Читать книгу "Командир бомбардировщика – 7"

Глава 3

Разведдонесение приходит за двадцать две минуты до запуска, и приносит его не посыльный, а сам Климов.

Я вижу его издали, от капонира: диспетчер бежит через поле, придерживая под мышкой свою неизменную картонную папку, и бежит он неправильно – грудью вперёд, откинув голову, как бегают люди, которым за сорок и которым лет десять никуда не приходилось спешить. Осеннее поле после дневного дождя держит сапог и не отпускает, и Климов раза два едва не садится в грязь.

– Есть, – выдыхает он, добежав. – Есть движение.

– Спокойно. Отдышитесь.

– Некогда мне отдыхиваться... – Дыхания на последние слоги не хватает; он останавливается, упирается ладонью в колено. Второй рукой протягивает мне бумажку. – Вот. Передали из штаба, а туда с постов.

Читаю при свете фонаря, завёрнутого в синюю тряпку. Строчек три. Наблюдение с перегона: воинский эшелон в движении, паровоз, состав длинный, крытые и платформы, идёт на восток.

Я смотрю не на строчки, а на цифры внизу.

– Время наблюдения – девятнадцать сорок.

– Вот и я о том же, – говорит Климов, разгибаясь.

Сейчас без четверти двадцать один. Час и пять минут назад.

Мы стоим в темноте у хвоста моей машины, вокруг ходят люди с фонарями, за спиной оружейники заканчивают возиться с подвеской, и мне в эту секунду очень хочется, чтобы диспетчер сказал: он будет там-то во столько-то. Я даже знаю, как это делается, – берётся расстояние, делится на скорость, и на бумаге получается красивое число.

– Климов. Когда он войдёт в узел?

Диспетчер снимает кепку, приглаживает жидкие волосы и надевает обратно. Это у него так выглядит раздражение.

– Товарищ старший лейтенант, вы у меня уже третий раз про это спрашиваете, и я вам третий раз отвечу одинаково. Я вам не скажу когда. Я вам скажу вилку.

– Давайте вилку.

Он раскрывает папку прямо на моём планшете, прижимая листы локтем от ветра. На листе у него – та самая схема узла, с которой мы неделю мучились: горловина, приёмные пути, водокачка, ремонтный тупик, обходная ветка. За эту схему я его и вытащил с его станции.

– Смотрите. Если он шёл, как шёл, и его нигде не держали, он у горловины будет... – карандаш касается бумаги, – примерно через двадцать минут после нас. Это раннее. Теперь позднее. Он на перегоне один не бывает. Ему навстречу идут порожние, у них однопутка вот тут и тут, разъезды. Значит, он стоит. Час стоит, два стоит. Я такое видел сотни раз, и не у немцев видел, а у себя.

– То есть он может вообще не прийти в наше время?

– Может. – Климов смотрит на меня снизу вверх. – А может прийти на двадцать минут раньше, чем вы рассчитали, потому что его пропустили вне очереди, раз он воинский. Понимаете, какая штука: у них есть расписание, и оно у них даже, наверное, хорошее. Но расписание – это не то, что едет. Едет поезд.

Я смотрю на схему. Потом на часы.

Час и пять минут давности. Вилка в полтора часа. И у меня в этой вилке – топливо на маршрут, боевую работу и возврат, и ни грамма сверху, потому что с горючим сейчас так, что Плешаков за каждый литр берёт с людей расписку взглядом.

– Сколько вы себе на поиск закладывали? – спрашивает Климов.

– Двенадцать минут над подходами.

– Многовато.

– Знаю. – Я складываю его схему и возвращаю. – Шесть. Шесть минут, и после этого работаем по тому, что есть, а не по тому, чего хотелось бы.

Климов молчит секунду.

– А если за шесть минут не найдёте?

– Тогда бьём горловину без поезда. Горловина никуда не уедет. – Я застёгиваю планшет. – И вот ещё что, Климов. Я эти шесть минут отрезал от поиска, а не от опознания. Это разное. Искать буду меньше. Бомбить по первому, что похоже на состав, не буду и через шесть минут, и через двадцать.

– Так я вам и не предлагал.

– Вы не предлагали. Мне самому предлагается, вот в чём беда.

Он усмехается – первый раз за весь вечер.

– Это профессиональное, – говорит он. – У меня то же самое. Стоит состав, и так хочется его отправить, что начинаешь верить, будто перегон свободен.

