Читать книгу "Командир бомбардировщика – 10"

Глава 3

– Первые двое разбудят всех, – говорит он. – А третий придёт на уже проснувшийся аэродром.

– И?

– И третьему будет очень плохо, – говорит Пшеничный. – Потому что они успеют.

– Всё, – говорю я. – Разбор окончен. Гриценко, завтра переделаешь расчёт на все три варианта ветра. Не за наказание – за пользу.

Он кивает. Он не выглядит раздавленным, и это ровно то, что мне нужно.

Когда молодые расходятся, Литвинов, который всё это время стоял позади и слушал, говорит:

– Ты заметил, что они уже спорят твоими словами?

– Не моими. Своими.

– Своими, но по твоей схеме.

– Схема не моя, – говорю я. – Схема простая: сначала найди, чего не хватает, потом решай. Её придумали задолго до меня.

В штаб соединения я еду в пятницу, на полуторке, по дороге, которая после дождей превратилась в кашу, и трясусь два часа с листом молодых за пазухой.

В штабе – блиндаж, карта на всю стену, четыре телефона и запах мокрого сукна. Принимает меня подполковник Ратников, оперативный, человек с абсолютно серым от недосыпа лицом.

– Что у вас? – спрашивает он, не отрываясь от карты.

– Я по задаче на дальнее снабжение.

– Задача есть. – Он тычет карандашом. – Вот район. Работать по площадям, ночами, по возможности каждую ночь. У меня записано: воздействие на транспортные перевозки противника.

Вот здесь я не должен сделать ту ошибку, которую делал раз двадцать в прошлой жизни: сказать «это глупость».

– Товарищ подполковник, – говорю я. – Задачу принимаю. У меня просьба, и она не про отмену.

– Говорите.

– Назовите мне признак, по которому через неделю мы с вами поймём, сработало или нет.

Ратников наконец поднимает голову.

– В каком смысле?

– В прямом. Мы отработаем семь ночей по площадям. Сожжём семь боекомплектов и, допустим, не потеряем никого. Через неделю вы меня спросите: результат? Что я вам отвечу? «Бомбили в заданном районе»?

– Обычно так и отвечают.

– Поэтому я и спрашиваю, – говорю я. – Мне нужен признак, который можно проверить. Не для отчёта – для работы. Если признака нет, мы не узнаем, что делаем правильно, и будем повторять любую ерунду хоть месяц.

Ратников кладёт карандаш.

– Вы что-то принесли, – говорит он утвердительно.

Я достаю лист.

Он читает его минут пять, молча, ведя пальцем. На третьей колонке останавливается. На строчке «данных по третьему полю недостаточно» хмыкает.

– Кто писал?

– Два лётчика и два штурмана из моей эскадрильи. Молодые. Часть из них просит перевода: Дёмин в штурмовую, Пшеничный в ночную лёгкую авиацию.

Ратников поднимает брови.

– И вы им дали копаться в снимках?

– Я им дал задачу, на которую у нас с вами нет ответа, – говорю я. – И они за двое суток нашли зависимость. Утренние рейсы держатся на ночной работе. Ремонт сосредоточен и не рассредоточивается. Горючее одного узла обслуживает несколько стоянок.

– Это предположения.

– Это предположения с пределами, – говорю я. – Там, где они не знают, написано «неизвестно». Товарищ подполковник, я не прошу утверждать цель по этому листу. Я прошу доразведку.

Ратников встаёт и идёт к карте.

– Что вы хотите проверить?

– Три вещи. Первое: где у них сосредоточен ремонт. Второе: сколько полей завязано на один склад горючего. Третье: в какие часы ночью у них на площадках идёт работа. Это можно снять ночной съёмкой или установить наблюдением на рассвете.

– И потом?

– И потом я вам принесу не «район», а перечень точек с тем, что будет нарушено, – говорю я. – И вы сможете спросить с меня по этому перечню.

Ратников смотрит на карту. Долго.

– Гущина знаете? – спрашивает он наконец.

– Работали. Молодые уже разбирали с ним эти снимки; знают, чего недостаёт.

