Текст книги "Шлюпка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shlyupka-53884.jpg)
Автор книги: Шарлотта Роган
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
День второй
На следующее утро, когда мы проснулись, мистер Харди предъявил нам график дежурств, в том числе и для гребцов: самым крепким предстояло сменять друг друга на веслах. Миссис Грант и всем мужчинам, за исключением мистера Тернера, предписывалось занять места у бортов, рядом с уключинами, которых было восемь, и начинать грести по команде мистера Харди, посменно передавая две пары весел вперед или назад. Сам Харди прикинул силу ветра и течения, а потом я услышала, как он сказал сидевшему рядом с ним пассажиру, что грести нужно лишь для того, чтобы нас не сносило течением, поскольку сейчас самое верное дело – держаться вблизи места кораблекрушения. Все остальные по очереди орудовали черпаками. Шлюпка сидела очень низко, и, несмотря на почти полное безветрие, вода то и дело перехлестывала через перила (или, как выражался мистер Харди, через планшир), угрожая промочить нашу одежду и входившие в аварийный запас одеяла. Больше всего доставалось тем, кто сидел на носу, на корме и на длинных скамьях вдоль обоих бортов. Эти люди загораживали собою счастливчиков, устроившихся в середине.
Закончив раздачу галет и воды, Харди велел нам сложить одеяла в носовой части шлюпки и тщательно накрыть брезентовым чехлом, чтобы защитить от брызг и от возможной течи. Он объявил, что женщины смогут в очередь отдыхать там по трое, но не долее двух часов подряд. Коль скоро на борту оказалась тридцать одна женщина – если причислить к ним маленького Чарльза, – выходило, что каждая могла один раз в сутки прилечь в этом уголке, который сразу же окрестили «дортуаром». В оставшееся время там дозволялось по желанию отдыхать и мужчинам.
После обустройства места отдыха мистер Харди обязал гребцов по возможности держаться в пределах видимости других шлюпок. Чтобы приносить хоть какую-то пользу, я весь день вглядывалась в даль, защищая глаза ладонью от слепящих солнечных бликов. Так я чувствовала свою причастность к общему делу. Мистер Нильссон, представившийся сотрудником какой-то судоходной компании, всячески ратовал за четкую организацию и пожелал выяснить у мистера Харди, на какой срок хватит запасов продовольствия, но тот ушел от прямого ответа, бросив, что это не предмет для беспокойства, коль скоро нас в ближайшее время спасут, а он абсолютно уверен, что именно так и будет. Больше мы не заводили почти никаких разговоров, тем более что бессмысленные взгляды и расширенные зрачки многих женщин выдавали состояние шока. В ту пору я знала по имени только двоих пассажиров шлюпки. Полковник Марш, крупный представительный мужчина, овдовевший несколько лет назад, ужинал за капитанским столом, как и мы с Генри; а еще я узнала миссис Форестер, тихую женщину с беспокойным взглядом, которая неизменно появлялась на палубе лайнера либо с вязаньем, либо с книгой. Полковник мне энергично покивал, а миссис Форестер, даже не ответив на мою приветственную улыбку, отвернулась.
До самого вечера мы напряженно высматривали хоть какое-нибудь судно. Все это время Харди стоически молчал, изредка обрушивая на нас географические факты или свои профессиональные познания. Меня озадачила среди прочего краткая лекция о различной отражающей способности воды в районе экватора и у полюсов, где земная поверхность изогнута гораздо сильнее. Нашу спасательную шлюпку номер четырнадцать он называл вельботом и отмечал, что такой вельбот способен идти как на веслах, так и под парусом; действительно, в одной скамье, ближе к носовой части, имелось круглое отверстие для мачты, хотя ни мачты, ни паруса у нас не было. Кроме того, Харди рассказал, что из-за разницы в скорости вращения Земли, которая на экваторе гораздо выше, чем у полюсов, на земной поверхности образуются различные зоны ветров. В момент кораблекрушения мы шли курсом на запад в районе сорок третьего градуса северной широты, а поэтому оказались как раз в зоне преобладающих западных ветров. Он уточнил, что западный ветер – это тот, который дует с запада на восток, а не наоборот, и что мы находимся на пересечении оживленных путей, которые были освоены еще в эпоху парусных судов, использовавших преимущества западных ветров. По его рассказам, паруснику, идущему – как шел и наш пароход – с востока на запад, приходилось бороться и с течением, и с ветром, но изобретение парового двигателя позволило сократить маршрут, сдвинув его к северу, хотя идти по-прежнему приходилось против ветра. На горизонте – как раз там, где ожидалось, – в результате этих рассказов перед нами возникали видения многочисленных, на любой вкус, пароходов, спешащих к нам на выручку. Но мистер Нильссон быстро избавил нас от иллюзий:
– Кого сейчас понесет в Европу? Там война в разгаре!