– Значит, друг друга и будем тормозить, – говорю я. Климов завязывает папку; мы идём по настилу к близкому стартовому блиндажу.

Гордеев ждёт нас у стартового командного пункта – стоит без плащ-палатки, подняв воротник, и это значит, что он вышел на минуту, а стоит уже двадцать.

– Донесение видел, – говорит он вместо приветствия. – Что думаешь?

– Иду.

– Я не про «идёшь». Я про то, что у тебя час давности и вилка в полтора часа. – Он смотрит на Климова. – Диспетчер, вы ему это объяснили?

– Объяснил, – сухо отвечает Климов. – Он даже понял.

– А мне объясните ещё раз. Я человек военный, я привык, что если сказано «эшелон идёт», то он идёт.

Климов вздыхает и начинает то, что за неделю выучил уже весь полк:

– Товарищ капитан, он и идёт. Только он идёт по живой дороге. У них там однопутка с разъездами. Пропускают по очереди. Воинский пропустят вперёд – придёт раньше. Впереди него застрянет порожняк с дровами – простоит два часа и не тронется, хоть ты стреляй. Я вам сейчас назову точное время – вы по нему построите вылет, а потом придёте ко мне и спросите, где поезд. И я вам честно отвечу: не знаю.

– То есть можно и не найти.

– Можно и не найти, – говорю я.

Гордеев поворачивается ко мне.

– Тогда давай вслух. У меня в штабе завтра спросят, зачем я ночью погнал две машины и горючее, если результата нет. Что я им отвечу?

Вот это – правильный вопрос, и он его задаёт мне заранее, а не после, и за это я ему многое прощаю.

– Ответите так, – говорю я. – Что мы шли не за поездом.

– А за чем?

– За узлом. Поезд – это удача, а не задача. Задача – горловина и вода. Стрелки стоят на месте, они нас не ждут и никуда не уедут. Если эшелон подвернётся – мы его поймаем этим же ударом, потому что ему предстоит пройти выходную горловину. Если не подвернётся – мы всё равно закроем ему выход, и он встанет там, где нас нет.

Гордеев молчит, соображая. У него привычка проговаривать вслух то, с чем согласился.

– То есть ты бьёшь не по составу, а по тому месту, через которое любой состав обязан пройти.

– Именно. Климова неделю за это мучили.

– Меня и сейчас мучают, – говорит Климов.

– Хорошо. – Гордеев вытирает ладонью мокрое лицо. – Тогда последнее. Ты себе поиск урезал?

– Вдвое. Шесть минут.

– Мало.

– Мало, – соглашаюсь я. – Зато после них у меня хватит на два захода вместо одного. А если я буду двенадцать минут ползать над подходами и любоваться, у меня останется один заход, и он же будет последним, и я его буду делать в спешке.

Гордеев смотрит на часы.

– Иди. – И, уже в спину: – Иванов. Если найдёшь и если возьмёшь – не жадничай. Мне нужны обе машины утром, а не красивый доклад.

Я киваю, разворачиваюсь к машине. Мимо оружейников прохожу ещё раз.

Загрузку нам ставил Аркадий вместе со старшим оружейником – три дня назад, при Климове, и спор там был отдельный и долгий: диспетчер объяснял, что стрелочный перевод – штука мелкая и живучая, что по нему нужен не один большой, а несколько средних, и что водокачку, наоборот, одним средним не возьмёшь.

– Подвеска по списку? – спрашиваю.

– По списку, товарищ старший лейтенант. Всё, как штурман расписал. Взрыватели поставлены, я сам ставил.

– Замки?

– Проверены дважды.

Заглядываю в отсек сам, с фонарём. Не потому, что не верю; потому что через час я нажму на это всё, и если что-то не сойдёт, крутиться над узлом с висящим грузом буду не он.

Рябову поправку передаю не сам.

Его машины на дальнем краю, туда идти семь минут по грязи, а у меня этих минут нет. Тимка проходит мимо с часами в чехле, собираясь сверить их в радиорубке. Я окликаю его и прошу перед этим подойти к дежурному телефону. Он останавливается на краю настила, слушает:

– Передаёшь дословно: наблюдение в девятнадцать сорок, час давности, вилка полтора часа. Ищу шесть минут, не двенадцать. Разрыв между нами прежний, семь минут. Пусть подтвердит, что принял, своими словами, а не «понял».

