Читать книгу "Командир бомбардировщика – 10"

Глава 4

Заявления лежат в жестяной коробке с сентября. Октябрь ушёл на текущие вылеты, ремонты и уточнение разведки; общий удар всё откладывали. Я предлагал пустить рапорты, не дожидаясь его, но авторы оставили их до обещанного разговора. Теперь кончается ноябрь. На каждом есть моя отметка о получении; решения о переводе я пока не подписал.

Четыре бумаги: Дёмин, Пшеничный, Гриценко, Кутепов. Разные просьбы, разные руки. Я храню их у себя до обещанного разговора, чтобы они не пошли по инстанциям раньше решения авторов.

Пшеничный и Дёмин приходят ко мне в землянку в четыре часа дня, когда южная темнота уже лезет из балки наверх и когда я как раз собираюсь на стоянки.

Входят двое, а стучится один – Пшеничный. Второй мнётся сзади.

– Товарищ капитан, разрешите.

– Заходите, дверь не держите, тепло уходит.

Они заходят и встают. У обоих в руках планшеты, у Пшеничного из-под планшета торчит свёрнутая карта, перехваченная резинкой от банки.

Тепла в землянке, надо сказать, немного – печка из бочки прогорела, а нового угля нам привезли двенадцать вёдер на всю базу, и он лежит под охраной, как боеприпас.

– Садитесь.

Они садятся на нары. Пшеничный кладёт карту на стол и разворачивает её, придавив с одного края моей кружкой.

– Вот, – говорит он. – Прошли по вашему заданию. Оба маршрута.

Я смотрю. Карта хорошая. На ней всё, что я просил: отметки времени, места, где сбивались, места, где восстанавливались, три возможные полосы на обратном пути и одна помеченная крестом – с припиской «непригодна, канава поперёк».

– Кто ходил на дальнюю?

– Экипаж Кулиша.

– Не ваш?

– Не наш, – говорит Пшеничный и почему-то краснеет. – Мы его строили, а прошёл он.

– И как?

Пшеничный молчит секунды три.

– Хорошо прошёл, – говорит он. – Товарищ капитан, я, знаете, чего не ожидал? Он прошёл по нашей бумажке. Мы её вечером чертили, а он по ней ночью вышел на точку и вернулся. Чужой человек. Мы с ним до этого и не разговаривали толком.

– И что?

– И то, что мы, оказывается, работали не на себя.

Он говорит это так, будто открыл закон природы. Собственно, он его и открыл.

Дёмин всё это время сидит, глядя в пол. Он младше на год, рыжий, весь в веснушках, которые не сошли даже к ноябрю, и говорить ему труднее.

– Дёмин.

– Я.

– Твоя половина.

Он поднимает голову.

– Товарищ капитан, а можно я не про маршрут?

– Можно.

– Я про удар. – Он трёт колено ладонью. – Вы нам дали разобрать их день. Ну, как у них идёт снабжение. Мы считали трое суток, вы помните, я ещё ругался, что это работа для писарей.

– Помню.

– Так вот. Я теперь знаю, что будет, если мы сядем на их транспортное поле утром. Не «ударим, и они испугаются», а конкретно: у них в этот день не улетит столько-то рейсов, и там, – он машет рукой в сторону, где за двести с лишним километров стоит чужая окружённая группировка, – там столько-то не получат. Я первый раз понимаю, что я делаю, а не куда я лечу.

Он замолкает.

– И?

– И я хочу это доделать, – говорит Дёмин. – Заявление отдайте.

Пшеничный кивает.

– И моё тоже отдайте, товарищ капитан.

Вот тут у меня внутри дёргается очень старая жила. Пятидесятипятилетняя. Потому что я знаю, как это делается: сейчас положено встать, сказать что-нибудь про доверие и родину, пожать руки и пустить по человеку тёплую волну, от которой они выйдут из землянки на голову выше.

Я этого не делаю.

