Читать книгу "Командир бомбардировщика – 10"

Глава 5

– Правила такие, – объявляет Тимка. – Вы работаете по утверждённым окнам. Вне окна не работаете. Я вам буду подавать то, что вы в это время могли бы услышать. Иногда я вам не подам ничего.

– А это зачем? – спрашивает радист Дробышева.

– А это затем, что в воздухе тебе тоже иногда ничего не подадут.

Первый прогон идёт гладко и потому бесполезно.

Второй я порчу нарочно.

По плану во втором окне моя группа передаёт короткое подтверждение выхода на рубеж. Тимка смотрит на меня, я качаю головой, и он молчит.

Дробышев за своим столом ждёт.

Проходит минута. Две.

– Что у вас? – спрашиваю я из-за простыни.

– Жду, – отвечает он.

– Чего?

– Вашего подтверждения.

– А если его не будет?

Пауза.

– Тогда... – Дробышев явно смотрит на своего радиста. – Тогда я запрошу.

– Запрашивайте.

Он запрашивает. Тимка не отвечает.

– Повторяю запрос, – говорит радист Дробышева.

Тимка молчит.

Проходит ещё три минуты. Я слышу, как за простынёй Дробышев начинает постукивать карандашом по столу.

– Иванов, – не выдерживает он. – Это что, проверка?

– Это работа. Что вы делаете дальше?

– А что я могу сделать? – говорит он, и в голосе у него наконец прорезается раздражение. – Я не знаю, где вы. Я не знаю, вышли вы или вас там уже нет. Я не знаю, изменилось ли что-нибудь в общем замысле.

– Вот, – говорю я. – Вот теперь мы дошли до сути. Сколько вы будете ждать?

– Пока не отвечу себе на вопрос, важно ли мне это.

– Отвечайте.

Он думает.

И то, как он думает, я запоминаю надолго, потому что это, в сущности, весь смысл затеи.

– Мне это не важно, – говорит Дробышев медленно. – Мне... мне вообще не нужно знать, вышли вы или нет. Я не могу вам помочь. Я не могу изменить свою цель. Мне от вашего подтверждения ничего не меняется.

– Тогда зачем вы его ждали?

– По привычке, – говорит он. – Потому что положено знать, где старший.

Мы разбираем это вслух при всех, и Тимка записывает то, к чему мы приходим.

Молчание старшего само по себе не является приказом менять задачу остальных групп. Отсутствие доклада отмечают; готовить поиск по просроченному возвращению будет земля. Каждый командир заранее устанавливает себе предел ожидания – по времени и по тому, меняет ли ожидаемое сообщение хоть что-нибудь в его собственных действиях. Если не меняет – не ждать вовсе.

– И самое главное, – говорю я. – Ни при каких обстоятельствах никто не идёт смотреть, что с соседом.

– Это надо отдельно проговорить? – спрашивает Зорин.

– Отдельно, письменно и под роспись, – говорю я. – Потому что желание слетать посмотреть – самое естественное желание на свете. Особенно у хороших людей.

Третий прогон мы делаем с погодой: Белова сидит рядом и через определённые промежутки подаёт вводные об изменении условий на одном из направлений. Дробышев меняет курс дважды и на второй раз выходит за собственный предел, что немедленно ловит Литвинов.

– Вы сейчас увели группу на двадцать два километра от расчётного, – говорит он. – А у вас на отходе запасная площадка вот тут. Вы её потеряли.

– Я про неё не подумал.

– Значит, думайте сейчас. Здесь это стоит слова. Там будет стоить дороже.

К концу вечера на столе остаётся общая карта, а из землянки уходят три отдельные – каждая со своим маршрутом, своими окнами и своими запасными полями, и ни на одной из них нет ничего лишнего про соседей, кроме одного: где и когда они будут, чтобы не принять своих за чужих.

Плешаков приходит ко мне с ремонтным резервом за три дня до срока, и приходит мрачный.

– Командир, разговор.

– Говори.

– Я разобрал свой запас.

Он выкладывает на стол список. Я читаю и понимаю, почему у него такое лицо.

У Плешакова всю осень лежал под рукой, у нашей стоянки, комплект, который он собирал по крохам с самого севера: цилиндры, поршневая, свечи, магнето, шланги, хомуты, и – отдельной строкой – приспособления, которых на этом фронте не достанешь ни за какие деньги. Съёмники. Ключи. Его футляр с мерительным.

– Ты хочешь, чтобы я это раздал, – говорит он.

– Я хочу, чтобы на площадках, куда наши могут сесть повреждёнными, лежало хоть что-то.

– А если сядет наш «тринадцатый»? Или Мишарин? А у меня тут пусто.

– Тогда будет плохо.

Плешаков молчит.

– Василий Фомич, – говорю я. – Считаем вместе. Вероятность, что повреждённая машина сядет на нашем поле, – какая?

– Небольшая, – нехотя говорит он. – Если она дошла до нашего поля, значит, ей уже не так плохо.

– А вероятность, что кто-то сядет на запасной?

