Текст книги "J"

Я понимающе покивал.

– Что ж, – сказал Джей, – на этом вынужден откланяться.

Было и впрямь уже слишком поздно для бесед на террасе, даже за рюмкой водки и даже по меркам моей широкой русской души, не говоря уж о строгих американских правилах. Согласно последним, гостю давно полагалось поблагодарить хозяев за невиданное им до тех пор гостеприимство и покинуть пределы их частной собственности. Что Джей и сделал, правда, с опозданием на час. У калитки он обернулся и сказал:

– Это было только начало, Майк. Если хочешь услышать продолжение, заходи к нам в пятницу на ланч.

И с улыбкой заговорщика добавил:

– Я же все-таки трахнул ее.

У меня уже не было желания и сил что-либо отвечать Джею, поэтому я просто одобрительно поднял большой палец, мы улыбнулись друг другу и разошлись.

Через несколько секунд, когда я был уже у входной двери и думал только о том, чтобы поскорее лечь в постель, откуда-то из темноты с участка Джея послышалось:

– Правда, только после того, как убил отца.

Я смог уснуть только под утро, а весь следующий день думал, идти мне в полицию прямо сейчас или сначала заручиться диктофонной записью. В пользу последнего говорило хотя бы то, что свидетелей нашего вчерашнего разговора с Джеем не было, рассчитывать на его повторное признание было глупо, а, значит, я, не присягавший на верность стране пребывания, рисковал быть обвиненным во лжи и клевете на добропорядочного американского гражданина.

Рассылка резюме потенциальным работодателям, поездка в Стоун Маунтин и даже «Поправки» Франзена – все было отложено на неопределенный срок. Остаток недели я посвятил дью дилидженс. Прошерстив интернет и архив периодики в окружной публичной библиотеке, а также опросив свидетелей, тетушек – с особым пристрастием, а других соседей Джея и водителя мусоровоза – так, чтобы не вызвать лишних подозрений, я составил досье. Об обстоятельствах смерти Лоуренса Айзексона сообщал лишь один источник, да и то без каких-либо подробностей. В «Вестнике Дикейтора» от 5 января 1975 года был опубликован некролог по «безвременно покинувшему скорбящих родных, коллег и пациентов мужу, отцу и хирургу от Бога». Все дома в округе были построены в последние 15 лет. Естественно, никто из соседей слыхом не слыхивал об отце Джея, зато его самого знали хорошо и считали «мрачным типом» и «тем еще сутяжником». Мусорщик Мойзес оказался единственным, кто имел доступ на территорию поместья на холме, но, похоже, в этой жизни его волновали лишь белки, которых «…развелось до черта, а стрелять не разрешают».

– Вот что за страна?! – твердил он при каждой встрече, стоило мне проявить к нему интерес. – Вот у вас в России возможно такое, что полиция стреляет в людей только за то, что они черные, а этих тварей, которые рвут мусорные мешки, и за ними потом по всей улице приходится говно собирать, не трогает? Куда смотрит Обама? А ведь я налоги плачу!

Я искренне сочувствовал Мойзесу, говорил, что в России такого бардака с белками нет, потому что у нас нормальный президент, но как только я пытался что-то выведать о Джее, в ответ неизменно получал: «Да хрен бы с ним! Ты посмотри, что вокруг творится!»

В общем, к Джею я пришел неподготовленным и решил действовать по обстановке. Дверь мне открыла седая, сухая, немного сутулая женщина с потухшим взглядом, опущенными углами рта, морщинистым лицом и шеей, по которой, я мог бы поклясться, никогда не скатывались рубиновые капли Мерло. Не успели мы друг другу улыбнуться, как откуда-то из глубины дома раздался знакомый голос:

– Это Марго – моя жена. Майк – Марго, Марго – Майк.

Мы прошли в гостиную. Джей сидел в глубоком кожаном кресле у старого камина с таким видом, будто ничего не произошло. На журнальном столике стояла миска с чипсами и бутылка пива. Я сел в свободное кресло. Марго незаметно исчезла.

– А ты молодец, не испугался! Пиво будешь? – Джей достал откуда-то снизу бутылку и протянул мне. Он явно чувствовал себя здесь более уверенно, чем на террасе у тетушек.