Не потому, что мне не хочется – как раз хочется. А потому, что тёплая волна держится сутки, а потом они попадут в первую же настоящую дрянь и вспомнят не свои слова, а мои. И решат, что их уговорили.

Я достаю из коробки их два заявления и кладу их на стол.

– Забирайте.

Они берут. Дёмин свою сразу сминает.

– Не мни, – говорю я. – Положи в карман.

– Зачем?

– Затем, что уговор был такой: я поддержу перевод после операции, если желание останется. Он в силе. Не потому, что я сомневаюсь в вас сегодня, а потому, что обещание – это обещание.

Пшеничный складывает свою вчетверо и убирает. Дёмин разглаживает смятый лист на колене, не может выровнять угол и прячет как есть.

– Товарищ капитан, – говорит он. – А если мы после операции опять придём?

– Тогда я напишу «поддерживаю» и подпишу.

– И всё?

– И всё.

Он смотрит с недоверием.

– А как же... ну... вы же нас готовили.

– Готовил, – говорю я. – И если ты уйдёшь в штурмовую и там начнёшь считать чужой день перед вылетом, значит, я не зря вас готовил. А если ты останешься тут только потому, что тебе неловко смотреть мне в глаза, – значит, зря.

Дёмин фыркает и тут же делает виноватое лицо.

– Что?

– Да ничего. Просто я думал, вы обрадуетесь.

– Я обрадовался, – говорю я. – Я просто не буду вам этого показывать до конца операции. Потом покажу.

Позже приходят Гриценко и Кутепов. Гриценко просит своё заявление не так уверенно, как Дёмин, но говорит сам: хочет остаться в экипаже Соболя и пройти подготовленный маршрут. Кутепов мнётся у двери, затем добавляет, что его «туда, где стреляют» было со злости; здесь тоже его работа. Я возвращаю обоим бумаги с тем же правом передумать после боя.

Молодые уходят. Карту оставляют, и я долго сижу над ней один, и в этом есть что-то настолько знакомое, что мне становится смешно и тошно одновременно.

Ровно так же в моей прошлой жизни – в годах, которые здесь ещё не наступили, – мне на стол клали планшет с маршрутом, построенным двумя лейтенантами, которых я по именам-то знал через одного, и я говорил «принято» и шёл спать. И это было нормально. Так устроена работа.

А здесь мне двадцать один год, я капитан с сентября, и мне до сих пор физически трудно оторвать взгляд от чужой бумаги и не полететь по ней самому.

Распоряжение приходит через два дня.

Оно приходит не устно на стоянке, как у нас бывает в девяти случаях из десяти, а бумагой, и в этом весь смысл. Ратников кладёт её передо мной и, пока я читаю, стоит рядом и смотрит в сторону.

Подполковник выглядит ещё более усталым, чем на прошлом разборе: под глазами темно, ворот расстёгнут. На этот раз он принёс подписанное распоряжение по предложению, которое мы разбирали вместе.

Я читаю.

«...для выполнения задачи по нарушению работы транспортной авиации противника в районе... на период подготовки и проведения операции подчинить в оперативном отношении... возложить согласование действий на капитана Иванова...»

Дальше – участники: три группы, сформированные из трёх эскадрилий разной принадлежности. Дальше – границы: что я решаю сам, что согласую, чего не имею права трогать вовсе.

– Прочитали?

– Прочитал.

– Теперь прочитайте ещё раз то место, где написано «на период».

Я читаю вслух:

– «На период подготовки и проведения операции».

– Вот, – говорит Ратников. – Это не полк. Это не должность. Это не звание. Это бумага на одну работу, после которой вы снова будете командиром эскадрильи, а Дробышев – командиром своей, и он вам ничего не будет должен.

– Я понял.

– Ни черта вы не поняли, Иванов, – говорит он, и я слышу, что он говорит это без раздражения, а от усталости. – Вы сейчас пойдёте знакомиться и будете думать, что вам дали двух командиров. А вам дали двух командиров, у которых свои начальники, своё хозяйство, свои потери и свои обиды. И у каждого есть вежливый способ ничего не сделать.