– Гущин пойдёт. – Он накрывает трубку одного из телефонов ладонью, но не снимает её и возвращает руку к карте. – Иванов, скажу прямо: у меня наверху требуют вылетов. Не результата – вылетов. Мне отчёт за неделю писать, и в нём должно быть число самолёто-вылетов, а не ваши три колонки.

– Я вам дам вылеты, – говорю я. – У меня всё равно только четыре готовых машины, и больше семи ночей подряд я летать не смогу физически. Но пусть эти вылеты будут туда, где мы потом сможем посмотреть.

– Ваши двадцатидвухлетние пусть готовят материалы для Гущина, – говорит Ратников. – Раз они это читали, пусть и укажут ему, что снимать.

– Есть.

– И, Иванов. – Он останавливает меня у двери. – Если ваш перечень окажется пустышкой, я вас не защищу. У меня не хватит на это ни времени, ни желания.

– Мне защита не нужна, – говорю я. – Мне нужна доразведка.

Задание Гущину пишут они.

Я привожу их к нему в субботу утром и говорю одну фразу:

– Вы читали снимки. Вы знаете, чего в них не хватает. Объясните человеку, который полетит, что снимать.

И ухожу в угол.

Первые десять минут выходит плохо – не потому, что они не знают, а потому, что говорят как на занятии.

– Нам нужно третье поле полностью, – говорит Дёмин. – С высоты, с перекрытием, чтобы видеть оба ангара и площадку.

– Полностью, – повторяет Гущин без выражения. – С какой высоты?

– С той, с какой видно.

– С двух тысяч мне видно всё, и с двух тысяч меня снимут первым же заходом истребителя, – говорит Гущин. – У них там пара дежурит с рассвета, я вчера смотрел сводку. Дальше.

Дёмин замолкает.

– Товарищ капитан, – говорит Пшеничный. – А что вы вообще можете сделать за один проход?

Гущин смотрит на него уже другими глазами.

– Один проход по прямой, – говорит он. – Двенадцать-четырнадцать снимков с перекрытием. Ширина полосы съёмки зависит от высоты. Разворот над целью я делать не буду ни за что, потому что второй заход над аэродромом – это способ не вернуться.

– Значит, один проход и одна линия, – говорит Пшеничный. – Тогда давайте выберем линию так, чтобы она задела то, что важнее всего.

– Вот, – говорит Гущин. – Вот это разговор.

Они склоняются над схемой втроём, и Рябинина двигает им линейку.

– Если идти с юго-запада на северо-восток, – говорит Гущин, – линия ляжет через ангары и площадку, но склад и подъезд останутся за краем.

– А если с запада? – Дёмин кладёт линейку поперёк прежнего маршрута.

– Тогда захвачу подъезд и краем – ангары. И пройду прямо над зениткой, которую они там держат. Мне это не нравится, но я это сделаю, если вы объясните, зачем.

Соболь смотрит на отметку зенитной точки, потом на разведчика.

– Риск понимаю. Но без подъезда мы не отличим ремонт от склада узлов и отправим ночью людей по неподтверждённой цели. Если ремонт – у них должно быть видно, что машины к ангарам заводят и выводят. Колея. Следы разворота. Масляные пятна на площадке.

– Масляные пятна я вам ночью не сниму, – говорит Гущин.

– А днём?

– Днём – сниму. Днём я туда полечу на рассвете, когда у них ещё низкое солнце и всё, что имеет высоту, даёт тень. – Он поворачивается ко мне: – Иванов, вы это специально устроили?

– Что?

– Что они мне объясняют, зачем, а не приказывают, что.

– Специально, – говорю я.

Дальше они пишут заявку, и я не вмешиваюсь ни разу.

В окончательном виде она занимает полстраницы и состоит из трёх пунктов с приоритетом: первое – третье поле, линия с запада, рассвет, низкое солнце; второе – склад на втором поле, направления следов автоцистерн; третье – если останется горючее и не будет перехвата, повторный проход над первым полем, чтобы сравнить с сентябрьским.