– Спасибо. – Я взял бутылку и сделал небольшой глоток.

– Не бойся, не отравленное – усмехнулся он.

– Джей, я просто не совсем понял, ты тогда это серьезно?

– Про отца-то? Для меня сейчас нет ничего важнее этого. Больше сорока лет прошло, как я… как он… а я все не могу успокоиться, понимаешь?

– Я думаю, тебе надо просто пойти в полицию и во всем признаться.

– Все не так, как ты думаешь.

– А как, Джей?

– Это не объяснишь в двух словах. Я был в полиции тогда, сразу после того, как… Они даже не открыли дело – несчастный случай и все! Но я-то знаю, что это я его убил.

– Но почему я?

– Это суд, Майк. Прокурор у меня есть, – он похлопал себя по голове. – Адвокат тоже есть, здесь – он ткнул себя пальцем в грудь. – Мне не хватает только присяжных. Коллеги, знакомые, соседи – все они либо безнадежно тупы и не способны выдавить из себя ни одной собственной мысли, либо просто говнюки, а чаще – два в одном! Стоит тебе отвернуться, как они уже говорят гадости за твоей спиной и прикидывают, как бы тебя поиметь.

– Дай мне немного подумать, Джей.

Он встал, подошел к камину, немного покопался в его закопченных внутренностях, открыл чугунную задвижку на трубе, присел на корточки, чиркнул спичкой и принялся аккуратно разжигать дрова, дуя на пламя и подбрасывая в него щепок из корзины.

– Он что, не газовый? – удивился я.

– Да, такие сейчас редко встретишь, – довольно отозвался Джей. – Ему уже больше ста лет, как и дому. Правда, сейчас я его редко растапливаю: чистить некому. Раньше, когда в доме была прислуга, его топили гораздо чаще.

Пока Джей возился с камином, я, с его разрешения, отправился исследовать дом. Это был ветшающий двухэтажный особняк в редком теперь колониальном стиле, где все – и внешний вид, и внутренняя планировка было подчинено одной главной задаче: произвести впечатление на гостей. Примерный возраст большинства домов в Америке можно определить именно по этому признаку. В современных домах, где во главу угла ставится удобство хозяев, именно их спальня будет самой большой, обязательно – с ванной и гардеробом, часто – с собственной террасой или балконом. В доме старой постройки, даже основательно переделанном, помещения, куда имеют доступ гости, всегда больше по размеру, лучше отделаны и обставлены, чем хозяйские.

Пожалуй, было бы сложно отыскать во всей Атланте лучший пример этой концепции, чем дом Джея. Построенный в конце 19 века на холме, поросшем огромными соснами и магнолиями, когда-то он был доминантой большого поместья, но хлопковый бизнес, ставший основой состояния Шерманов, в новом веке стремительно угасал, и к началу второй мировой главным капиталом семьи стала именно эта земля, купленная когда-то за бесценок ухватистым дедом Дорис. По мере того, как город приближался, она росла в цене, и родители Дорис, а потом и она сама, легко смогли обеспечить себе безбедное существование, отдавая небольшие кусочки фамильного поместья под застройку современными особняками. К моменту моего посещения от «поместья на холме» остался лишь небольшой участок, в центре которого стоял несколько раз перестроенный, но все же сохранивший первоначальный внешний вид и планировку «дом старика Шермана».

Четыре массивных колонны на парадном крыльце были призваны, в первую очередь, вызвать у входящего ассоциации с греческим храмом или Белым домом и лишь затем – поддерживать балкон хозяйской спальни. Поднявшись на крыльцо, пройдя между колоннами и миновав массивные входные двери, гости попадали в холл и замирали, подавленные видом огромной лестницы.

Она служила архитектурным стержнем, на который были нанизаны все остальные помещения дома. Опираясь на мраморный пол деревянными ступенями шириной в половину холла, она взмывала на высоту в два мужских роста и венчалась большой площадкой с окном высотой от пола до потолка второго этажа, выходившим во внутренний двор. От окна в обе стороны расходились узкие, не видимые снизу проходы, ведущие к скромным спальням с низкими потолками и маленькими окнами.