При упоминании о войне полковник расправил плечи и с готовностью подтвердил: «Вот именно», однако Харди, мрачно взглянув на обоих, возразил:
– Есть ведь регулярные рейсы. Вы, главное дело, не зевайте, а то, не ровен час, угодим какой-нибудь посудине под киль.
В ожидании встречного парохода субтильный человечек – как выяснилось, священник – повел нас в молитве. При совершенно заурядной внешности у него оказался чарующий голос, и, когда он заговорил, я уже не могла отвести от него глаз. Позднее я обнаружила, что, рассуждая о малознакомых материях, он терял этот дар и только в молитве обретал себя; слова его разносились над водой, объединяя нас всех. Этот человек определенно нашел свое призвание, а я уже не впервые задалась вопросом: если обстоятельства вынуждают тебя играть роль, противную твоей природе, правомерно ли считать это человеческой трагедией? Впоследствии мне пришлось пересмотреть свое мнение о священнике, и его тенорок стал казаться мне свидетельством слабости, но тогда отрадно было смотреть на это одухотворенное верой лицо и слушать, как высокий голос вдыхает жизнь в древние слова молитвы.
Несмотря на общую цель, среди пассажиров начались дрязги, вызванные мелочной завистью. Сидевшие вдоль бортов сильнее рисковали промокнуть от брызг, чем устроившиеся в середине, а когда мистер Харди установил очередность пользования «дортуаром», одна бесцеремонная особа, миссис Маккейн, потребовала обеспечить право на внеочередной отдых для дам ее возраста. Никаких доводов она не слушала, но, пролежав под брезентом считаные минуты, заявила, что там невыносимо жарко, а потому ее очередь следует передвинуть на ночное время. Из-за большой скученности перемещаться по шлюпке было опасно, и, когда миссис Маккейн, возвращаясь на место, пошатнулась, через борт потоком хлынула вода, отчего мистер Харди рявкнул:
– Сидеть по местам, никому не вставать без моего разрешения!
Мистер Хоффман первым высказал то, о чем думали все: шлюпка перегружена. Через пару минут полковник Марш указал на гравированную латунную табличку, прикрученную к правому борту, рядом со вторым рядом весел: «Вместимость 40 человек». Хотя нас было всего тридцать девять, все видели, что шлюпка сидит в воде слишком низко и спасает нас только штиль. Надпись на табличке озадачила всех, и в первую очередь дисциплинированного полковника Марша: он хотел не только порядка во всей вселенной, но однозначности правил.
– Одно дело – устное распоряжение, – твердил он, – но кто-то же выгравировал эти цифры на века! – Беспрестанно протирая пальцами латунь, он пересчитывал по головам тридцать девять пассажиров и удрученно качал своей крупной головой по поводу такой несуразицы.
В какой-то момент он попытался найти понимание у мистера Харди, но тот лишь огрызнулся:
– А что вы предлагаете? Жалобу настрочить?
Впоследствии мы выяснили, что длина этого плавучего средства составляла двадцать три фута, ширина – семь футов в самой широкой части, а осадка – менее трех футов по центру и что прежние владельцы «Императрицы Александры» в целях экономии внесли поправки в проект спасательных шлюпок, которые теперь, в силу своей конструкции, могли вместить только восемьдесят процентов от запланированного предела в сорок человек. А заказ на таблички, очевидно, изменить не потрудились. Думаю, наша шлюпка не затонула в первый же день только благодаря тому, что в ней оказались преимущественно женщины, причем стройные, весившие меньше среднего.
