Текст книги "Бересклет"

Фотография

 
Вылетала птичка на секунду,
И осталась, светом залита.
Только все, с кем ездили в Пицунду,
Все за кадром раз и навсегда.
 
 
В кадре только небо, я, и море,
И уходит море в облака,
И торчит одна на всём просторе
Голова у самого буйка.
 

«Много в Пулково дальнего, гулкого…»

 
Много в Пулково дальнего, гулкого,
Даже за душу, знаешь, берёт.
Словно эхо пройдёмся по Пулково,
Постоим у воздушных ворот.
 
 
Много слов на прощание просится,
Так и вертятся на языке.
Да тебе-то которое по сердцу?
Бог с тобою, лети налегке.
 

«По озёрам и рекам…»

 
По озёрам и рекам,
Не сбиваясь с пути,
За варягом и греком
Можно долго грести,
 
 
Мимо пастбищ и пашен,
Старых складов и бань,
Хочешь, – вёслами машешь,
А не хочешь, – табань.
 
 
Есть волнение сада,
Плеск ночных тополей,
Мне уже и не надо
Никаких кораблей.
 
 
К неземному спиною,
И к разлуке лицом
Посиди-ка со мною, —
Тоже станешь гребцом.
 

«Выезжала «Скорая»…»

 
Выезжала «Скорая»
Из двора впотьмах
С именем, которое
На больных губах.
 
 
Я, как валидол, его
Под язык кладу:
Ольга, Оля, долго ли
Одолеть беду?
 
 
Пью по чайной ложечке:
Ольга, Оля, Оль,
И чуть-чуть, немножечко
Отпускает боль.
 
 
Будут ночи имени
Твоего и дни.
Ольга, Оль, спаси меня
Ты и сохрани.
 

«Жаль, что глазами ни разу не встретились, лишь…»

памяти Анатолия Яковлева

 
Жаль, что глазами ни разу не встретились, лишь
По интернету – не дружба, а так, – переписка.
Только казалось порой, что напротив сидишь,
Ловишь слова, и к лицу наклоняешься близко.
 
 
Мысли нахлынули, ночь, сигарета во рту,
Форточка настежь открыта, колышется штора.
Он и живой для меня находился по ту
Сторону, даже не знаю, чего – монитора?
 
 
Не было общих друзей, никаких новостей,
Я и не вспомню сегодня, на что ему сдался.
Женщину очень любил, и до мозга костей
Лириком был.
Бог свидетель, он им и остался.
 

«Этот мирт по тогдашним деньгам за мильон…»

 
Этот мирт по тогдашним деньгам за мильон
Покупал я на рынке Сенном, —
Мы ещё торговали турецким бельём
И духами в подвале одном.
 
 
Мирт сопутствовал нам, как ты помнишь сама,
Став поверх раскладушек и книг,
И при выездах-въездах в другие дома
Он последним влезал в грузовик.
 
 
Но нельзя ничего на свету, на окне,
На цветочной земле удержать,
И, обрубок печальный, он тянется мне
На прощание руку пожать.
 
 
Мы с ним прожили двадцать четыре зимы,
А до этого столько же врозь,
И что брал я на деревце этом взаймы,
Всё вернуть до копейки пришлось.
 

«Блуждая в холодных потёмках…»

 
Блуждая в холодных потёмках,
Со свистом встречая рассвет,
Метёт у столовой позёмка,
И листья взлетают вослед.
 
 
По улицам девушки ходят
На тонких ещё каблуках,
Пьют кофе, машины заводят,
Держа телефоны в руках.
 
 
А тут в коридоре уборка,
И в тусклом больничном дворе
Вдоль зданий котельной и морга
Позёмка метёт в ноябре.
 
 
Тут раньше курить разрешали,
А нынче и этого нет,
И кружатся наши печали,
Как листья, позёмке вослед.
 

«Мелким убористым почерком ровным…»

 
Мелким убористым почерком ровным,
Всякое слово губами шепча,
Нам освещала Наталья Петровна
Дачную жизнь Николай Ильича.
 
 
Или размашистым почерком, прытким,
С южных морей по горячим следам
Дуся и Нина писали открытки,
Нас обнимая, и кланяясь нам.
 
 
Почерк скатился до подписи с датой.
Всё же, домой если поздно приду,
Вижу листочек, тарелкой прижатый —
Лягу, устала; целую и жду.
 