Пока я гадал, стоя у подножия лестницы, что же она мне напоминает больше – внутреннее убранство «Титаника» или дом Скарлетт из «Унесенных ветром», Джей управился с камином.

– Пойдем, покажу кое-что поинтереснее, – раздалось за моей спиной.

Мы прошли через столовую и кухню в гараж. Джей открыл один из шкафов и достал с верхней полки деревянную коробку. Еще до того, как он открыл ее, я знал, что внутри. Как кассир супермаркета по звуку определяет достоинство монет, падающих в ящик, а акустик подлодки, замершей на скате вражеского берега – тип проходящего над ним судна, так и мой мозг безошибочно идентифицировал стук внутри коробки в руках Джея. Так могут звучать только лепестки блесен, причем, не простых, а сделанных вручную.

– Неужели, это они – те самые? – мои глаза бегали с коробки на лицо Джея и обратно. Думаю, со стороны я выглядел как ребенок, которому только что подарили щенка. Если бы в тот момент Джей спросил мое имя, я бы вряд ли ответил, а если бы он протянул мне руку в королевском жесте, я без колебаний обслюнявил бы ее в рабском лобзании, лишь бы мне было позволено увидеть и потрогать каждую из сотни спящих в коробке блесен.

Джей явно упивался моментом:

– Да, те самые, отцовские… – гордо ответил он. – Лет пять назад я выставил их на аукцион, приценился и снял с торгов.

– И? – замер я в нетерпении и, не в силах ждать ответа, закричал: – И?!

– Ну, когда эта старушка окончательно сдохнет, – нарочито спокойно затянул Джей, опершись на капот стоящего рядом пикапа, – думаю прикупить что-нибудь посолиднее. Тебе что больше нравится, БМВ или Мерседес?

– БМВ! Ты хочешь сказать, что они потянут на новую Х5? – воскликнул я, уже копаясь в коробке.

– А по мне, так нет на свете машины лучше 911-го Порше! Ну ладно, хорошего понемногу, пойдем в дом. Что-то меня пучит от этого пива. Ты не против старого доброго скотча?

– Нет, – грустно пробормотал я, провожая взглядом коробку с блеснами.

По пути в большую гостиную с камином Джей по моей просьбе показал остальные комнаты первого этажа. Кроме кухни и столовой со старинной мебелью и стоящей в стеклянных витринах посудой – ровесницей дома, мы прошли через музыкальный салон с черным «Стейнвеем» («Дорис любила поиграть после ланча»), библиотеку со вторым камином, дубовыми панелями и полками до потолка, забитыми энциклопедиями, юридическими справочниками, художественными альбомами, сборниками французских символистов и трудами немецких психологов («Дорис любила почитать перед завтраком»), рабочий кабинет хозяина, рабочий кабинет хозяйки и курительную с баром («Дорис любила пропустить глоточек перед сном»).

– Что ж, спасибо за экскурсию, Джей! И отдельное – за блесны. Отличный дом, дровяной камин, стаканчик виски и мягкое кресло… Что еще нужно человеку для счастья? – сказал я, опускаясь на кожаный трон.

– Кстати, это то самое кресло!

– ???

– Ну в котором я кончил в штаны, глядя на Дорис. Ну что, ты готов?

– Готов. Введите подсудимого.

– Воу-воу, Майк! Для меня это очень серьезно. Пообещай, что дослушаешь до конца!

– Джей, я родился при советах, вырос при бандитах и уехал из страны при зомби-апокалипсисе. Короче, повидал много, еще больше слышал. Так что не переживай, выкладывай, что там у тебя!

– Отлично, – Джей налил нам виски. – Ну вот, значит, сижу я такой в этом кресле, с мокрыми штанами, красный от стыда и злости, и вдруг – бац! – меня осенило.

– Как тогда на рыбалке?

