Читать книгу "Командир бомбардировщика – 10"

Глава 2

Ведомость сводят третьи сутки, и третьи сутки в ней меняются цифры, потому что люди и машины продолжают приходить.

Я сижу на ящике у кухни – в землянке ещё нет крыши, только накат и слой земли, который сегодня с утра просел от дождя, – и передо мной лежат три листа. На первом люди. На втором техника. На третьем то, что передано на месте: пригодные узлы и запас, которые передали ремонтникам, бочки, слитые местным ремонтникам, остатки постельного и имущество, принятое соседней ремонтной базой по описи.

Люди сошлись.

Это первое, что я проверил, когда приехала наземная колонна: сошлись все, включая тех, кого мы уже считали потерянными на переправе, потому что двое суток о них ничего не было. Их привёз на своей полуторке комендант дороги, и они вылезли из кузова черные, злые и живые.

Ни одного не потеряли.

За этот переход с последней базы, под угрозой налётов на марше – ни одного.

Я знаю цену этой строчки лучше, чем кто бы то ни было на этом поле, потому что в прошлой жизни видел ведомости, где эта строка выглядела иначе. И я знаю вторую вещь, которую ведомость сообщает всякому, кто умеет читать: цена уплачена не мной. Она уплачена Плешаковым, который трое суток жил в кузове и не давал разбирать то, что ещё можно было тащить, Гнатюком с походной кухней и северным порядком смен, дошедшим от Анны Петровны письмом, и восемнадцатилетними шоферами БАО.

– Виктор, – говорю я Зорину, который стоит рядом и ждёт, когда я закончу считать, – по людям всё.

– Сходится?

– Сходится. Теперь скажи мне правду по машинам.

Зорин смотрит на второй лист через моё плечо.

– По бумаге у нас три четверти, – говорит он.

– По бумаге. А по делу?

Он молчит, потому что не хочет говорить это вслух у кухни, где ходят люди. Я складываю три листа в планшет, застёгиваю клапан, и мы отходим к дальнему капониру – вернее, к тому, что сапёры называют капониром, а на деле это обваловка в полметра, которую роют вторые сутки.

Плешаков уже там, складывает инструмент после осмотра магнето. Ждал этого разговора с утра.

– Докладывайте, – говорю я.

– Готовых к боевому вылету сегодня – четыре, – говорит Плешаков. – Завтра будет пять, если привезут свечи. До семи доведём, если не задержат обещанные узлы.

– А по списку у нас?

– До выхода числилось двенадцать, с приданным звеном. На поле выведено девять. Зоринский планер передан соседям; ещё два неисправных остались у ремонтников на прежнем месте. Их в наши прибывшие не пишем.

– Вот и вся арифметика, – говорю я. – Три четверти выведенной техники – это не три четверти боевых вылетов. Это четыре машины сегодня и семь через неделю.

– Двенадцатый вообще не полетит, – добавляет Плешаков мрачно. – Он у меня на перегонном режиме дошёл и больше ничего мне не должен. Из него будет донор.

– Пиши в третий лист.

– У меня в тетради записано. Сейчас перепишу к тебе и дам сверить инженеру.

Мы стоим втроём над разрытой землёй, в которой ещё не пахнет ни бензином, ни маслом, – только сырой глиной. Поле голое до горизонта: полынь, серая от дождя, две уцелевшие лесопосадки вдоль дороги, и всё.

Позади, в километре, строится столовая – четыре столба и брезент.

С первым сводом разобрались ещё в конце августа. До начала сентября подлатали жильё, но готовых к дальнему вылету машин по-прежнему мало.

– Виктор, – говорю я. – Что у тебя с людьми?

Зорин не отвечает сразу, и это уже ответ.

– Плохо, – говорит он наконец. – Не по дисциплине. По голове.

– Говори.

– Вчера Дёмин при всех спросил: мы куда летим дальше – на восток или всё-таки когда-нибудь на запад. – Зорин смотрит в сторону. – Я ему ответил, что мы летим туда, куда приказано. Он сказал: «Есть». И после этого молчал весь вечер.

– Кто ещё?