«Чистотел и окопник…»

 
Чистотел и окопник, —
Разве их разберёшь?
Вот и ходишь, как гопник,
Только топчешь и рвёшь.
Белый клевер, и донник,
И багульник, – увы:
Их сжимавший в ладони,
Станешь ниже травы.
Над костями твоими
Зацветёт череда,
И лишайником имя
Зарастёт навсегда.
 

«Ещё шумят берёзы-вольтерьянки…»

 
Ещё шумят берёзы-вольтерьянки
И почвенницы – вечный спор дерев.
Склоняются над судьбами Ульянки,
Стоят, наполовину облетев.
 
 
Осенние, подёрнуты туманом,
Лирические, белые всегда, —
Когда мы отшумим, скажи, – куда нам
Без лирики, и с лирикой – куда?
 
 
Когда во мгле сырой мои вопросы
Все отпадут, как листья октября,
Когда мы облетим, как две берёзы,
Постой со мной – куда мне от тебя?
 

«Не носивший плаща, не соливший еду…»

 
… и странствуй, покуда людей не увидишь,
Моря не знающих, пищи своей никогда не солящих…
 

Гомер

 
Не носивший плаща, не соливший еду,
Никогда не мечтавший о море,
Я скопил на земле три могилы в цвету,
И отправлюсь в четвёртую вскоре.
 
 
Будет имя забыто моё и труды,
Но высокой судьбою отмечен,
Я на зов кочевой, незнакомой звезды
Выйду к ветхим воротам под вечер.
 
 
На заросшей тропе повстречаюсь тому,
Кто скитаться устал до упаду,
И весло, как предсказано было, приму
На плече у него за лопату.
 
 
И тогда круторогих быков и овец
Тонкорунных заклав Посейдону,
Здесь с размаху весло Одиссей наконец
Всадит в землю и двинется к дому.
 

«Давно на свете нет деревни той…»

In memoriam

 
Давно на свете нет деревни той,
Где дуб тобой посажен был когда-то,
И поле заросло, и лес густой
Со всех сторон укрыл меньшого брата.
 
 
А лес оберегает от беды,
И в час, когда стволы ломает вьюга,
В лесу, ещё тесней сомкнув ряды,
Стеной стоят деревья друг за друга.
 
 
И там, покуда ветер в голове,
И времена накинуты на плечи,
Шумит твой дуб, и гнёзда вьют в листве,
И большей о тебе не будет речи.
 

«Стоят ли деревня ещё Рождество…»

Д. Кривцову

 
Стоят ли деревня ещё Рождество
И город уездный Любим?
Названья одни хороши до чего —
И верить хотелось бы им.
 
 
Не всё же нам белого шума НИИ
Да цех несусветной пурги,
Которые, впрочем, имеют свои
Пригорки, свои ручейки;
 
 
Но как-то спокойней, коль есть Рождество,
Любима ночные огни, —
Не может же быть, чтобы там никого,
А только названья одни?!
 
 
Обнора – река да леса-берега,
К вам сызнова ляжет душа,
И вёсла коснутся, и ступит нога,
И жизнь хороша, хороша,
 
 
Огромна, как поле, как путь до ворот,
Видна сквозь туманы, дымы,
И бабушка снова руками всплеснёт,
Как всё-таки выросли мы.
 

«Так Ясон не проснулся, придавлен навек…»

 
Так Ясон не проснулся, придавлен навек
Полусгнившею мачтой Арго,
Так в курган превратился могучий Олег,
Смерть приняв от коня своего, —
Кто водил нас в походы и брал города,
Кто носил по степи, по волне?
Только сердцу и верю, и верил всегда,
И умру я от сердца во сне.
 

«Нет, не зови подмоги, Уэстморленд…»

 
Кузен мой, Уэстморленд…
 

Шекспир «Генрих V»

 
Нет, не зови подмоги, Уэстморленд,
Кому теперь нужна твоя записка?
Давно прошёл критический момент,
Грядёт зима, и Англия не близко.
 
 
И там уже не время собирать
Нам в помощь ополченье по округе.
Всё кончено, – лежит на поле рать,
И с Господом ошиблись мы друг в друге.
 
 
Но я прошу его, чтоб хоть один
Из наших братьев, дравшихся на совесть,
Вернулся цел, дожил бы до седин
И сыновьям оставил нашу повесть.
 
 
И ты – в дверном проёме октября,
На чёрном поле осени и брани, —
Молись и ты, чтоб помнили тебя,
И чаша шла по кругу вечерами.
 