– Ну да. Понимаешь, окончив школу, я, как и большинство моих сверстников «из хороших семей», уже твердо знал, в каком колледже буду учиться в ближайшие четыре года, в какой юридической конторе работать следующие сорок, как будет выглядеть моя жена, сколько у нас будет детей, на машине какой марки и в какую именно школу я буду их возить. Я даже мог с относительной точностью описать то, что найдет в моем холодном желудке патологоанатом и, главное, когда это произойдет. В общем, мне было восемнадцать, через пару месяцев я должен был отправиться в колледж, и именно эти два жарких летних месяца 1970 года были единственным в моей жизни периодом, на который ничего не было запланировано. Я заскучал. Вот тогда-то, в перерывах между грязными мыслями то о Дорис, то о Мэгги, то об обеих одновременно, между бешеными дрочками, прощальными вечеринками со школьными друзьями и выездами на пикник с родителями в моем воспаленном мозгу и начала складываться настоящая, до той поры мне абсолютно неведомая, картина нашего мира. Как паззл. Кстати, у вас в России есть паззлы?

Я посмотрел на него взглядом Шварценеггера из «Терминатора-2» за секунду до того, как тот впервые произнес «I’ll be back!».

– Да хрен вас знает вообще! – воскликнул Джей. – С русскими никогда нельзя быть ни в чем уверенным. В пятидесятых мы тоже думали, что у вас ничего нет, расслабились и курили траву, а в это время Гагарин уже крутился на центрифуге, готовясь к полету, а Сахаров с пассатижами в отмороженных руках где-то на окраине Сибири мастерил бомбу.

– Так в чем твоя картина мира, Джей?

– Все люди – уроды, – он шумно отхлебнул виски из стакана и испытующе посмотрел на меня.

– И все?

– И все, – еще глоток и тот же взгляд.

– Ну знаешь, Джей, если тебя кто-то обидел… Да даже если тебя сплошь окружают подлецы, это не значит, что все люди на земле такие. Ты просто выйди из этого круга, глотни свежего воздуха, и мир изменится. Ну это как… эээ… охранник в тюрьме, например. Его весь день окружают преступники, он к ним привыкает, он готов к любым неожиданностям, он постоянно на стреме. И вот он приходит с работы домой, не может переключиться и начинает доставать жену и детей – подозревать, контролировать. Надо просто переключиться, понимаешь?

– Ты решил вправить мне мозги, Майк? Решил, что мы с тобой выпьем, я поплачу, ты погладишь меня по голове и я успокоюсь? Да брось ты! К черту всю эту психологию и мозгоебство! К черту яйцеголовых философов! К черту попов с их нравоучениями! Все эти пресвитериане, методисты, буддисты и фрейдисты с ницшеанцами – они просто делают бабки! На тебе, на мне, на всех! Ты родился – плати за крещение или обрезание, женился – плати за венчание, помер – плати, чтобы они фальшиво погундосили над твоим трупом! А психологи? Да то же самое! «Доктор, меня никто не любит!» Заплати, лошара, и я послушаю твое нытье!.Так что, Майк, не обижайся, но если бы я хотел снять стресс, я бы пригласил домой не тебя, а двухсотдолларовую шлюху.

– Ок, Джей, я тебя понял, – я уже не скрывал раздражения, – если хочешь поговорить серьезно, будь готов услышать неприятные вещи.

– Вот это уже теплее, – он довольно улыбнулся.

– Сейчас будет горячо, – скопировал я его улыбку. – Ты сказал, что все вокруг уроды.

– Так и есть.

– А сам ты, получается, красавчик…

– Я этого не говорил, Майк. Напротив, себя я считаю уродливее многих.

– А в чем твое уродство, Джей?

– Я ждал именно этого вопроса. Спасибо, Майк! – он поднял стакан выше обычного, уважительно кивнул в мою сторону и выпил. – Надеюсь, ты поможешь мне на него ответить. Но прежде, чем мы вместе препарируем мою черную душонку, позволь объяснить тебе суть моей теории человеческого уродства на ком-то более простом, например, на тебе.

– Валяй, хрен с тобой.

– Итак, как ты уже знаешь, все люди – уроды. Это базис моей теории, аксиома, с которой бессмысленно спорить (ты скоро в этом убедишься), а основная гипотеза такова: Хочешь понять человека – пойми сначала, в чем его уродство, и тогда ты сможешь читать его, как книгу, от начала до самого конца, от выходных данных и оглавления до цены на задней обложке, от зачатия до последнего вздоха. И не просто объяснять его поступки, а предугадывать их, а, значит, – Джей на секунду замер, с пальцем, устремленным в потолок и гитлеровским выражением торжествующего превосходства на лице, – ты сможешь управлять им, как тебе вздумается.