– Соболь не спрашивает, но у него в экипаже говорят. Гриценко ходит, как в воду опущенный. Пшеничный вчера у меня сидел час и объяснял, почему ночная дальняя работа сейчас не нужна.

– И как объяснял?

– Умно, – говорит Зорин. – Вот в том и дело, что умно.

Их я нахожу через час, и не потому что искал.

На краю поля, там, где рулёжка выходит на грунтовку, стоит перегнанный вчера Ил-4 – тот самый, который Панкратов притащил на одном работающем, а второй заставил работать, и после которого Плешаков сказал: донор. Возле него сидят четверо.

Сидят на пустых ящиках, спиной к самолёту, лицом к западу, и курят.

Запад отсюда – это ровная линия горизонта, над которой стоит муть. В этой мути днём – своя авиация, чужая авиация, дым и отходящие. Вечером оттуда доносится то, чего на слух не спутаешь ни с чем: дальний, ровный, никогда не прекращающийся гул.

– Товарищ командир, – говорит Дёмин и встаёт первым.

Остальные встают следом: Соболь – медленно, как всегда; Гриценко – суетливо, роняя пилотку; Пшеничный не роняет ничего и смотрит прямо.

– Сидите, – говорю я и сажусь на пятый ящик.

Они садятся с подобранными плечами, пряча самокрутки в ладони; Дёмин больше не вытягивает ноги поперёк прохода.

Дёмину двадцать два. Он из-под Полтавы, у него мать и две сестры остались там, где сейчас чужие, и он об этом не говорит никогда, но все знают. Он лучший из наших молодых по технике пилотирования и худший по терпению.

– Ну, – говорю я. – Спрашивайте.

– Что спрашивать, товарищ командир?

– То, что вы спрашивали друг у друга последние трое суток.

Молчание. Потом Дёмин всё-таки говорит – глядя не на меня, а на запад:

– Зачем нам ночь.

– Поясни.

– Мы шестые сутки на новом поле. Вчера ставили землянки, сегодня роем капониры, завтра будем чистить рулёжку. – Он говорит ровно, без истерики, и от этого хуже. – Через неделю мы подготовим дальний вылет. Полетим ночью, за триста километров, положим бомбы на какое-нибудь поле, вернёмся и напишем донесение.

– А днём?

– А днём, – говорит Дёмин, – отсюда до фронта сто с небольшим, и там сейчас наши держат рубеж без прикрытия, и по ним ходят с утра до вечера. И, товарищ командир, я вам честно: я не понимаю, что важнее – наши двенадцать бомб ночью где-то далеко или одна пара, которая днём отогнала бы от пехоты.

– Я подам рапорт, – говорит он после паузы. – В штурмовой. Я туда просился ещё в апреле.

Гриценко смотрит на него испуганно, Соболь – исподлобья, Пшеничный кивает.

– Кто ещё? – спрашиваю я.

– Я, – говорит Пшеничный. – Только не в штурмовой, а в ночные лёгкие. У меня брат там.

Я смотрю на Гриценко. Он крутит пилотку, поднимает глаза и снова опускает. Ответа сейчас не будет; я не вытягиваю его силой.

– Соболь?

Соболь молчит секунд пять.

– Я не буду рапорт, – говорит он наконец. – Но я не понимаю так же, как они.

Вот сейчас мне надо не ошибиться.

В прошлой жизни у меня на этот случай был набор ходов, и все они плохие. Первый: рассказать про стратегию. Двадцатидвухлетний человек, который шесть суток копал землю и смотрел, как немец идёт на восток, слушать про стратегию не будет. Второй: пристыдить. Сказать про долг, про присягу, про «а кто за вас будет». Это вообще хуже всего, потому что они не трусы; они просятся туда, где страшнее.

Третий: показать.

– Рапорты пишите, – говорю я.

Они переглядываются.

– Сегодня напишите и мне отдайте, – говорю я. – Не завтра, не через неделю. Сегодня. Я их приму, зарегистрирую и положу к себе.

– И дадите ход? – спрашивает Дёмин.