– Высокая, – говорит он. – Особенно у Дробышева. У него отход через голую степь.

– Значит?

– Значит, я должен отвезти своё железо чужим техникам, которых я не знаю, на площадку, где я не был, и надеяться, что они не разворуют его на портсигары.

– Да.

Плешаков берёт список и смотрит на него, как смотрят на телеграмму.

– Мерительный не отдам, – говорит он наконец. – Всё остальное разделю. Мерительный поедет со мной, если я сам туда поеду.

– А ты поедешь?

– А я поеду.

Транспорт я выбиваю у Ратникова – две машины и одну на обратный путь, и всё это стоит двух часов разговоров, потому что бензин у нас на юге теперь дороже уважения.

Один комплект заранее передали на Осиновку воентехнику второго ранга Шаповалу: дюраль, заклёпки, левая стойка и два колеса, ящик номер четыре. Сейчас едем на другую площадку – к Сычёву.

В первой кабине рядом с водителем едет Плешаков, я – в кабине второй машины. На остановках сверяем крепления и меняемся новостями. Пять часов в морозном гуле движков – тоже дорога; на последнем коротком участке пересаживаемся вместе под тент первой машины. Мы едем вдвоём, в кузове между закреплёнными ящиками, и трясёмся по степной дороге, которая ноябрём превратилась в застывшие колеи, твёрдые как кость. Степь вокруг плоская, серо-жёлтая, с полосами снега в бороздах. Ветер бьёт ровно и не кончается.

Площадка оказывается лучше, чем я думал: ровное поле у балки, три землянки, укрытие для машин из соломы и жердей, и – что важнее всего – люди.

Ответственный тут – воентехник первого ранга Сычёв, немолодой, с рыжими усами и руками, которые он всё время вытирает о бедра.

Плешаков выгружает ящики и первые двадцать минут ходит вокруг, как кот по чужому дому.

Я же задаю Сычёву единственный вопрос, который меня интересует:

– Что вы реально можете сделать, если к вам сюда сядет повреждённая машина?

Сычёв чешет усы.

– Смотря что повреждено.

– Не так. Давайте по-другому. Мотор менять можете?

– Могу, – говорит он. – За сутки. Если есть чем поднять.

– А есть чем?

– Треноги нет. Кран за тридцать километров, и он не всегда.

– То есть не можете.

– Могу, – упрямо говорит Сычёв. – Из бревна. Делали. Шесть человек, сутки, и половина суток уйдёт на то, чтобы бревно найти.

– Сваривать можете?

– Нет. Аппарата нет.

– Заклепать пробоину в плоскости?

– Это могу. И лист есть, немного.

– Сколько машин одновременно?

Сычёв смотрит на меня и понимает, к чему я веду.

– Одну, – говорит он. – Честно скажу: одну. Если две сядут, вторая будет ждать.

– Вот это мне и нужно было услышать.

Плешаков к этому времени уже открыл ящики и раскладывает содержимое прямо на разостланном брезенте, и Сычёв невольно подходит.

И тут между ними происходит то, чего я не планировал.

– Это что? – говорит Сычёв, показывая на съёмник.

– Это съёмник.

– Такого не видел.

– Такого нигде не видел, – говорит Плешаков хмуро. – Он один. Я его тебе оставляю.

Сычёв берёт железку, вертит и задерживает её на ладони.

– Оставляешь? Спасибо. Я тебе за него отвечаю.

– Слушай, – говорит он совсем другим тоном. – А там, где под втулку заходить, как лапы поставить, не подскажешь? У нас тут в сентябре мучились.

Полтора часа они сидят на ящиках и разговаривают. Я в этом разговоре не понимаю половины и не вмешиваюсь вовсе.

На обратном пути, уже в темноте, Плешаков говорит:

– Нормальный мужик.

– Отдал бы ему мерительный?

– Нет, – говорит он. – Но я ему показал, как из проволоки сделать щуп на три размера. Это не то же самое, но что-то.

Мы трясёмся по колеям. Под тентом всё равно холодно. На следующей остановке снова рассаживаемся по кабинам; ещё много часов мёрзнуть поверх железа незачем.

– Командир.

– Ну?

– Ты понимаешь, что мы сейчас сделали?

– Что?

– Мы отдали наш запас на случай, которого может не быть, – говорит Плешаков. – И если он не случится, я всю зиму буду локти кусать, что у меня тут нет цилиндров.

– Понимаю.

– И всё равно правильно, – говорит он и замолкает на весь остаток дороги.

Общий ужин командиров устраивает южная кухня, и устраивает без спроса.

На новом поле общей столовой заведует Явдоха Панасовна – женщина огромного роста, с голосом, который слышно от котла до стоянок, и с абсолютной убеждённостью, что все военные – дети, а её дело эту публику кормить.

Она ставит в столовой – длинной землянке с двумя рядами дощатых столов – один стол отдельно и накрывает его чем-то неуставным: кроме каши, на нём стоят две миски квашеной капусты, тёртая тыква с чем-то и чугунок с тушёными бобами.