– А если он спросит, что делать, если вы задержитесь?

Хороший вопрос. Тимка их в последнее время задаёт всё чаще, и я это люблю.

– Скажет – задержусь на минуту-две, пусть держит своё время. Он заходит на второе, не на первое. Ему мой сдвиг мешает только тогда, когда я влезу в его семь минут. Если пойму, что влезаю, дам сигнал.

– Если сдвиг помешает ему, передаём отдельно, – повторяет Тимка. – Остальное время прежнее.

Он убегает. На последней проверке Лида уже не поймала у него двоения после работы за приёмником и быстрого перевода взгляда; Тимка всё равно ставит ноги в темноте осторожнее, чем раньше.

Плешаков появляется из-под правой мотогондолы, вытирая руки о тряпку, которая грязнее его рук.

– Готово, – говорит он. – Оба прогреты, я их сам крутил. На малых держат ровно.

– Масло?

– Довёл до положенного уровня. Место для расширения оставил, как положено.

– Спасибо.

– Не за что. – Он смотрит на подвешенные бомбы, потом на меня. – Иванов. Вы там аккуратнее с режимами на высоте. Погода к ночи сырая, обледенения не обещали, но карбюраторы у нас с вами не молодые.

Это у Плешакова высшая форма нежности.

Плешаков забирает фонарь и уходит от крыла. Принятый отсек закрывают; я направляюсь к стремянке.

У стремянки стоит Лида.

Она стоит с кружкой, от которой идёт пар, и я сначала думаю, что это мне, а потом вижу, что кружку она держит двумя руками и греет об неё пальцы, и вообще она тут не по мою душу: за моей спиной, у соседней машины, кто-то из её людей бинтует мотористу палец.

– Замёрзнешь, – говорю я.

– Уже. – Она отрывается от наблюдения за перевязкой у соседней машины и смотрит на меня. – Климов прибегал?

– Прибегал.

– И что? Есть поезд?

– Есть поезд. Час назад был.

Лида кивает и делает глоток. У неё под глазами тени, которых днём не видно, а сейчас, при синем фонаре, видно всё.

– Ужин в два часа, – говорит она. – Для тех, кто вернётся. Я повару сказала – не греть заранее, а начинать, когда с постов дадут, что идут.

– Он опять будет ворчать.

– Он уже отворчал. – Она смотрит на меня поверх кружки. – Нога?

Я выпрямляю правую ногу, разгружая колено, и Лида сразу замечает движение.

– Стоит.

– Я не про «стоит». Я про то, что ты сегодня с утра восемь часов на макете прыгал.

– Лида, мне через десять минут запуск.

– Вот именно поэтому я спрашиваю сейчас, а не через десять минут. Через десять минут ты мне соврёшь красивее.

Мы смотрим друг на друга секунды две, и я сдаюсь.

– К концу маршрута затечёт. Как всегда. Педали держу.

– Вот это ответ. – Она отступает с дороги. – Иди. И передай Костенко, что если он ещё раз полезет в кабину, не застегнув свою лямку, я ему её пришью к куртке.

Федя, к слову, лямку застегнул. Он стоит у нижнего люка и в третий раз перекладывает ракеты – те самые, для аварийного сбора, которые мы условились жечь, если группа рассыплется и придётся собираться над запасной площадкой.

– Сколько?

– Четыре, – говорит он. – Две белых, две красных. Красные в правом кармане, чтоб на ощупь не путать.

– Проверял ракетницу?

– Три раза. – Он опускает голос и застёгивает карман поверх уже убранной ракетницы. – Я знаю, что это глупо.

– Это не глупо. Глупо – это когда проверял один раз и год назад.

Литвинов уже в носу. Когда я подтягиваюсь в свою кабину, он оборачивается – видно только край лица и белое пятно карты.

– Ветер? – спрашиваю.

– Белова дала на высоте двести сорок, двенадцать. У земли слабее и левее.

– Тот же, что на макете разыгрывали?

– Тот же. Она его второй день караулит. – Аркадий поправляет карту под зажимом. – Паша, я одно скажу и замолчу. Час давности – это плохо, но не хуже, чем мы считали три дня назад, когда вообще без поезда шли. Не дёргайся из-за вилки.

– Я и не дёргаюсь.