Внизу приписка, которую вписывает Гриценко: «Если выполнимо только одно – выполнять первое».

– Вот эта строчка, – говорит Гущин, тыча в неё пальцем, – стоит всей вашей бумаги. Обычно мне пишут пять пунктов и все главные.

– А как вы обычно выбираете? – спрашивает Гриценко.

– Сам, – говорит Гущин. – В воздухе. И потом мне на земле объясняют, что я выбрал неправильно.

Гущин выходит перед рассветом в воскресенье и в понедельник, и во второй раз возвращается с пробоиной в киле и с плёнкой, за которую я готов простить ему всё.

Проявляют до полудня. Печатают до трёх. В четыре мы садимся за стол – я, Литвинов, Гущин, Рябинина и четверо молодых.

– Показываю по порядку, – говорит Гущин. – Поле первое. Стоянки, рассредоточение, полоса. Работа есть, но техники мало.

– Поле второе.

– Вот здесь, – Рябинина двигает снимок, – ёмкости, обвалование, подъезд и следы автоцистерн в три направления.

– В три, – повторяет Дёмин.

– В три, – подтверждает она. – Одно к первому полю, одно к третьему и одно куда-то на юг, туда мы не летали.

– Поле третье, – говорит Гущин и кладёт последний снимок. – И вот это самое интересное.

Все наклоняются.

Третье поле выглядит скучно: полоса, несколько построек, редкие машины.

– Смотрите на постройки, – говорит Рябинина. – Вот эти два ангара. Крыши новые – светлее. Рядом площадка с твёрдым покрытием и следы гусеничного тягача. И вот это.

Она показывает тонким пальцем на тёмное пятно.

– Что это?

– Шлак, – говорит Рябинина. – Или окалина. Я такого на аэродромных снимках не видела ни разу, кроме как у ремонтных.

– То есть мастерская здесь, – говорит Пшеничный.

– То есть признаки постоянного обслуживания здесь, – поправляет Гущин. – А мастерская это или склад узлов, я вам не скажу, потому что внутрь не заглядывал.

Литвинов, до этого молчавший, берёт карандаш.

– Теперь давайте то, что нас интересует больше всего, – говорит он. – Отделим постоянное от временного. Гущин, где у них ложные?

– Вот, – говорит Гущин без паузы. – И вот. Там огни ночью горят исправно и правильно, а днём – вытоптанной травы нет.

– А запасные?

– Вот эта площадка и вот эта. На них ничего не стоит, но они укатаны.

Литвинов сводит всё на одну кальку – тонкими линиями, по своей привычке, – и минут через двадцать поднимает голову.

– Паша, – говорит он. – Нехорошо.

– Говори.

– Оно связано не последовательно, а параллельно, – говорит Литвинов. – Если бы у них было так: склад – потом ремонт – потом стоянка, мы бы вырубили одно звено и всё встало. А у них три поля, и каждое даёт другим что-то своё. Убери склад – они сутки-двое возят автоцистернами с юга. Убери ремонт – они летают на исправных, пока не накопятся неисправные. Убери стоянку – они рассредоточат машины по двум оставшимся.

– То есть одним ударом мы срываем сколько?

– Часть утренних вылетов, – говорит Литвинов. – Не все.

– А чтобы сорвать утро целиком?

Литвинов кладёт карандаш и смотрит на меня.

– Нужно в одну ночь по трём, – говорит он. – Всем трём, с интервалом в пределах часа, чтобы они не успели перебросить людей и тягачи с поля на поле.

За столом становится тихо.

– У нас четыре машины, – говорит Соболь.

– До семи доведём после получения узлов, – говорит Плешаков от двери; он пришёл минут пять назад и стоит, вытирая руки.

– Даже семь, – говорит Литвинов. – На три поля семью машинами – это двум по две, третьему три.

– Мало, – говорит Дёмин.

– Мало, – соглашаюсь я.

И вот тут прежний способ усиления перестаёт мне помогать.