– Дам, – говорю я. – Не сегодня. У меня к вам до этого одна работа, и я хочу, чтобы вы её сделали до того, как я пущу бумаги.

– Занятие? – спрашивает Пшеничный, и в голосе у него – вся вежливая усталость человека, которого третий год учат.

– Нет, – говорю я. – Работа. Занятие – это когда я знаю ответ. Здесь ответа не знаю ни я, ни штаб.

Четыре рапорта ложатся ко мне на стол к шести вечера.

Стол – это дверь от разрушенного дома, положенная на два ящика. Лампа – гильза с фитилём, потому что керосинку разбили на марше.

Я читаю все четыре.

У Дёмина – в две строки, зло: «Прошу перевести в штурмовой полк для непосредственного участия в боевых действиях». У Пшеничного – обстоятельно, с обоснованием, с упоминанием брата. У Гриценко – коряво, с помарками, и видно, что он писал, потому что пишут остальные. Четвёртый, от стрелка Кутепова, – вообще без объяснений: «Прошу перевести туда, где стреляют».

Я расписываюсь на каждом в углу, ставлю дату и кладу в жестяную коробку из-под ленты.

Зорин, сидящий напротив со своим списком экипажей, наблюдает за этим молча.

– Ты их пустишь? – спрашивает он.

– Если после операции скажут то же самое – пущу.

– Дёмина жалко.

– Мне их всех жалко, – говорю я. – Но если я сейчас начну держать людей силой, я получу не эскадрилью, а роту недовольных, которые ночью над целью будут думать про свои рапорты.

– А если они уйдут и не вернутся?

– Я не могу выбрать им место гибели и выдать это за заботу, – говорю я. – Виктор, я видел, что делает с человеком отнятый выбор. Он перестаёт быть лётчиком и становится служащим.

На следующее утро я веду их к разведчикам.

Разведывательное хозяйство у нас на новом поле устроено даже лучше, чем наше собственное: у них уже есть землянка с настоящей дверью, стол, две лампы, и главное – сушилка для плёнки, сколоченная из ящиков и куска трубы.

Капитан Гущин, командир разведывательного экипажа, – человек лет тридцати с обожжённой левой щекой и привычкой говорить «не знаю» так, будто это готовый результат.

– Мне сказали, вы придёте с молодёжью, – говорит он. – Я вам выделю час.

– Мне нужно четыре часа.

– У меня нет четырёх.

– У вас есть четыре, – говорю я, – если вы хотите, чтобы через неделю ваши снимки кто-то умел читать не только у вас.

Гущин смотрит на меня, потом на четверых за моей спиной.

– Рябинина! – кричит он в глубину землянки. – Доставай сентябрьские, транспортные.

Техник-лейтенант Рябинина – маленькая, с обмороженными в прошлую зиму пальцами, которые она прячет в рукава, – приносит папку, кладёт на стол и сама садится рядом, потому что ей интересно.

Я разворачиваю перед молодыми чистый лист.

– Задача такая, – говорю я. – К вечеру послезавтра вы приносите мне один день. Не свой – их. Один день снабжения немецкой группировки вот здесь. – Я обвожу карандашом район. – Что у них должно взлететь утром. Что привезти. Что и где выгрузить. И самое главное – какие наземные дела у них не сделаются, если это не прилетит.

– Мы должны угадать? – спрашивает Дёмин.

– Вы должны построить, – говорю я. – Из того, что есть. Где данных нет, вы не выдумываете, а пишете предел: «не менее», «не более», «неизвестно».

– А если в конце получится, что не сделается ничего? – спрашивает Пшеничный, глядя мне в глаза.

– Тогда вы мне это докажете, – говорю я, – и я лично отвезу ваши рапорты в штаб и добавлю от себя, что вы правы.

Пшеничный разжимает пальцы на карандаше и смотрит уже не на меня, а на снимок перед собой. Гущин придвигает ему масштабную линейку.

Первые два часа они работают плохо.

Плохо – потому что ждут, что им скажут, что искать. Гущин раскладывает снимки, Рябинина объясняет масштаб, Дёмин листает быстро и раздражённо, Гриценко переписывает всё подряд в тетрадку, Соболь молчит.

