поразить и чем подтверждена задержка движения. А всё остальное останется здесь, в мокрой глине между третьей и четвёртой землянкой.

Я останавливаюсь на полпути и оборачиваюсь.

Макет отсюда не виден совсем, только угадывается силуэт бочки на бревне – чёрное на чуть менее чёрном.

Завтра надо будет спросить у Гордеева, есть ли что-нибудь новое по узлу. Что там за движение, что возят, чего ждать.

Пока – ничего. Разведка молчит уже сутки, и это нормально: узел живёт своей жизнью, поезда ходят, Климовы по ту сторону тоже сидят над своими графиками и что-то планируют.

Мы готовы.

Осталось только узнать, к чему именно.