– Какой?

– Отсутствие. У него не будет машин, потому что ремонт. У него не будет горючего, потому что не привезли. У него не будет экипажей, потому что медицина. И всё это будет правдой.

– Так что мне делать?

– Выяснить, что придёт на самом деле, – говорит Ратников. – Не по бумаге. И считать только это.

Знакомство занимает два дня и одну поездку.

Капитан Дробышев – однофамилец молодого помощника Курбатова, с которым мы возились на северных занятиях, – сидит от нас в сорока километрах, на поле, которое до войны было колхозным током, а теперь называется аэродромом. Он невысокий, плотный, лет тридцати пяти, с проседью и с той спокойной неторопливостью, которая бывает у людей, давно переставших спорить с обстоятельствами.

Он принимает меня в землянке, где стены обиты досками от ящиков, и первым делом наливает чаю.

– По бумаге у меня семь машин, – говорит он, придвигая мне кружку и раскрывая ведомость. – Я вам сразу скажу правду, чтоб потом не было базара. Семь – на бумаге. Реально сейчас четыре.

– А остальные три?

– Одна без мотора, ждём. Одна после посадки с убранным шасси, там планер править надо, у меня специалистов таких нет. Одна летает, но я её ночью на дальнее не пущу, у неё правый мотор дурной, я ему на дальнем ночном маршруте не доверяю.

– К сроку сколько?

Дробышев думает.

– Пять, – говорит он. – Если мотор придёт – пять. Если не придёт – четыре. Шесть не будет, даже не считайте.

– Считаю четыре, – говорю я.

Он поднимает брови.

– Почему четыре, если я говорю пять?

– Потому что если я посчитаю пять и мотор не придёт, я буду сидеть и придумывать на ходу. А если я посчитаю четыре и придёт пятая – я обрадуюсь.

Дробышев усмехается в кружку.

– Вы, говорят, у себя всех заставляете отдельно писать, что видели, и отдельно, что подумали.

– Заставляю.

– Мне это донесли как жалобу.

– А вы как приняли?

– А я записал себе фамилию, – говорит он. – И, как видите, пригодилось.

Зорин – третий, и с ним мне проще всего и тяжелее всего.

Проще – потому что за год с небольшим он из колючего мальчишки, обвинявшего меня в трусости, вырос в человека, которому можно сказать три слова и уйти. Тяжелее – потому что я его учил, и от этого всё время тянет доучивать.

К этой операции Зорину поручили сборную группу: его звено и три экипажа соседней эскадрильи. Постоянную должность ему этим распоряжением не меняли.

Он ждёт меня у своей машины, в замасленной куртке, с обмороженным в марте и так и не сошедшим пятном на скуле.

– Товарищ капитан.

– Что у тебя реально?

– Шесть бортов, все живые, – говорит он. – Экипажей семь, из них два молодых. Горючее есть на операцию и на один запасной вылет. Бомб – вот тут беда.

– Говори.

– Зажигательных мало. Мне на топливо нужны зажигательные, а у меня их на два захода, и то если не делиться.

– С кем делиться?

– С Дробышевым. Ему тоже хочется.

– Ему на полосу зажигательные не нужны, – говорю я. – Он это знает?

Зорин прячет озябшие пальцы в рукавицы.

– Он это знает. Но он хозяйственный, тянет про запас.

Разговор о том, кому что достанется, мы устраиваем через три дня, и он оказывается самым важным разговором всей подготовки, хотя никто из нас в тот момент этого не понимает.

Собираемся на нашем поле, в штабной землянке. Стол составлен из двух, на нём карта, на карте – три поля.

Три аэродрома, с которых транспортная авиация работает на дальний фронт. Одно – с длинной укатанной полосой, второе – с топливным хозяйством и стоянками, третье – то, которое мы между собой зовём ремонтным: там у них мастерские, ангар, разобранные машины и то, что осталось от чужих самолётов после наших и не наших ударов.