Я не сдержался и хмыкнул в кулак, представив Джея с усиками под носом.

– Так что там с моим уродством?

– Ты блаженный. То есть не осознаешь своего уродства.

– Хм.. Это как? – я посерьезнел.

– Ну начнем с имени. Ты же никакой не Майк, так? Ты придумал себе американское имя, потому что стесняешься своего настоящего, русского.

У меня имелась домашняя заготовка для подобных случаев.

– Ну не то, чтобы стесняюсь… Просто у моего русского имени нет американского аналога, да и звучит оно на английском несколько двусмысленно.

– Как тебя зовут, Майк? – Джей улыбнулся этой своей шутке. – Ну давай, не стесняйся, скажи мне свое имя, Майк.

– Сергей.

– Отличное имя, а что в нем такого двусмысленного? – искренне удивился Джей.

– Ну оно как бы из двух частей – «сэр» и «гей». То есть, мало того, что гей, так еще и сэр, то есть очень уважаемый гей.

– Ахахахаха! – Джей бросил стакан на стол и принялся хохотать, раскачиваясь в кресле. – Я только что открыл в тебе дополнительное уродство, о котором и не подозревал.

– Блин, Джей, хватит ржать! Что еще за уродство?

– Ты скрытый педик! Мало того, что ты хочешь скрыть свое русское происхождение, так еще и боишься, что тебя заподозрят в педерастии! Ахахаха!

– Да ничего подобного! – возмутился я, только добавив Джею повод для шуточек.

– Но вы не переживайте, сэр гей, – он снова согнулся от смеха, – у нас демократическая страна, тут даже однополые браки разрешены с недавних пор.

«Придется придумать что-то получше», – подумал я и налил виски в оба стакана, надеясь, что это остановит поток шуток Джея. Мы выпили.

– Кроме шуток, – сказал Джей, разглядывая лед в стакане, – твое главное уродство в этом и есть. Ты стесняешься быть самим собой, но при этом понятия не имеешь, кто ты на самом деле. Я знаю нескольких русских, кроме тебя – у вас одно и то же уродство. Мне сложно описать это одним словом, но самое близкое – это слово «съежиться». Ты согласен, что русского в любой стране и в любой одежде можно определить по взгляду? Да что там… Готов поспорить, я даже на нудистском пляже легко угадаю, кто русский!

– И что это за взгляд, Джей?

– Это взгляд ребенка, которого часто бьют взрослые. Он все время напряжен, он ждет удара, короче говоря, он «съеживается».

– Ну да, в общем, согласен.

– А знаешь, почему вы такие? Потому что у вас нет свободы. Вы не знаете, что это такое. Вас все имели – цари, те, кто прогнал царей, те, кто прогнал прогнавших царей. Вы не умеете быть самостоятельными, принимать решения, отвечать за них. Самые талантливые из вас научились делать вид, что они свободны, но делать вид, Сергей, и быть свободным – это как дрочить и трахаться.

– Но…

– Что «но»? Ты хочешь сказать, что у вас есть выборы, церкви, газеты и так далее? А я задам тебе только один вопрос: у тебя есть пушка?

– Нет.

– И ты не видишь связи между пушкой и свободой?

– Нет.

– В этом и есть твое уродство. Вы живете наугад. Как животные в цирке. Состроил смешную рожу, повеселил публику – получи сахарок! Управлять вами – проще простого.

– Ну и как, по-твоему, у меня есть шансы стать свободным?

– Вряд ли. Ты как цирковой медведь – на воле погибнешь. Хотя… – Джей задумчиво покрутил виски в стакане и улыбнулся родившейся метафоре. – Ты хотя бы понял, как устроена клетка и смог сбежать. Так что, ты не безнадежен, Майк-Сергей.

– Ну спасибо. И все-таки в твоей теории есть один большой пробел.

Джей напрягся.

– Если все вокруг уроды, значит, никто не может быть счастлив, – торжествующе произнес я, сделав победный глоток.