– Дёргаешься. У тебя голос стал на полтона выше.

Запуск. Левый берёт сразу, правый чуть подумав. Колодки уходят из-под колёс, и вместе с ними уходит всё, что осталось на земле: Климов со своей папкой, кружка Лиды, ворчливый повар, макет из ящиков и верёвок, по которому мы неделю ходили пешком в темноте, считая интервалы между условными сигналами.

Я выруливаю первым. Ведомый первой пары держит назначенный интервал; по радио подтверждает, что идёт за нами. Другая пара останется за Рябовым.

Разбег по мокрому полю тяжёлый, машина долго не хочет отдавать хвост, и я успеваю подумать ту мысль, которую думаю каждый раз и которую никому никогда не скажу: до чего же она всё-таки маленькая и простая, эта машина, и до чего в ней всё зависит от четырёх пар рук.

Потом земля отпускает, и начинается ночь.

Первый час – работа Литвинова и мои ноги.

Идём над облачностью нижнего яруса, которая тянется рваными полями, и в этих разрывах Аркадий выхватывает свои опоры: озеро, потом излучину, потом длинный тёмный клин леса, который на карте выглядит как след от чьего-то ногтя. Каждый раз он молчит, считает, потом называет поправку.

– Три градуса вправо.

– Три вправо.

– Держи минуту.

Я держу. В наушниках шуршит эфир – Тимка слушает своё, у него окно связи через двадцать минут, и до окна он не лезет в передачу, только пишет. Федя внизу время от времени докладывает, что снизу пусто, и это самые скучные слова на свете, и пусть бы они звучали всю войну.

На двадцать второй минуте Тимка открывает своё первое окно.

– Земля слышит, – докладывает он. – Повторитель на месте, отвечает чисто.

– Второй?

– Второй в эфир не лезет. Идёт.

Значит, Рябов держит свои семь минут и своё молчание, и это тоже часть договорённости: до узла мы друг другу не мешаем даже голосом.

– Тимка, – говорю я, чтобы разговором согреть кабину. – Ты у нас третьего дня на разборе про ровные огни толковал. Долго тебя за это ели?

Пауза.

– Ели, – признаётся он. – Сказали, я по книжке говорю.

– По какой книжке?

– Не знаю. Так сказали. Что я, мол, сижу в наушниках и придумываю, как немцы должны воевать.

– А ты откуда взял?

– Из вашего же журнала, – говорит Тимка, и я слышу, что ему приятно, что спросили. – Там за август четыре записи, где кто-то видел «состав», а потом разведка ничего не подтвердила. Я посмотрел, что у них общего. У всех четырёх написано «огни ровной цепью». А в тех двух, где потом подтвердилось, написано по-другому: «редкие искры», «отсветы», «неровно».

– Вот это, Журавлёв, и называется по книжке, – говорит Литвинов из носа. – Только книжку ты написал сам, а они не читали.

– Так я же не утверждаю, что...

– Не утверждай, – перебиваю я. – Ты запомни одну вещь на всю войну: признак – не приговор. Увидишь ровную цепь – не ори «ложные». Скажи «ровно» и предложи проверить. Разница в два слова, а между ними – четыре чужих экипажа, которых зря обозвали слепыми.

– Понял.

Внизу Федя шумно возится.

– Костенко, ты чего гремишь?

– Ноги, – говорит он. – Не чувствую. Сейчас постучу – отпустит.

– Носки шерстяные надел?

– Надел. Две пары.

– Тогда стучи, – разрешаю я. – Только в обшивку не пробей, нам её потом заклёпывать.

– Я аккуратно.

Ночь под нами ровная, чёрная и очень большая. Сверху редкие звёзды в промоинах, внизу – то поле облаков, то чёрный провал. Мотор гудит, машина покачивается на своих невидимых ухабах, и в этой качке я на пару минут остаюсь один с довольно неудобной мыслью.

Мысль такая: то, чем мы сейчас занимаемся, – не подвиг и не приключение, а начало работы, которую придётся делать долго и одинаково. Один узел. Потом другой. Потом опять этот же, потому что его починят. И самое важное сегодня даже не поезд, а то, сможем ли мы к утру внятно рассказать, что именно видели, чтобы завтра третий экипаж не полез повторять наши ошибки.

Я знаю про себя, что такие мысли у меня появляются, когда становится холодно и когда до цели ещё далеко.