Я сижу в углу и не вмешиваюсь. Это самое трудное, чему я научился здесь: сидеть в углу.

Перелом наступает на третьем часу, и делает его Пшеничный.

– Товарищ капитан, – говорит он Гущину. – А вот эти два снимка одного поля?

– Одного.

– С разницей в сутки?

– С разницей в двое.

Пшеничный кладёт их рядом.

– Тогда я не понимаю, – говорит он. – Вот здесь у них на стоянке стоят восемь машин. Здесь – девять. А вот тут, – он показывает на угол снимка, – у них и там, и там стоят три, и одинаково.

– И что?

– А то, что остальные двигаются, а эти три нет, – говорит Пшеничный. – Двое суток не двигаются.

– Разбитые, – говорит Дёмин.

– Не похоже, – говорит Рябинина, и это первый раз, когда она подаёт голос. – Разбитую они сволакивают с площадки. Эти стоят на месте, около них на обоих снимках техника.

– Значит, они там не стоят, – медленно говорит Соболь. – Они там лежат. Их чинят.

Тишина.

– Пиши, – говорю я из угла, и они вздрагивают, потому что забыли, что я тут.

Дальше идёт быстрее.

К вечеру у них на листе появляются первые связанные вещи.

Утренний вылет транспортной группы происходит с рассветом; на снимках с раннего утра машины уже расставлены попарно у полосы, а не в рассредоточении; значит, их вытаскивали и готовили ночью. Вытаскивали – значит, работали люди, тягачи, и работали при свете, хотя бы при переносном.

– То есть у них ночью на площадке идёт работа, – говорит Пшеничный. – Не охрана. Работа.

– И заправка, – добавляет Соболь. – Они же не могут утром за полчаса залить двадцать машин.

– А откуда заправка?

Вот тут они застревают надолго, и это хорошо, потому что застревать надо самому.

Я вижу, как Дёмин трижды берётся за снимок склада и трижды кладёт обратно. На четвёртый раз он кладёт рядом второй снимок – соседнего поля, в двенадцати километрах.

– Товарищ капитан, – говорит он Гущину. – А тут у них тоже емкости?

– Тут – да.

– А тут? – Он показывает на третье поле.

– А тут я вам ничего сказать не могу, – говорит Гущин ровно. – Там снимали один раз, косо, с большой высоты, и половина закрыта облаком. Я не знаю.

– То есть может быть, а может не быть.

– Именно.

– Тогда пишем: «неизвестно», – говорит Дёмин с явным неудовольствием.

– Пишите, – говорю я. – И это будет самая ценная строчка вашего листа.

– Почему?

– Потому что через неделю кто-нибудь захочет назначить туда удар, а вы ему предъявите «неизвестно» и заставите посмотреть.

Второй день они работают уже сами, без меня; я захожу к ним дважды.

Первый раз – застаю спор.

Спорят Дёмин и Пшеничный, причём так, что Рябинина тихо ушла в дальний угол и делает вид, что перебирает плёнку.

– Горючее! – говорит Дёмин. – Ты пойми: нет бензина – вообще ничего не летит. Ни сегодня, ни завтра.

– Бензин привезут, – говорит Пшеничный. – По железной дороге, автоцистернами, за сутки-двое подтянут с соседнего узла. Он у них не золотой.

– За сутки!

– За сутки, – говорит Пшеничный. – А ремонт ты им за сутки не подтянешь. Мастерская – это люди, станки, подъёмники и запчасти в одном месте. Если у них три машины в ремонте лежат двое суток при живой мастерской, то без мастерской они будут лежать неделю. И следующие пять к ним лягут.

– Это если ты по мастерской попадёшь, – говорит Дёмин. – А по емкостям попасть в десять раз легче, потому что они горят, и попадание видно за двадцать километров.

– Тебе видно или тебе нужно?

Дёмин открывает рот и закрывает.

Вот из-за этой секунды стоило три дня возиться.

– Продолжайте, – говорю я от двери. – К вечеру принесёте оба варианта, с ценой каждого. Не «что лучше», а «что на сколько дней».