Джей расслабился и снова сполз вниз по креслу:

– Люди с физическими недостатками – самые счастливые. Им дана возможность видеть, чувствовать, осознавать свое уродство, а, значит, что?

– Что? – нахмурился я.

– Приспосабливаться к нему, учиться жить с ним в согласии. Если изобразить их жизнь в двухмерной системе координат, то это практически всегда – восходящая прямая. Да, точка отсчета лежит в отрицательной зоне, им не повезло с самого начала – дурные гены, несчастный случай или что-то еще, но им не нужно, как тебе, тратить жизнь на осознание своего уродства. Вот Дорис, например…

– А что Дорис? Ты имеешь в виду ее хромоту?

– Конечно! Она же не помешала ей стать счастливой. Жаль, ты не видел ее в молодости. Вот уж кто умел наслаждаться жизнью, так это Дорис. Не знаю как, но она умудрялась получать удовольствие даже будучи парализованной старухой, прикованной к постели. Она… – Джей осекся. – Ее не стало одиннадцать дней назад.

– Мои соболезнования. Теперь понимаю, почему ты не пришел в прошлые выходные.

– Ну да, похороны, хлопоты… Спасибо… Я навещал ее все эти годы дважды в неделю в доме престарелых – тут, неподалеку, – и знаешь, такое впечатление, что это у меня была четвертая стадия рака, а не у нее. Она умирала, но заряжала меня жизнью. Вот ее СМСка последняя, смотри: «Привет, жеребец!» Каждый раз перед моим приходом она заставляла сиделку красить ей губы. А я… В последний раз я сидел рядом с ней, держал ее руку, она шутила, а я плакал. Она была сильнее меня, а отец еще сильнее. Только он знал, чем ее зацепить…

– Что ты имеешь в виду?

– Ну он умел найти подход к таким, как Дорис. Знаешь, что он выкинул на свадьбе? Всем выдал по деревянному бруску с продетым насквозь шнурком. Он неделю их мастерил по ночам, а потом стоял на входе и привязывал к правой ноге каждого гостя. А теперь представь себе сцену: объявляют вальс, жених встает и, хромая, идет к невесте через всю лужайку. Дорис рассказывала мне, что в первые мгновения приняла это за дурную шутку и едва не сбежала, но потом увидела сотню ковыляющих в ритме вальса пар, не смогла сдержать слез и бросилась отцу на шею: ничего более смешного и трогательного одновременно она до тех пор не видела.

– Да, отец твой мужик не промах. Ну а его-то ты к какой категории уродов относишь – блаженных, как я или счастливых, как Дорис?

– Сколько я его помню, он всегда был мудаком – бездушным, жестоким, эгоистичным. Как тогда, на рыбалке… Но перед тем, как он… как я убил его, он стал другим. Он будто снял маску. Тогда я не понимал ничего, а сейчас знаю точно: это все Дорис, она будто расколдовала его. После ее смерти он снится мне каждую ночь. Он берет меня на руки, мы играем, и он улыбается. Как тогда, в тот день…

– Расскажи мне о нем, мне, правда, интересно.

– Одну минуту. – Джей встал и направился к одному из книжных шкафов, расположенных в нишах по обе стороны камина. Порывшись в стопке бумаг, он достал старую фотографию в рамке, вернулся в кресло и протянул ее мне. Фото было сделано в студии. Слева от женщины лет пятидесяти, сидящей на стуле и смотрящей прямо в объектив, положив ей руку на плечо, стоял молодой Джей.

– Узнаешь? – спросил Джей.

– Тебя – да, а вот леди мне не знакома.

– А это не я, – Джей усмехнулся. – Это Зак, мой брат-близнец.

– А женщина?

– Это моя настоящая мать, Майк.

– Подожди, ты же сказал, что она умерла при родах? – я вопросительно посмотрел на Джея.

– Это не я сказал. Это отец мне сказал. И до 22 лет я вообще не знал об их существовании.

– Но зачем он скрывал?

– А вот в этом и было уродство отца! Они с матерью развелись через год после свадьбы и через три месяца после нашего рождения. Он застал ее со своим другом. На суде он отказался от имущественных претензий, но потребовал разделить детей. Суд встал на его сторону. Я остался с отцом, Зак с матерью. Ей было запрещено приближаться к нам. Он молчал об этом 20 лет, Майк!