– Паша, – говорит Литвинов. – Ты там не спишь?

– Думаю.

– Не думай. Через шесть минут будешь мне нужен весь.

На пятидесятой минуте под нами становится темнее. Земля здесь чужая уже по-настоящему: ни одного огня, ни одной случайной искры, всё вылизано светомаскировкой, как стол перед проверкой.

Глава 4

– Подходим к району, – говорит Литвинов. – По расчёту через одиннадцать минут выхожу на первый ориентир.

– Принял одиннадцать.

И вот тут Тимка говорит:

– Командир. Слева тридцать, ниже нас. Огни.

Поворачиваю голову.

Они там, где их быть не должно, и они прекрасны.

Ровная цепочка жёлтых точек, уходящая в темноту наискось. Штук двенадцать, может, пятнадцать. Идут почти по тому направлению, которое мы ждём от эшелона, и на глаз – вот именно на первый жадный глаз – это и есть состав: паровоз, вагоны, приоткрытые двери теплушек, отсветы на насыпи.

У меня внутри всё встаёт на место с приятным щелчком. Вот он. Пришёл. Климов ошибся в хорошую сторону.

Рука уже кладёт машину в разворот, и я слышу собственный голос:

– Аркадий, бери. Захожу.

– Беру, – отвечает он.

И тут же, через полсекунды, тот же голос, но другой:

– Погоди. Не ложись на боевой.

– Что?

– Погоди, говорю.

Я держу разворот незаконченным и чувствую, как внутри поднимается злость – не на него, а на саму заминку. Каждая секунда сейчас на вес.

– Тимка, – говорит Литвинов, – ты их сколько наблюдаешь?

– С полминуты.

– Правильность видишь?

Пауза.

– Вижу, – говорит Тимка медленно. – Слишком ровно стоят. Интервал одинаковый.

Вот оно, то самое, о чём он третьего дня твердил на разборе и над чем над ним посмеивались: что настоящий состав никогда не бывает аккуратным, что у него в темноте одна щель шире, другая уже, что в середине обязательно тёмный кусок, где ничего не светится, потому что там платформы с накрытым грузом.

– Тимка, – говорю я, – правильность – это один признак. По одному признаку не объявляем.

– Так я и не объявляю, – быстро отвечает он. – Я докладываю признак. Обман я не подтверждаю.

Молодец. Не могу сейчас сказать ему, что молодец, скажу потом.

– Аркадий. Что по карте?

– Держи как идёшь, – говорит Литвинов. – Полторы минуты. Мне нужен контрольный промежуток.

Полторы минуты. Полторы минуты из шести, которые я себе отрезал на весь поиск.

– Держу.

Это очень длинные девяносто секунд. Я веду машину ровно, смотрю вперёд, а глаза сами косят влево, на эту чёртову цепочку, и мозг подсовывает мне удобную мысль: а ну как это он и есть, а ты сейчас отвернёшь, и он уйдёт, и всё зря.

– Тимка, – говорю, чтобы занять себя. – Отсвет на земле есть? Под огнями?

– Не вижу.

– Дым? Искры?

– Не вижу. Ровно горят.

– Хвост состава?

– Не различаю. Туда темно.

– Пятьдесят секунд, – говорит Литвинов.

Считаю про себя. Земля внизу медленно поворачивается. Из облачного разрыва выползает светлая полоса – река, и на реке тот самый изгиб, который у Аркадия отмечен как первый ориентир.

– Есть излучина, – говорит Литвинов. – Хорошо. Тимка, теперь смотри внимательно: огни относительно излучины двигаются?

Тимка молчит секунд десять.

– Нет.

– Точно нет?

– Точно. Крайний левый как стоял против самого колена, так и стоит.

Я чувствую, как у меня холодеет затылок.

Если бы там шёл поезд, за полторы минуты он сместился бы вдоль реки заметно даже с нашей высоты. Он бы поехал. А он стоит – и стоит ровно, всеми пятнадцатью точками сразу.

– Может, он остановился, – говорю я. Говорю сам, вслух, потому что кто-то должен сказать самое неудобное. – Стоит на перегоне и ждёт. Климов ровно про это и предупреждал.

– Может, – соглашается Литвинов. – Тогда второе. Паша, дай мне ещё двадцать секунд этого курса, я замерю подход.

– Даю.