Второй раз я захожу поздно, когда у них уже горит вторая лампа и Гущин ушёл спать.

Они сидят над листом, и лист теперь выглядит иначе: это не выписки, а схема с четырьмя колонками – «ночью», «утром», «днём», «без этого не будет».

– Товарищ командир, – говорит Соболь, – можно вопрос не по теме?

– Можно.

– А вот это, – он показывает на четвёртую колонку, – мы же не проверим никогда. Ну, напишем мы, что без утреннего рейса у них где-то на переднем крае не будет снарядов. А как мы узнаем?

– Никак, – говорю я. – Точно – никак. Косвенно – узнаем.

– Как?

– По тому, что они начнут делать, чтобы это восстановить. По тому, откуда они снимут машины. По тому, что через три дня разведка увидит на других полях. Соболь, война – это не арифметика с ответом в конце задачника. Здесь ответ приходит через неделю, кусками и не полностью.

Он думает.

– Тогда получается, – говорит он, – что мы всегда работаем вслепую.

– Нет, – говорю я. – Мы всегда работаем с неполным. Это разные вещи. Слепой не знает, где стена. А мы знаем, где стена, и не знаем, что за ней.

К среде у меня на столе лежит их лист.

Он некрасивый: писали вчетвером разными почерками, с двумя кляксами, с исправлениями. Но в нём есть то, чего не было ни в одной бумаге, которую мне до этого приносил штаб.

В нём есть зависимость.

Утренняя готовность транспортной группы держится на ночной работе: вытаскивание, заправка, мелкий ремонт. Ремонт сосредоточен, потому что рассредоточить мастерскую нельзя. И горючее одного узла, судя по движению автоцистерн, обслуживает не одну стоянку, а несколько.

Под этим – четыре подписи и одна строчка, которую они добавили сами, без моей просьбы: «Данных по третьему полю недостаточно. Требуется доразведка».

– Ну, – говорю я. – Теперь я вам должен показать, зачем это было.

– Мы поняли зачем, – говорит Пшеничный.

– Вы поняли головой. Этого мало.

Учебный вылет мы ставим на ночь со среды на четверг, когда Белова даёт первое сносное окно за неделю.

Задача самая скучная: выйти на учебный ориентир в сорока минутах, отработать точный выход по времени и вернуться. Единственное, что делает её не совсем скучной, – это требование выйти в назначенную минуту, а не «примерно».

Готовится экипаж Соболя: он сам, штурман Гриценко, штатный радист и стрелок Кутепов. В этом учебном вылете я займу нижнее место вместо Кутепова; он останется на земле.

Зорин проверяет порядок выхода и проверяет злобно, как умеет. Он заставляет Гриценко трижды повторить, откуда тот берёт свою поправку, и на третий раз Гриценко начинает путаться и злиться.

– Товарищ старший лейтенант, – говорит он, – я же не первый раз.

– Первый, – говорит Зорин. – На этом поле – первый. И ветер здесь надо заново проверить на первом надёжном ориентире, и посадочных ориентиров у тебя тут два, а не шесть.

Я стою в стороне и не вмешиваюсь, потому что Зорин прав, а ещё потому что моя роль сегодня другая.

– Соболь, – говорю я, когда осмотр закончен. – Я иду с вами.

Он мгновенно напрягается.

– Сяду у стрелка, – говорю я. – Шлемофон воткну. Разговаривать не буду вообще.

– Товарищ командир, – говорит Соболь осторожно, – а если…

– В расчёт и обычные решения не вмешиваюсь. При непосредственной опасности вмешаюсь, как обязан. А ошибки маршрута разбираем после посадки.

– Зачем тогда лететь?

– Чтобы слышать, – говорю я. – Мне нужно услышать, как у вас в кабине принимаются решения. Из землянки этого не слышно.

Кутепов уступает мне своё место с таким лицом, будто его выгоняют из дома. Я устраиваюсь, втыкаю шнур и сразу вспоминаю осенний перегон, когда после травмы колена возвращался на собственной машине пассажиром.

Тогда мне было унизительно.