Я начинаю с критерия, и на нём мы застреваем на сорок минут.

– Общая задача формулируется так, – говорю я. – Сорвать утренние вылеты транспортников в одно окно. Не уничтожить аэродромы. Не нанести максимальный ущерб. Сорвать утро.

Дробышев хмурится.

– «Сорвать утро» – это как в отчёте писать?

– В отчёте будете писать, что сделали. А работаем мы на это.

– Почему именно утро? – спрашивает Зорин.

– Потому что они работают волнами и основную массу рейсов делают с рассвета. Дёмин это считал трое суток, у меня его расчёт лежит. Если мы разнесём удары по разным дням, они каждый раз восстановятся к следующему утру и потеряют по чуть-чуть. Если мы попадём в одно утро втроём – они потеряют его целиком.

Дробышев смотрит на карту.

– Одно утро, – повторяет он. – А потом?

– А потом они его восстановят. Я вам не обещаю, что после нас там ничего не полетит. Это не тот случай.

– Тогда зачем?

Вот тут я и говорю то, ради чего всё затевал.

– Затем, что мне не нужны три ваши победы. Мне нужно, чтобы к восьми утра их машины стояли на земле. И поэтому я не буду вам говорить, как бить. Я вам скажу, что мне нужно, а вы мне скажете, чем вы можете это сделать, с вашими людьми и с вашими машинами.

Дробышев переглядывается с Зориным.

– Это, – говорит он осторожно, – довольно необычно.

– Что именно?

– Обычно приходит старший, который на период операции, и объясняет нам, как летать.

– Я не умею летать за вас, – говорю я. – Я не знаю ваших экипажей. Я знаю двух ваших командиров звеньев по фамилиям, и то потому, что читал сводку. Если я сейчас начну рисовать вам заходы, то к утру вы будете выполнять мой план, не веря в него, и в первую же минуту, когда всё пойдёт не так, вы будете ждать моего голоса, а его не будет.

– А его не будет?

– Его не будет, – говорю я. – Именно поэтому я и хочу, чтобы план был ваш.

Дальше начинается работа.

Я задаю всем один и тот же вопрос, и он им сначала не нравится:

– Назовите, что у противника останется возможным после вашего удара.

Дробышев берёт полосу.

– После меня, – говорит он, – у них будет несколько воронок на полосе. Из них половина на краю, потому что я реалист. Ночью они их не засыплют. Утром пригонят людей и технику, и к обеду будет ровное место.

– То есть?

– То есть я даю им несколько часов задержки. Не больше. И вот что важно, – он ведёт пальцем по карте. – Если у них рядом есть грунт, они просто откатятся в сторону и будут взлетать с целины. Смотрите: тут степь. Она у них укатана только в одном месте, но она везде.

– Значит, полоса – самая слабая цель из трёх?

– Полоса – самая заметная цель из трёх, – говорит Дробышев. – И самая слабая, да. Я вам это говорю не чтоб отвертеться, а чтоб вы знали.

– А если бить не полосу?

– Если бы я выбирал сам, я бы бил по стоянкам. Но по стоянкам ночью бить – это надо их сначала найти, а я найду полосу, потому что она длинная и белая. Своих штурманов я знаю.

– Принято. Зорин.

Зорин наклоняется над картой.

– После меня, – говорит он, – у них остаётся горючее в бочках и в бензозаправщиках. Это, между прочим, немало.

– Сколько?

– Не знаю сколько. Но заправить пару машин они смогут, а вот заправить двадцать за час – не смогут. Тут разница не в количестве, а в скорости. У них сейчас налив идёт быстро, из хозяйства. Когда хозяйства нет, они заправляют из бочек, вручную, и это долго. Помните, как у вас в августе сорок первого было на Кагуле?

– Помню.

– Вот. Мы сами зависели от подвозки и скорости заправки. Я про это потом всю весну думал.

– Как ты определяешь свой участок?