 
Ночь холодна, возьми мой плащ, кузен,
Уже темно, и не найти приюта
В чужом краю – мы тут одни совсем.
Вставай с земли, пора уйти отсюда.
 

«Над рекой, под надзором разлуки…»

 
Над рекой, под надзором разлуки
Вновь в просвете вечернем стою,
И сжимают озябшие руки
Мокрый зонт и перчатку твою.
 
 
В старом парке, в осеннем провале
Лист, как ялик, кружит по воде.
Где мы только с тобой не бывали,
И вcегда возвращались к беде.
 
 
Между нами, как будто в зазоре,
Холодок, то и дело, сквозил,
А на море, на тёплое море
Я ни разу тебя не свозил.
 

«На краю чукотского посёлка…»

 
На краю чукотского посёлка,
Где живёт товарищ давний мой,
И куда, должно быть, слишком долго
Ехать против стрелки часовой,
 
 
В час, когда туманность Андромеды
Над ближайшей сопкою встаёт,
И слезу горячую кометы
По щеке пускает небосвод,
 
 
Я б хотел, свыкаясь с расстояньем,
Отписав дорогой письмецо,
На снегу, к полярному сиянью
Ночью запрокидывать лицо,
 
 
Будто жизнь моя ещё в тумане,
И уже чужая прожита
До звенящей мелочи в кармане,
До глухого слова «никогда».
 

«Ты позволь мне сходить на застывшую реку…»

 
Ты позволь мне сходить на застывшую реку,
И проведать квартиру, где сумрак один,
Чтоб кровать застелить, отпустить канарейку,
Стопку писем ненужных отправить в камин.
 
 
Дай мне время ещё раз взглянуть на округу,
Помоги мне успеть позвонить дотемна,
Чтобы встречу назначить надёжному другу,
И свиданье любимой на все времена.
 
 
От морей, на которые в детстве возили,
Разреши напоследок пройдись по судьбе,
Чтобы новопреставленный раб твой Василий
Всей душою уже обратился к тебе.
 

«Смотрят на тебя Олега Даля…»

 
Смотрят на тебя Олега Даля
Неизменно грустные глаза,
Дымкою подернутые дали,
Серые с просветом небеса.
 
 
Воздуха в глазах Олега много
И разлита дальняя беда,
Долгая осенняя дорога,
Синие ночные поезда.
 
 
Крики чаек, пляж на склоне лета,
И клочки афиш на мостовой.
Смотрят на тебя глаза Олега
И с тобой прощаются, с тобой.
 

«Жизнь кончена; а вышло всё же странно…»

 
Для чего ты дрался, барин?
Для чего стрелял, курчавый?
 

Марк Тарловский

 
Жизнь кончена; а вышло всё же странно:
Хотел убить – и рад, что не убил.
Бог с ним; грызёт тоска, не только рана,
И долго говорить не хватит сил.
 
 
Но дело дрянь, дойдёт и до суда ведь,
Там виселица или каземат.
И потому, просите государя,
Просите за Данзаса – он мне брат.
 

U Kalicha

 
«У Чаши», «у Калиха» – старый трактир,
Где, помнишь, бывали с тобой.
Там песни, давно облетевшие мир,
И блюда на выбор любой.
 
 
Там кнедликов горы и поле приправ,
И реки пивные текли,
И чардаш на сцене, и твист, и Пиаф,
И Дитрих Марлен и Лили.
 
 
И сам опрокинул стакан, и куплет
Пою, как умею, – пою,
Ногою стуча о дубовый паркет,
Калинку-малинку мою.
 
 
На что мне гадалка, я знаю судьбу
Доподлинно, наверняка:
Там музыка вся вылетает в трубу,
В огонь, в дымоход, в облака.
 
 
Там вальс отступает к порогу, кружась,
Стихает Дунай голубой.
И только у сердца печальная связь
Навеки осталась с тобой.
 

«Взгляни на изгородь живую…»

 
Взгляни на изгородь живую
Из слов красивых, слов одних,
Я лил им воду дождевую
И землю вскапывал для них.
 
 
Вдохни акаций, бересклета,
Склонись к терновнику, плющу,
Вся жизнь потрачена на это,
А нужных слов не отыщу, —
 
 
Тех, что зелёной, листопадной,
Цветущей, вьющейся стеной
Навек бы встали в час закатный
Меж дикой пустошью и мной.