Мистер Хоффман и мистер Нильссон часто сидели голова к голове, отчего у меня возникало впечатление, будто их что-то связывает, но, поскольку их места были на корме, а мое – в первой трети шлюпки, ближе к носовой части, ни поговорить с ними, ни расслышать их беседу мне не удавалось. Иногда они втягивали в разговор мистера Харди, хотя тот по большей части держался отчужденно. Перемещение по шлюпке давалось нам с трудом, и, когда очередная тройка женщин, направляясь к «дортуару», сделала неосторожное движение, шлюпка опять зачерпнула бортом воду. Мистер Нильссон шутливо поинтересовался, не желает ли кто-нибудь поплавать, а еще лучше – вдвоем, но полковник Марш его окоротил:
– Неплохая мысль. Покажите пример – сигайте за борт.
– Да тут никто, кроме нас с Харди, ни бельмеса не смыслит в судоходстве, – парировал мистер Нильссон и объяснил, что вырос в Стокгольме, где яхты едва ли не привычнее автомобилей. – Столкнете меня за борт – вам же будет хуже, – вызывающе добавил он, и от его шутливого настроя не осталось и следа.
– Речь идет не о том, чтобы сталкивать кого-то за борт, – речь идет о добровольцах, – резонно заметил мистер Хоффман, но тогда еще мы находились в шлюпке менее двух суток.
На море почти все время стоял штиль, и мы пока верили, что спасение близко. Мало-помалу Харди перестал отмахиваться от замечаний мистера Хоффмана и, похоже, начал к нему прислушиваться. Еще утром, в ответ на предложение как-нибудь объединиться с другими шлюпками, он громогласно заявлял:
– Нечего пороть горячку. Нам бы не пропустить пароход или траулер.
Однако теперь эта троица все чаще о чем-то переговаривалась, и к вечеру, когда мистер Хоффман опять стал излагать свои планы на случай экстренной ситуации, Харди согласно кивнул и устремил взгляд за горизонт, как будто увидел нечто скрытое от других.
– Если поднимется ветер, спорить и препираться будет поздно, – услышала я слова мистера Нильссона, обращенные к полковнику Маршу. – Планы нужно строить заблаговременно – для верности.
Однако мистер Харди был не из тех, кто повинуется чужим приказам, и у меня возникло такое чувство, будто мы все стали заложниками каких-то тайных помыслов, но в тот миг мои мысли сковало страхом; только сейчас, находясь во власти совершенно иных сил и оглядываясь назад, я могу предположить, что сети интриг и обмана плелись в шлюпке с самого начала.
Как ни странно, с течением времени в голове у меня прояснилось. В первые часы после кораблекрушения ужас лишил меня способности трезво мыслить: я не чувствовала ни холода, ни жары, ни голода, ни жажды, принимала желаемое за действительное и докучала сидевшей рядом девушке: «Что там такое, Мэри-Энн? Впереди, чуть левее. Блестит на солнце, видишь?»; или: «Что там за темное пятно, Мэри-Энн? Похоже, корабль, да?»
К вечеру второго дня, когда громадный оранжевый шар солнца тяжело опустился в океан, люди уже достаточно отошли от первого потрясения, чтобы начать жаловаться на затекшие мышцы и промокшие ноги. Мистер Хоффман объявил:
– Если добровольцы не сыщутся, будем тянуть жребий.
Тут молчаливая Аня Робсон, о которой Мэри-Энн говорила «дамочка из третьего класса», бросила на мистера Хоффмана суровый взгляд и накрыла сынишку, Чарльза, полой своего плаща. Она не хотела, чтобы ребенок такое слышал.
– Следите за своей речью, – неизменно повторяла она, если кто-то из мужчин заговаривал о смерти или отпускал крепкое словцо. – Здесь дети.
Не понимаю, почему она так остро реагировала, – видимо, это позволяло ей забыть о море, которое бесконечностью простиралось вокруг, меняя цвет от синего к серому, когда на солнце набегала тучка, или от серого к алому, когда пылающее светило спускалось к горизонту. Молодая немка по имени Грета Виткоппен разрыдалась, и вначале я решила, что она боится наступления темноты или скорбит о потере кого-то из близких, но потом стало ясно, что ее устрашали мужские разговоры.