– Он сам тебе сказал?

– Да, но тогда мне это было не важно. Я был в бешенстве. Не потому, что он скрывал правду. Я был уже достаточно взрослым и, как мужчина, даже сочувствовал ему. Меня взбесило другое. Я вдруг вспомнил ту его фразу, в машине, после того, как меня поранил панцирник – «Зря я тебя взял». Я понял, что он имел в виду не рыбалку. То, что я принимал за строгость, было ненавистью. Все эти 20 сраных лет он кормил меня с ложечки, водил в школу, в кино, на пикник, на футбол и ненавидел. Он жалел, что взял меня у матери, потому что я постоянно напоминал ему о ее измене и его боли.

– А что его заставило рассказать тебе правду?

– Я думаю, дело в Дорис. Я тогда заканчивал колледж, приехал на летние каникулы и офигел. После нескольких лет постоянных размолвок, выяснений отношений, ревнивых скандалов Дорис и уходов отца из дома с хлопанием дверью, я был уверен, что они вот-вот разведутся. Я уже начал мечтать о том, как буду утешать Дорис. Ну, ты понимаешь, о чем я. – Джей показал неприличный жест. – Но мечта рухнула, когда они вместе приехали встречать меня в аэропорту. Всю дорогу до дома они ворковали, как два голубка, будто меня и не было в машине. И после, все дни это была какая-то семейная идиллия – все эти шушукания, ноги под столом, объятия и поцелуйчики, довольное лицо Дорис по утрам – я их просто не узнавал… На следующий день после моего приезда, за обедом, переглянувшись с Дорис, отец вдруг сказал: «Сынок! Нам надо поговорить».

Джей налил себе виски, выпил, подбросил дров в камин и продолжил:

– «Сынок», Майк! До тех пор это слово встречалось в его лексиконе реже, чем метеорит падал в мой чай. А тут, вслед за метеоритом, туда же рухнула еще и комета: «Сынок, – сказал он, – я виноват перед тобой». Я сидел четверть часа с открытым ртом и слушал историю про мать и брата. В конце он протянул мне листок с их адресом. На следующий день, никому ничего не сказав, я уехал в Нью-Джерси.

– Твой отец ведь оттуда? – вспомнил я детали нашего первого разговора.

– Да, он оставил им свой родительский дом. Зак с матерью прожили там вплоть до ее смерти. Я так и не застал ее. Опоздал всего на пару недель…

– Мне жаль, Джей. Ну а брата ты увидел?

Джей, до этого момента подавленный, внезапно оживился.

– Было забавно, – с улыбкой сказал он, глядя на огонь в камине, – когда, недалеко от их дома я зашел в магазин, чтобы купить подарки, продавец узнал меня и назвал Заком.

– А когда вы встретились, у тебя было ощущение, что ты общаешься с самим собой?

– Нет, Майк. По пути туда я готовился к чему-то подобному, вспоминал какие-то истории о мистической связи между близнецами, о том, что они чувствуют друг друга на расстоянии и все такое… Ну ты понимаешь, о чем я?

– Да-да, конечно.

– Так вот, лично я ничего не почувствовал. Зак мне чужой. Они с матерью жили бедно, он рано начал работать, так и не получил образования, не женился. Мы с ним из разных миров. Меня смущала его бедность, его бестактность, хлопания по спине, щипки, все эти «братэлло» и «родная кровь» через слово, но все это было вполне терпимым на фоне другого – того, что я просто не смог вынести – его счастья. Да, при всей своей убогости, он был счастлив, и это чувствовалось сразу. Мы оба выросли с одним из родителей, но он – в любви, а я в ненависти. У него была мать, а я дрочил по углам на свою бесплодную, хромую, сорокалетнюю мачеху. Я презирал себя и еще больше возненавидел отца. Взяв на память лишь эту фотографию, переночевав в гостинице и посетив утром кладбище, я уехал из Нью-Джерси прямо в колледж, не возвращаясь в Атланту. Больше мы с Заком не виделись и не общались, если, конечно, не считать общением его письмо с просьбой «по-братски занять ему пару сотен» и мой чек на тридцатку в качестве ответа.