Зорин раскладывает три снимка, полученных от разведки.

– По обслуживанию, – говорит он. – Вот тут колея, она натоптана. Сюда ходят, отсюда нет. Вот обвалование, оно свежее, его насыпали в сентябре. Вот тут – он тычет ногтем – подъезд, и он укатан сильнее всех остальных. К складу боеприпасов так не ездят, туда раз в день, а сюда ходят постоянно.

– А свет?

– А свет – отдельно, – говорит Зорин. – Ночью у них стоянки подсвечены, слабо, но есть. Я по этому свету опознаю участок – понимаю, где я вообще нахожусь. Но бить я буду не по свету.

– Почему?

– Потому что свет они гасят за десять секунд, – говорит он, и я слышу в этой фразе свою собственную интонацию и внутренне морщусь. – Я по свету привязываюсь, а работаю по тому, что нашёл до этого: по колее, по обвалованию, по подъезду. Если погасят – я уже знаю, куда класть.

Дробышев смотрит на него с интересом.

– А если не погасят?

– Если не погасят, – говорит Зорин, – я всё равно буду думать, что это приманка, и проверю второй признак. Меня один человек в прошлом году от такого отучил.

Он не смотрит в мою сторону, и правильно делает.

– Ремонтное поле беру я, – говорю я. – И вот тут, товарищи, у меня самая противная цель из трёх.

– Почему? – спрашивает Дробышев. – По мастерским всегда хорошо ложится.

– Ложится хорошо. А результат считать нечем. Что у них осталось возможным после меня? Я вам скажу честно: не знаю. Если я попаду в ангар и в склад узлов, они потеряют возможность чинить неделю, а может быть, три дня, а может быть, у них там пусто и я сожгу пустой сарай. Мне это никто не подтвердит ни завтра, ни послезавтра. Фотоснимок покажет крышу.

– Так зачем тогда идти?

– Затем, что у них там сейчас стоят неисправные машины, – говорю я. – Транспортник, который не летает, – это тот же сорванный рейс, только надолго. И затем, что ремонт – единственная из трёх целей, которую нельзя восстановить к обеду.

Мы сидим над картой ещё час, и к концу этого часа три задачи расходятся окончательно.

Расходятся не только по целям, а по способам, по времени, по высотам, по подходу – потому что у Дробышева четыре машины и один сильный штурман, у Зорина шесть и два молодых экипажа, а у меня – своя эскадрилья и «тринадцатый».

И вот тогда Дробышев задаёт главный вопрос.

– Товарищ капитан. А кто нас связывает?

– В смысле?

– В смысле, кто командует всем этим ночью? Вы?

– Нет.

– Как нет?

– Так нет, – говорю я. – Ночью вами командуете вы. Мной командую я. Зорином – Зорин. Связывает нас критерий и время.

Дробышев откладывает карандаш.

– Ну а если у меня что-то пойдёт не так?

– Тогда вы решите сами.

– А если мне понадобится помощь?

– Помощи не будет, – говорю я. – Вот это надо принять заранее и трезво. Мы будем в трёх разных местах, за десятки километров друг от друга, ночью, каждый на своём горючем. Никто ни к кому не придёт.

В землянке становится тихо.

– Тогда зачем нас вообще собрали вместе? – говорит Дробышев.

– Чтобы мы попали в одно утро, – говорю я. – И чтобы мы знали, кто где, и не приняли друг друга за противника. Вот и вся общность.

Литвинов и оружейники сидят над характером поражения два вечера, и это работа, которую мало кто любит и без которой всё остальное – разговоры.

Старший техник-лейтенант Ясько, наш оружейник, человек тощий, лысеющий, с манерой начинать каждую фразу со слова «значит», раскладывает на столе свои таблицы.

– Значит, по горючему, – говорит он. – Зажигательных у нас на два захода. Это факт. Дальше начинается арифметика: чем мы их дополняем.

– Фугасными, – говорит Зорин.

– Значит, фугасными. И тут вопрос: сотками или крупнее?