Миссис Грант наклонилась к ней и похлопала по плечу:
– Успокойтесь. Вы что, мужчин не знаете?
Это мгновенно привело Грету в чувство, и она во всеуслышание заявила:
– Только людей пугают. Зачем говорить такие вещи?
В другой раз она обратилась непосредственно к мистеру Харди:
– Советую задуматься, как вы выглядите в глазах общества.
– В глазах общества! – ухмыльнулся Харди. – Общество знать не знает о моем существовании.
– Со временем узнает, – решилась она. – И будет судить ваши дела.
– Оставьте это для историков! – прокричал ей Хоффман, а Харди рассмеялся навстречу поднявшемуся ветру:
– Мы покамест не канули в историю – и слава богу! На свалку истории нам еще рановато!
По-моему, Грета первой приняла сторону миссис Грант. Я услышала ее сентенцию:
– Если они не думают о людях, вспомнили бы Господа. Господь вездесущ. Господь все видит.
На это миссис Грант ответила:
– Что с них взять – мужчины. Едва ли не каждый мнит себя богом.
А потом она у меня на глазах похлопала Грету по руке и прошептала:
– Мистера Харди я беру на себя.
Из всех пассажиров шлюпки только три женщины из Италии, да еще гувернантка Мария совсем не говорили по-английски. Итальянки, одетые как одна в длинные черные мантильи, тесной кучкой сбились впереди, то храня молчание, то разражаясь быстрыми, неразборчивыми тирадами, будто у них убегало невидимое молоко. Мария направлялась в Бостон, на службу в богатую семью, проживавшую в самом дорогом районе – Бикон-Хилл. Она то и дело закатывала истерики, но это не могло меня растрогать. Даже самые добросердечные из женщин понимали, что такая потеря самообладания может передаться остальным. Немного владея испанским, я пыталась ее успокоить, но каждый раз она вцеплялась мне в одежду, вскакивала со скамьи и принималась размахивать руками; другие женщины утомились усаживать ее на место и сочли за лучшее не обращать внимания.
Признаюсь, я подумала: как легко было бы подняться на ноги и под видом помощи столкнуть Марию в воду. Она сидела прямо у борта; мне было ясно, что без нее самой и ее экзальтированных выходок всем стало бы только лучше. Спешу добавить, что ничего подобного я не сделала, а упоминаю об этом с единственной целью: показать, как быстро в такой ситуации расширяются границы представлений, как хорошо я в глубине души понимала мистера Хоффмана, предложившего облегчить лодку, и как трудно забыть подобное предложение, единожды высказанное вслух. Вместо этого я поменялась местами с Марией, чтобы она, если не удержится на ногах, рухнула на голову мне или Мэри-Энн – только бы не в соленую морскую пучину.
Теперь я оказалась у самого борта, и гребцы, пытаясь противостоять течению, обдавали меня брызгами. Как следует подумав, я вытянула руку и коснулась воды. Она обожгла меня холодом и будто бы потянула за пальцы, соблазняя погрузиться глубже; впрочем, вода здесь была ни при чем – виной всему были рывки нашей шлюпки, а еще, не исключаю, мое не в меру разыгравшееся воображение.
День третий
За минувшие двое суток нашего дрейфа первоначальный шок отступил. Зрачки у Марии сузились до нормального размера; она даже скорчила смешную рожицу малышу Чарльзу, когда тот высунул нос из-под материнского плаща. Мы отплыли на значительное расстояние от места кораблекрушения, и останки лайнера нам больше не попадались, но возможно, мы болтались на одном месте, а обломки просто отнесло течением. В общем, «Императрица Александра» исчезла без следа. Если бы не наше бедственное положение, кто-то мог бы подумать, что ее и вовсе не было. Мысли о пароходе перекликались с моими размышлениями о Боге: оба были первопричиной всего, но либо оставались невидимы глазу, либо устранились, разбившись о свою же преграду.
Священник сказал, что это испытание укрепило – или обещало вот-вот укрепить – его веру; миссис Грант, по ее словам, напротив, укрепилась в своем безверии; а хрупкая Мэри-Энн примирительно шепнула: «Тише, тише, это уже не важно» – и торжественно затянула псалом за тех, кто в море. Мы подхватили, ощутив душевное волнение перед лицом своей трагедии и своей избранности. Меня растрогало, что даже миссис Грант пела вместе со всеми, – так велико было чувство единения и радости оттого, что мы остались в живых.