– Джей, ты сказал, что это было перед тем, как… ну, в общем, перед смертью твоего отца…

– Хочешь узнать, как он умер?

– Ну, если тебе тяжело об этом говорить, то…

– Мне тяжело, но я хочу рассказать. После знакомства с Заком я не хотел видеть отца. Вообще. Но Дорис все время писала мне, звонила и, в конце концов, уговорила приехать к ним на рождество. Лучше б я не соглашался! – подбородок Джея задергался. Он поставил стакан на столик, вытер слезы, несколько раз глубоко вдохнул и продолжил:

– Сынок, у меня для тебя сюрприз! – с порога заявил мне отец. – Бросай вещи и пошли со мной! – он буквально потянул меня в гараж. У самой двери он заставил меня закрыть глаза, затолкал внутрь и торжественно шепнул на ухо: – С Рождеством! Можешь открывать!

В гараже стоял его старый «Мустанг». Он купил его лет пять назад, еще до смены поколений, до того, как первого «Мустанга» в угоду домохозяйкам превратили в дряхлую клячу. Это был не просто «Мустанг», а редкая Shelby Cobra 1969 года с адским мотором V8 и кузовом кабриолет. Мустанг был второй (после блесен) страстью отца и до сих пор он жестко пресекал любые мои посягательства на него. Мне было запрещено даже садиться в него, не говоря уж о самостоятельной поездке куда-нибудь на вечеринку.

Я вопросительно посмотрел на отца, а он радостно – на меня:

– Он твой! Хочешь прокатиться?

Не дождавшись ответа, он сунул мне в руку ключи и пошел открывать ворота. Из взрослого юноши, без пяти минут выпускника колледжа, я превратился в маленького мальчика, даже в двух. Один ликовал, давил на газ и кричал «Да ты только послушай, как он звучит! Да ты только посмотри на весь этот хром! Это же Мустанг! Мой Мустанг!», другой, насупив брови и скрестив руки на груди, ворчал себе под нос: «Он хочет откупиться, Джей! Не смей! Не соглашайся! Вспомни, что он сделал с тобой!» Не помню, как мы выехали на хайвэй… На ста милях в час он сказал:

– Прости меня за все, Джереми!

– Я не Джереми! Я – Джей! – закричал я ему прямо в лицо.

Я смотрел на него, как мне казалось, очень смело и решительно. Я бросил ему вызов. Впервые в жизни. И тут боковым зрением, я заметил впереди грузовик и дернул руль влево. Это был рефлекс. Я фактически подставил его под удар. Я убил его. О! Если бы у меня было еще две секунды, я уверен, что отвернул бы вправо… Потому что через две секунды я уже любил его… Но было поздно – он был мертв.

Потом, в полиции, я сказал, что это я убил его. Но они даже не завели дела…

Мы с Джеем сидели молча около минуты, пока в камине не раздался громкий треск расколовшегося в огне полена. Тогда я посмел нарушить молчание:

– Ты сказал, что вы с Дорис… Ну, что ты ее…

– Мы прожили 16 лет в гражданском браке. Сначала мы просто утешали друг друга, поодиночке было просто не выжить… Потом возникла страсть. Дорис как-то призналась мне, что такого влечения у нее не было даже к нему… А потом мы просто наслаждались жизнью, пока у нее не начался климакс. Мы как раз были в круизе по Европе. Я думаю, она все спланировала заранее. И ту гору в Каннах тоже…

– А что за гора?

– О! Это одно из самых прекрасных мест, в которых я побывал. Не помню, как она называется по-французски, но звучит волшебно. И все там волшебное. Ты будто паришь над лазурным морем, над этим белым городом и все слова – они там просто бесполезны, потому что эти ощущения не описать словами. Дорис знала это, она все спланировала. Пока мы поднимались вверх, она сказала, что мы не сможем жить как раньше, что она написала завещание, подыскала мне невесту, свою двоюродную племянницу, что у нас с Марго обязательно будет двое детей. И в тот момент, когда я собрался ей возразить, мы вышли на скалу, она приложила палец к моим губам, и нам открылся этот вид.