Он там, в носу, сейчас делает свою штурманскую работу, которую я двадцать лет уважаю и которой никогда не умел: берёт направление на огни, привязывает к излучине, к клину леса, ко всему, что видит, и складывает с картой.

– Не сходится, – говорит он наконец.

– Как не сходится?

– А так. У меня по карте от этого колена реки до ближайшего пути – шесть километров и правее. Шесть. А эти огни – в трёх и левее. Там нет дороги, Паша. Там болото и просека.

– Ты уверен?

– Я уверен, что карта у меня трёхлетней давности и что новую ветку они могли положить. – Голос у него сухой. – Но новую ветку за месяц не кладут так, чтобы она шла поперёк болота ровной ниткой с одинаковыми интервалами огней. И на новой ветке в первую же ночь не гоняют воинский эшелон с открытыми фонарями.

Полторы минуты и двадцать секунд. Почти две.

– Отворачиваю, – говорю я.

И отворачиваю.

Это, если честно, самое поганое движение за весь вылет. Я увожу готовую машину с готового курса от цели, которую вижу глазами, ради того, чего не вижу вообще, – и увожу, зная, что за эти две минуты кто-то внизу сидит и радуется, что мы клюнули или не клюнули, и что у меня на поиск остаётся около четырёх минут.

– Тимка, – говорю. – Огни за нами продолжают гореть?

– Горят.

– Следи. Если погаснут сразу все разом – доложишь.

– А если погаснут, это что значит?

– Это значит, что ими кто-то управляет из одного места, – говорю я. – И значит, мы правильно ушли. Но это будет уже сведение на будущее, не на сегодня.

Через минуту он докладывает:

– Не гаснут.

– Понял. Пиши в журнал: цепь ровных огней, координаты по счислению, не совпадает с путём, за полторы минуты не сместилась. Всё, дальше забыли.

Забыть, конечно, не получается. Я ловлю себя на том, что дважды кошусь влево, будто цепочка может вдруг тронуться и доказать мне, что я дурак.

– Аркадий. Где мы и что у нас со временем?

– Мы в районе. Времени у нас четыре минуты поиска вместо шести. Спасибо ложным фонарям.

– Куда смотреть?

Литвинов отвечает не сразу. Я слышу, как он шуршит там картой.

– Слушай, – говорит он. – Я сейчас скажу, а ты не спорь сразу, дослушай. Мы его ищем не по всей линии. Мы его ищем там, где он мог притормозить.

– Разъезды?

– Разъезды и подход к узлу. Смотри: Климов говорил, что перед приёмом состав всегда сбавляет и часто вообще встаёт. Значит, самое вероятное место – не перегон, где он несётся, а последние километры перед горловиной. Там же и скорость малая, и он там дольше всего находится.

– То есть искать у себя под носом.

– То есть искать там, куда мы и так летим. – В его голосе появляется что-то похожее на веселье. – Это, Паша, называется удачное совпадение лени и расчёта.

– Веди.

Мы разворачиваемся на боевой подход и идём по нему медленно – я специально держу поменьше, чтобы у Литвинова было время смотреть, а у Тимки с Федей – шарить глазами по земле.

Земля молчит.

Тридцать секунд. Минута. Полторы. Ничего: тёмные поля, тёмный лес, тёмная нитка насыпи, которую Аркадий узнаёт по тому, как она режет опушку.

– Две минуты осталось, – говорит он.

– Вижу свет! – говорит Тимка. – Внизу справа, движется! Точки, одна за другой!

Я смотрю. Точки действительно движутся – цепочкой, с одинаковой скоростью, и у меня опять на секунду поднимается то самое.

– Аркадий?

– Дорога, – говорит Литвинов, даже не помедлив. – Шоссе. Оно у меня вот здесь, идёт рядом с путями километра четыре, потом отходит.

– Точно дорога?

– Точно. Смотри сам: они идут не по прямой. Их ведёт, как тропинку. Железная дорога так не гнётся на коротком.

– Автоколонна, – говорит Тимка со вздохом. – Опять не наше.

– Наше, – поправляю я. – Просто не сегодняшнее. Запиши: колонна, время, направление. Кому-нибудь пригодится.

– А нам?

– А нам сегодня нельзя. У нас груз расписан под стрелки и под воду, и если я его вывалю на грузовики, завтра здесь пройдёт эшелон, и все наши грузовики окажутся дешёвым удовольствием.