У переправы мы уже работали тремя группами, но на одном участке в восемь километров: к своим пяти машинам добавили одно звено и подготовили всех на одном поле. А здесь три отдельных аэродрома, и каждому нужно достаточно машин, чтобы нарушить его работу, а не только обозначить удар. Не потому, что я хочу больше подчинённых. Потому что у объекта три ноги, и, отрубив одну, ты получаешь хромого, а не лежачего.

Значит, нужны три группы. Значит, нужен кто-то, кто согласует их время. Значит, нужны полномочия, которых у меня нет.

Я смотрю на своих молодых, которые сидят над снимками, и думаю, что месяц назад этого разговора вообще не получилось бы.

– Ладно, – говорю я. – До трёх групп мы ещё дойдём или не дойдём, это решаю не я. А вот что мы точно можем сделать сейчас – это подготовить свою часть так, чтобы она годилась для любого числа групп.

– Как это? – спрашивает Гриценко.

– Так, что маршрут, который вы проложите, должен быть пригоден не только для вас, – говорю я. – Его должен уметь пройти чужой экипаж по вашим указаниям.

– Наш маршрут? – переспрашивает Дёмин.

– Ваш, – говорю я. – Участок от поворотного до цели и запасную полосу для всей группы. Считаете вы четверо. Отвечаете вы четверо. Я приму или не приму.

Они уходят с картами в понедельник вечером и приносят мне вариант во вторник в обед.

Вариант скверный.

Не потому, что глупый, – потому что торопливый. Участок проложен грамотно, поворотные выбраны удачно, а вот запасная полоса выбрана по одному признаку: она ближе всех.

– Почему эта? – спрашиваю я.

– Сорок километров от нашего поворотного на отходе, уже над своей территорией, – говорит Дёмин. – Ближайшая. Если у кого-то повреждения, ему туда двенадцать минут.

– Кто из вас там был?

Молчание.

– Кто-нибудь говорил с БАО, который её обслуживает?

– Нет.

– Идите разговаривайте, – говорю я.

Они возвращаются через сутки, и на этот раз Дёмин начинает первым, причём с непривычным для него выражением лица – смесью злости и азарта.

– Товарищ командир, туда нельзя.

– Поясните.

– Полоса ориентирована так, что заход с нашей стороны – через высокий берег, – говорит Дёмин и разворачивает свой набросок. – Летом там садились, а сейчас у них по краю размыло, и они сами садятся только с обратным курсом. Значит, нам, приходящим с запада, надо делать круг над полем. Ночью, с повреждениями, с чужим стартом.

– Дальше.

– Дальше хуже, – говорит Пшеничный. – Мы спросили про грунт. Он держит, но после дождя – двое суток не держит. У них за последнюю декаду трое суток дождя.

– Вывод?

– Мы её убираем из основных, – говорит Соболь. – Оставляем как «крайний случай, посадка на брюхо, экипаж вывезут».

– А что вместо?

– Вот эта, – говорит Гриценко и кладёт палец. – Семьдесят два километра вместо сорока. Дальше, да. Но заход с нашей стороны прямой, полоса длиннее, покрытие лучше, и, главное, у них есть ночной старт и дежурный связист, мы проверили по телефону.

– Двадцать одна минута вместо двенадцати, – говорю я. – Это девять лишних минут для человека с повреждённой машиной. Вы это понимаете?

– Понимаем, – говорит Дёмин. – Мы поэтому и спорили полдня.

– Кто был за ближнюю?

– Я, – говорит Дёмин. – До тех пор, пока не представил, как я на одном моторе в темноте делаю круг над незнакомым полем, чтобы зайти с обратным курсом.

Я беру их лист.

Внизу, под расчётом, стоят четыре подписи.

– Так, – говорю я. – Принимаю. И вот что я сейчас сделаю. – Я беру карандаш и пишу поверх: «Участок от поворотного до цели и выбор запасного аэродрома – расчёт лётчиков Дёмина, Соболя, штурманов Пшеничного и Гриценко. Утверждаю».

– Зачем фамилии? – спрашивает Гриценко.

– Затем, что по вашему расчёту пойдёт чужой экипаж, – говорю я. – И если он сядет живой, это будет ваша работа. А если не сядет – тоже ваша.