– Крупнее.

– А почему крупнее?

Зорин отодвигает снимок, показывая промежуток между ёмкостями.

– Хочу достать под обваловку, – говорит он. – Только боюсь разрядить серию.

– Значит, неправильно, – говорит Ясько с удовольствием. – Вам не воронка нужна, вам нужно вскрыть ёмкость и разбросать содержимое. Вам нужна серия, а не одна яма. Сотками вы накроете площадь, вскроете больше и подожжёте вернее. Крупная у вас одна, и если она ляжет в двадцати метрах – вы её потратили.

Литвинов, слушавший молча, кивает.

– И интервал, – говорит он. – Виктор, интервал в серии посчитаешь с ним, не на глаз.

По полосе спор короче: там нужны воронки, и чем глубже, тем дольше их закапывать, и Дробышев забирает всё крупное, что у нас есть.

По ремонтному полю мы с Литвиновым сидим дольше всех.

– Ангар – это большой сарай, – говорит Литвинов. – У него крыша и стены, и внутри у них всё, ради чего мы идём. Фугасная его разворотит, но пожар даст не она.

– Значит, смешанно.

– Значит, смешанно, и вопрос – в каком порядке. Если передняя машина даст зажигательные, возникший огонь может помочь следующим положить фугасные точнее. Если сначала фугасные – я вскрою крышу и зажигательные попадут внутрь.

– И?

– И я не знаю, – говорит Литвинов честно. – По ремонтному ангару мы уже работали, но такой порядок смешанной серии на этих постройках я не проверял. Я склоняюсь ко второму, но я тебе не буду врать, что это проверено.

– Тогда пиши: решение штурмана, обоснование такое-то, именно этот порядок не проверен.

– Пишу.

Мотористы приходят с другой стороны и портят нам всю красоту.

Плешаков появляется в землянке, когда мы уже почти закончили, садится, слушает пять минут и говорит:

– Сколько подвешиваем?

Ясько называет.

– Не пойдёт.

– Почему?

– Потому что полоса у вас, – говорит Плешаков, – укатанный грунт с неровностями, и она к утру подмерзает буграми. И потому что на нашем поле ночью сейчас минус восемь, а к рассвету минус двенадцать, и моторы будут тянуть лучше, чем в сентябре, – но разбег вы будете делать по этим самым буграм. Я вам дам предел по массе, и вы от него будете плясать, а не наоборот.

– Василий Фомич, у меня цель...

– У тебя цель, а у меня твои люди в конце разбега, – говорит Плешаков. – Предел такой. Хочешь больше – выбрасывай горючее и уменьшай радиус. Твой выбор.

Он кладёт на стол листок с пределами массы, подписанный инженером Верещагиным, и уходит.

Мы сидим и пересчитываем, и в итоге с ремонтного поля уходит одна машина: с полным боекомплектом её нельзя поднять с нашего тока, а с урезанным она не нужна.

Три задачи. Разные цели, разные боекомплекты, разные способы подтверждения.

– И запомните, – говорю я командирам напоследок. – Я не жду от вас трёх одинаковых результатов. У горючего будет виден огонь. У полосы будут воронки, которые увидит только фотоаппарат, и то если разведчик пройдёт. У ремонта может не быть ничего видимого вообще. Если через неделю кто-то скажет, что Зорин работал лучше Дробышева, потому что у Зорина красивее горело, – я эту мысль убью на месте.

Дробышев смотрит на меня и коротко кивает.

– Спасибо, – говорит он.

– За что?

– За то, что сказали это сейчас, а не после.

Репетицию связи мы устраиваем на земле, и она выглядит глупо ровно до той минуты, пока не перестаёт выглядеть глупо.

Три стола в трёх углах большой землянки. За каждым – командир группы и его радист. Посредине – Тимка с часами и тетрадью. У стены – Литвинов с картой. Между столами натянуты на проволоке два полотнища углом, чтобы никто не видел чужих жестов.