Собственно, это мне сейчас и приходится сказать самому себе, а не Тимке.

– Полторы минуты осталось, – говорит Литвинов.

Я уже начинаю складывать в голове второй вариант – бить горловину без поезда, – и в этот момент Федя говорит:

– Внизу искра. Одна. Слева, примерно... сорок.

– Где?

– Уже нет. Была одна, короткая.

– Аркадий, там что?

– Там насыпь и подход к приёмным. Держи курс.

Мы идём ещё двадцать секунд, и Федя говорит снова, и теперь голос у него другой – тот, который у стрелка появляется, когда он уже не сомневается:

– Есть масса. Тёмная. Длинная. Идёт вдоль насыпи, отсюда вижу край. Не пятно, а продолговатое.

– Движется?

– Кажется, да.

– «Кажется» – плохое слово, – говорю я. – Аркадий, бери отсчёт.

– Взял.

Вот тут я делаю то, что месяц назад сделал бы позже: я снижаюсь. Не героически – метров на четыреста, ровно настолько, чтобы у нижней точки открылся угол.

– Федя, теперь?

– Теперь вижу лучше. Длинная, тёмная, ровная. Есть отдельные... не знаю, как назвать. Бугорки. Как крыши.

– Дым видишь?

Пауза.

– Вижу, – говорит Федя. – Впереди неё, стелется. Не столбом. Полосой назад.

Дым сам по себе ещё ничего не доказывает: и стоящий паровоз ветер укроет шлейфом. Нужен отсчёт относительно земли.

– Аркадий, второй отсчёт.

– Считаю... – Он молчит десять секунд, которые тянутся как минута. – Сместилась. За двадцать пять секунд – на глаз метров двести пятьдесят. То есть под сорок в час, может, меньше.

– Медленно.

– Медленно, – подтверждает он. – Наш расчёт был на шестьдесят. Значит, он либо гружёный тяжело, либо его уже придерживают перед приёмом. И вот теперь, Паша, я тебе скажу главное: он идёт по правому пути. Тому самому, который через приёмные выводит к нашей выходной горловине.

Я ещё секунду держу.

Признаки: продолговатая масса, стелющийся назад дым, смещение за контрольный промежуток, правильный путь, правильное направление, короткая искра до этого. Ни одного из них поодиночке мне бы не хватило. Все вместе – хватает.

– Принимаю опознание, – говорю я. – Это он.

– Принимаю, – эхом отвечает Литвинов.

– Тимка. Окно связи когда?

– Через сорок секунд.

– В окно дай Рябову условный: «первый нашёл, времени хватает». И всё, ни слова больше.

– Понял.

Сорок секунд спустя он передаёт – короткой группой, которую мы утвердили ещё на земле, когда Рябов ворчал, что это ребячество, а Климов сказал, что у железнодорожников половина жизни на таких сигналах и держится.

– Принято, – говорит Тимка через минуту. – Он ответил своим. Держит своё время.

Значит, за спиной у меня, в семи минутах темноты, идёт вторая пара, и её ведущий сейчас точно знает: поезд есть, работать будем по полному варианту, и его насосная остаётся за ним.

– Аркадий. Дистанция до горловины?

– Двенадцать километров. Выходим на боевой через... – он считает, – сто десять секунд. Опоры прежние: излучина, потом светлое пятно пруда, потом дуга пути у переезда. От дуги – тридцать восемь секунд до точки.

– Повтори последнее.

– От дуги у переезда – тридцать восемь секунд.

– Принял тридцать восемь.

Я устраиваюсь. Правая нога уже ноет, но это фоновая, привычная боль, про которую в воздухе можно на время договориться. Машина идёт ровно. Литвинов притих и работает.

– Стрелки. Доклад коротко и по делу. Общего крика про огонь не хочу. Говорите, что именно и откуда.

– Верх чист, – говорит Тимка.

– Низ чист, – говорит Федя.

Излучина проходит под нами. Через сорок секунд слева выплывает светлое пятно – пруд, серебристый в остатке лунного света, и это такой подарок, что мне на секунду делается хорошо.

– Пруд вижу, – говорит Литвинов. – Точно по расчёту. Держи.

Дальше должна быть дуга у переезда.

Дуга не успевает.

Слева и чуть впереди из земли встаёт белый луч.