Соболь медленно кивает.

Зорин устраивает проверку в четверг и делает это хитро: он берёт экипаж из соседней эскадрильи, который наших молодых в глаза не видел.

Лётчик Кайдалов – рослый, самоуверенный, из тех, кто заранее знает, что чужие расчёты хуже собственных. Штурман Жданов – постарше, спокойный.

– Задача, – говорит им Зорин. – Учебный маршрут. Работаете по этому описанию и своей карте. Разъяснений авторов до полёта не будет; если описание неоднозначно, не угадывайте. Проверяйте место штатным способом.

Кайдалов читает листок и усмехается.

– Чего тут идти.

Идут они ночью, и я слушаю их выход на земле, у аппарата, вместе с четырьмя авторами, которые за два часа не садятся ни разу.

Всё идёт хорошо до второго поворотного.

– Второй ориентир не наблюдаю, – говорит Кайдалов.

Пауза.

– Наблюдаю, – говорит он через минуту. – Прошёл.

Ещё через восемь минут:

– На контрольную точку не вышел. Нахожусь… южнее, километров на шесть.

Дёмин белеет.

Они выбираются сами: Жданов восстанавливает место по реке, и через двенадцать минут Кайдалов выходит куда надо и заканчивает маршрут.

На земле он подходит к нам, держа наш листок двумя пальцами, как дохлую мышь.

– Кто писал?

– Мы, – говорит Дёмин.

– У вас тут, – говорит Кайдалов, – «второй поворотный – отдельно стоящая роща у изгиба балки». Так вот, товарищ лётчик, там две балки. Рядом. И у обеих изгиб. И у обеих роща.

– На карте одна, – говорит Гриценко.

– На карте одна, – соглашается Жданов спокойно. – А с воздуха ночью – две. Вторая на карте не обозначена, она мелкая. Мы взяли первую попавшуюся и ушли южнее.

Наступает пауза, в которой я очень хочу вмешаться и не вмешиваюсь.

– Ваша ошибка? – спрашивает Кайдалов, глядя на Дёмина сверху вниз.

– Наша, – говорит Дёмин.

Хорошо сказал. Без «но».

– Товарищ Жданов, – говорит Пшеничный, – а как вы их отличили, когда разобрались?

Жданов пожимает плечами.

– По тому, что за правильной через две минуты идёт дорога с насыпью, а за неправильной ничего.

– Вот, – говорит Пшеничный, и я вижу, как у него загораются глаза. – Значит, нельзя писать один признак. Надо писать последовательность.

Они переделывают описание за ночь.

В новом варианте нет «отдельно стоящей рощи». В нём написано так: «после первого поворотного на заданном курсе – балка с рощей; признак подтверждения – через две минуты полёта пересечение дороги с насыпью, идущей поперёк курса; при отсутствии насыпи взята южная балка, довернуть на четыре влево и идти до реки».

То есть они не просто назвали место. Они написали, как проверить, что это оно, и что делать, если это не оно.

Повторная проверка – в субботу, с другим экипажем, потому что Кайдалов, к его чести, сам предложил: «Пусть идут те, кто вообще ничего не слышал».

Идут молча. Проходят участок без единого вопроса. На разборе командир говорит одну фразу:

– Описание нормальное. Насыпь помогла.

Всё.

Четыре человека стоят и смотрят друг на друга, и я вижу на их лицах то, чего не даст никакая моя речь: они только что убедились, что их работа перенесла чужого человека через темноту.

Дёмин ловит меня вечером у столовой. Один.

– Товарищ командир.

– Слушаю.

– Рапорты, – говорит он.

Я жду.

– Вы их… – Он сглатывает. – Вы им дадите ход?

– Дам, – говорю я. – Как обещал. После операции.

– А если мы…

– Дёмин, – говорю я. – Давай я скажу сам, чтобы ты не мучился. Я не собираюсь брать с вас сейчас никакого решения. Ни сейчас, ни завтра. Вы сделали за эту неделю настоящую работу, вам от неё тепло, и вы сейчас в таком состоянии, что готовы сказать «остаёмся». Так вот: не говори.