Сейчас – нет. Разница, оказывается, в том, кто принял решение.

Взлетают они хорошо.

Первые двадцать минут я слушаю образцовый экипаж: доклады короткие, Гриценко даёт курс, Соболь подтверждает, радист из верхней кабины докладывает обстановку. Всё как на разборе.

На двадцать третьей минуте у Гриценко меняется голос.

Он не говорит ничего тревожного. Он просто перестаёт докладывать так же часто, и в паузах слышно, как он там возится.

Проходит ещё три минуты.

– Командир, – говорит он наконец. – Проверь курс.

– На курсе.

– На курсе, но… – Пауза. – Командир, у нас снос больше расчётного. Я его взял по данным метео, а он больше.

– Насколько?

– Сейчас… – Ещё пауза, длинная, и в ней слышно, как шуршит карта. – Градуса на четыре. Может, пять.

– Сколько мы с ним идём?

– Минут семь.

У меня в шлемофоне – их дыхание, и мне до боли в скулах хочется сказать одну фразу. Всего одну: «считай от последнего надёжного, не от расчётного». Гриценко сейчас будет считать от расчётной точки, которой у него уже нет.

Я молчу.

– Значит, мы правее, – говорит Соболь. – Насколько правее?

– Пять на семь минут… – Гриценко считает вслух, и слышно, как он сбивается. – Километра три. Три с половиной.

– Что делаем?

И вот здесь Гриценко делает то, ради чего я сюда залез.

– Командир, дай мне полторы минуты, – говорит он. – Я пересчитаю не от расчётной, а от последнего, что я видел точно. Я видел изгиб балки в двадцать один сорок четыре.

– Даю две, – говорит Соболь. – Держу курс. Считай.

Полторы минуты в кабине никто не говорит ни слова. Я сижу на месте стрелка, смотрю в темноту и чувствую, как у меня отпускает между лопатками.

– Есть, – говорит Гриценко. – Курс левее на шесть. Выход на ориентир будет позже расчётного на три минуты. Три минуты, командир, я их не отыграю без превышения режима.

– И не надо, – говорит Соболь. – Пойдём с опозданием. Я доложу.

На ориентир они выходят с опозданием на две минуты пятьдесят.

Разбор мы делаем сразу после посадки, на стоянке. Дёмин, Пшеничный и Кутепов ждали у рулёжки и подходят к фонарю Зорина.

Зорин начинает с очевидного:

– Ты поправку на снос откуда брал?

– С метеосводки.

– А проверял по чему?

– Не проверял, – говорит Гриценко.

– Вот отсюда и три минуты, – говорит Зорин.

– Стой, – говорю я. – Про три минуты я хочу подробнее. Гриценко, ты думаешь, за что тебя сейчас ругают?

– За снос.

– Нет. Снос ты взял неправильно, это ошибка, за неё в другой раз будешь переделывать расчёт трижды. Ругают тебя не за это.

Он смотрит непонимающе.

– За семь минут, – говорю я. – Ты заметил несоответствие не сразу. Сколько ты сидел с ощущением, что что-то не так, прежде чем сказать вслух?

Гриценко краснеет.

– Минуты три, – говорит он. – Может, четыре.

– Почему молчал?

– Хотел сначала убедиться. Чтобы не сказать ерунду.

– Вот, – говорю я. – Вот это главное сегодня. Дёмин, Пшеничный, Соболь – слушайте. Ошибку в расчёте делает каждый, и её можно исправить. А четыре минуты молчания исправить нельзя: они уже потрачены.

Соболь говорит, глядя в землю:

– Я тоже виноват. Я слышал, что он возится, и не спросил.

– Правильно, что сказал. Теперь считаем дальше. – Я поворачиваюсь к остальным. – Сегодня вы опоздали на три минуты в учебном полёте. Скажите мне: во что это обойдётся, если так же опоздает один экипаж из четырёх, которые должны прийти на три разных площадки в одну и ту же минуту?

Пшеничный отвечает первым, и по его лицу видно, что он понял это не сейчас, а ещё на земле, услышав доклад Соболя о задержке.