Он поднимается сразу почти вертикально, потом падает наискось, и тут же рядом с ним поднимается второй – и оба начинают шарить, и шарят они грамотно, разнесённо, накрывая сектор полосами.

– Свет слева, – докладывает Тимка. – Два. Один ближе к нам, второй дальше за путями.

Я не отворачиваю. Пока они шарят, отворачивать – значит помогать: перемена ракурса заметнее ровного хода.

Второй луч проходит в стороне. Первый идёт к нам – медленно, лениво, уверенно.

И цепляет.

Кабину заливает белым. Это как удар по глазам: секунду я вообще ничего не вижу, кроме собственных ресниц, и приборная доска пропадает в сплошном сиянии. Я успеваю подумать очень спокойную мысль – что сейчас по нам начнут работать, – и прежде мысли руки уже делают то, что делали руки Пашки, и то, что делал я тридцать лет: машина валится вправо и вниз, скорость растёт, луч соскальзывает.

Впереди и левее встают первые разрывы – мутные оранжевые кляксы, четыре, потом ещё четыре. Не по нам: по тому месту, где мы были бы, если бы шли как шли.

– Ушли из луча, – говорю. – Тимка, где они?

– Первый прожектор теперь позади нас и левее. Ведёт назад по нашему старому курсу. Второй работает выше.

– Огонь?

– Разрывы левее, отстают.

Хорошо. Дышим.

И только теперь до меня доходит, что я сделал с заходом.

– Аркадий.

В наушниках шорох бумаги и короткий стук; Аркадий возвращает под зажим съехавшую карту. Три секунды молчит.

– Аркадий!

– Слышу, – говорит Литвинов. – Не мешай.

Я закрываю рот.

Я знаю, что у него там сейчас. Он строил заход на цепочке: излучина – пруд – дуга у переезда – тридцать восемь секунд. У него всё было сцеплено, каждая опора держала следующую. А я только что выдернул машину из этой цепочки, ушёл вправо и вниз на неизвестное ему расстояние, и вся его конструкция рассыпалась, как рассыпается стопка карт, если выдернуть нижнюю.

Я сижу и злюсь.

Злюсь не на прожектор – прожектор делал свою работу и делал хорошо. Злюсь на то, что между «поймал луч» и «отвернул» у меня прошла лишняя секунда. Одна. Я знаю, откуда она взялась: я на эту секунду залюбовался, как красиво он идёт. Пятьдесят пять лет – то есть двадцать, сейчас двадцать, – а всё туда же.

– Так, – говорит Литвинов. – Слушай меня и делай ровно то, что говорю. Никакого «примерно туда».

– Слушаю.

– Старую команду забудь совсем. Тридцать восемь секунд от дуги больше не существует, у нас другой курс и другая скорость.

– Забыл.

– Последнее, что я подтверждал глазами, – пруд. Всё, что после него, я тебе насчитал, но не видел. Значит, начинаем от пруда.

– Пруд за спиной.

– Пруд за спиной, но он никуда не делся. Разворачивай влево, шестьдесят градусов, выводи и держи. Мне нужно опять его увидеть. Увижу – построю новый заход по факту.

– А время?

– А времени у нас теперь мало, – говорит он спокойно. – Поэтому давай не будем тратить его на разговоры о времени.

Разворот получается длинным. Внизу шарят лучи, где-то далеко справа лопаются разрывы – бьют по пустому месту, наугад, и это тоже понятно: зенитчики тоже люди и тоже не любят ждать.

– Есть пруд, – говорит наконец Литвинов, и у меня отпускает шея. – Вижу, слева двадцать. Паша, теперь так: ложись на курс, который я дам, и с этой секунды не меняй ни на градус без моей команды или без прямой угрозы. Если снова придётся уклоняться – уклоняйся, но сразу говори, куда и на сколько. Я буду пересчитывать на ходу.

– Понял. Курс.

Он даёт. Я ложусь.

– От пруда до дуги у переезда – пятьдесят пять секунд на этой скорости, – говорит Литвинов. – Дальше от дуги – сорок одна. Я пересчитал под ветер, он у нас теперь под другим углом.

– Принял пятьдесят пять и сорок одну.

– И вот что, – добавляет он. – Если я дуги не увижу – я тебе скажу «не вижу», и мы уйдём на второй заход. Не стану я тебе командовать сброс по счислению над узлом.