– Почему?

– Потому что это будет решение под впечатлением, – говорю я. – А мне нужно ваше решение на трезвую голову. Отработаем – тогда и скажете. И если скажете «уходим», я отвезу бумаги лично и напишу на каждой, что вы четверо – готовые специалисты и что мне жаль вас отдавать. Это будет правда.

Дёмин вдавливает каблук в сырую глину. Над нами хлопает брезент столовой.

– Товарищ командир, – говорит он наконец. – А вам не обидно?

– Обидно, – говорю я. – Мне очень обидно, Дёмин. Мы потратили на это время, которого у нас не было, и мне ужасно не хочется, чтобы вы ушли. Но обида – это моё личное дело, а не ваше.

Он стоит ещё секунду и уходит.

Поздно вечером я сижу над картой один.

На столе – их калька с тремя полями, расчёт участка с четырьмя подписями, донесение Гущина и лист, на котором я вторые сутки пытаюсь написать то, чего у меня нет права написать.

Потому что задача уже есть, и она уже понятна, и у неё есть цена в днях и в утренних рейсах, – а решить её эскадрильей из семи машин нельзя. Нужно три группы, поднятые с разных полей в одну ночь, с разницей во времени в пределах часа. Нужен человек, который сведёт их время. Нужен приказ, который я не могу отдать.

Я могу это предложить. И предложить придётся так, чтобы Ратников не увидел в этом просьбу дать мне больше людей.

Я отодвигаю кальку и нахожу под ней письмо: весь вечер оно лежало придавленное картой.

Оно пришло позавчера на прежний адрес полевой почты части. Мария получила мою просьбу из дороги, а теперь прислала новый адрес госпиталя. Оба номера наконец подтверждены письмами, и нам больше не надо угадывать станции.

Мария пишет коротко и по делу, как всегда.

Что госпиталь развернули в школе, что в классах поставили по двенадцать коек и что на стене в одном осталась карта полушарий, которую никто не решается снять.

Что у неё украли валенки и что она из-за этого плакала – не из-за валенок, а просто подвернулось.

Что она получила моё сентябрьское и что не поняла одну фразу, а переспросить долго, поэтому пусть я больше так не пишу.

В конце – три строки, из-за которых я читаю письмо третий раз:

«Ты когда-то спрашивал, не тяжело ли мне писать человеку, которого я плохо знаю. Отвечаю: тяжело было первые полгода. Сейчас нет. Я знаю тебя по тому, что ты делаешь и как рассказываешь. Этого оказалось достаточно, чтобы решать самой».

Я откладываю письмо и беру карандаш.

«Начальнику оперативного отдела. Докладываю: по результатам доразведки установлено…»

Пишу минут сорок. Без прилагательных, с пределами там, где не знаю, и с прямым выводом в конце: удар по одной площадке даёт частичный результат; для срыва утренней работы узла требуется одновременное воздействие по трём полям в пределах часа; сил одной эскадрильи для этого недостаточно.

Ниже приписываю то, за что меня, возможно, выругают:

«Прошу при планировании учесть, что участок маршрута и выбор запасного аэродрома подготовлены экипажами эскадрильи и проверены посторонним экипажем в тренировочной обстановке; расчёт пригоден для использования другими группами».

Перечитываю, ставлю дату и гашу лампу.

За брезентовой стенкой кто-то из молодых смеётся – коротко, не пьяно, просто смеётся, как смеются в двадцать два года, когда за день выспался и поел. Слышно, как хлопают ладонью по столу.

Четыре рапорта лежат в жестяной коробке, в двух шагах от меня, с моей подписью в углу.

Они останутся там, пока их авторы не скажут своего слова. Я его не знаю и, честно говоря, боюсь загадывать.

А над картой висит другое, и от этого не спрячешься: задача, которая уже не помещается в мою эскадрилью, и которую придётся либо отдать кому-то, кто больше меня, либо вырасти до неё самому.

Оба варианта мне не нравятся одинаково.