Если Мэри-Энн с детской наивностью принимала буквальный смысл библейских истин, то я, воспитанная в англиканском духе, смотрела на мир с практической точки зрения. Все то, что подвигает людей к нравственности, я считала добродетельным, но никогда не углублялась в дебри, чтобы решить, в какие именно догматы я верю, а в какие – нет. Я с почтением относилась к Библии – к тому внушительному фолианту, что недвижно покоился в маминой комнате, где мы с сестрой усаживались перед сном, чтобы послушать сказку на ночь. Был у меня и собственный томик Библии, маленький и неказистый, откуда надлежало заучивать отрывки для воскресной школы; после конфирмации, в одиннадцатилетнем возрасте, я убрала его в ящик комода и больше не доставала.
Мистер Харди сохранял уверенность и даже некоторую мрачноватую веселость.
– Везет нам с погодой, – заметил он. – Ветер юго-западный, очень слабый. Чем выше облака, тем меньше влажность. Не иначе как такая погодка еще продержится.
Меня это никогда не интересовало – ни до, ни после, но в тот миг мне по какой-то причине вдруг захотелось выяснить, почему облака белые, ведь считается, что они состоят из воды, а она бесцветная. Я спросила об этом у мистера Харди – кто, как не он, должен был знать такие вещи, но в ответ услышала:
– Море бывает синим, бывает черным, да любого, считай, цвета, а барашки на волнах белые – и все это вода.
Мистер Синклер, с которым я прежде не общалась, хотя и не раз сталкивалась на палубе, где он дышал воздухом в инвалидном кресле, тоже откликнулся на мой вопрос: не будучи специалистом, он где-то вычитал, что цвет облаков обусловлен преломлением солнечных лучей, а также тем, что при низкой температуре в верхних слоях атмосферы мельчайшие капли воды превращаются в кристаллики льда.
Зато мистер Харди разбирался кое в чем другом. Он рассказал, что на «Императрице Александре» имелось двадцать шлюпок, из которых не то десять, не то одиннадцать были благополучно спущены на воду. Это означало, что по меньшей мере половине из восьмисот пассажиров удалось спастись. В отдалении мы видели две шлюпки, но не представляли, какая судьба постигла остальные. Поначалу мистер Харди приказал гребцам не приближаться к другим спасательным средствам, но полковник Марш высказался за то, чтобы подойти на безопасное расстояние и выяснить, нет ли там наших родных и близких; у меня захолонуло сердце при мысли, что в одной из шлюпок может оказаться мой Генри, целый и невредимый. Но Харди отрезал:
– А что толку? Все равно мы друг другу не поможем.
– Мы сильны числом, – вмешался мистер Престон, хранивший самый серьезный вид, и я прыснула, решив, что это шутка: он ведь служил бухгалтером.
– Хотя бы удостоверимся, что они живы-здоровы, – настаивал полковник; ему вторил и мистер Нильссон – один из тех, кто помогал Харди отталкивать пловцов и, с моей точки зрения, не отличался особым человеколюбием.
– А если нет? – бросил Харди. – Что тогда? Последнюю рубашку отдадим? – Он не унимался: дескать, невооруженным глазом видно, что одна шлюпка перегружена не меньше нашей, а у второй остойчивость ни к черту.
– Что вы имеете в виду? – переспросил Хоффман.
– Вон у нее какой крен.
Из-за того что Харди переговаривался, естественно, с теми из мужчин, которые сидели ближе к нему, складывалось впечатление, будто только к ним он и прислушивается. Мистер Синклер, у которого отказали ноги, но не голова, и священник, чьим моральным авторитетом нельзя было пренебрегать, сидели в носовой части шлюпки, не имея возможности поговорить с Харди, но сейчас они вступились за женщин. Мистер Синклер сказал:
– Некоторые хотят узнать, нет ли там их спутников или мужей.
Его приятный тембр придал этому пожеланию особую убедительность. Священник добавил:
– Не далее как вчера вы говорили, что наша шлюпка перегружена. Если вы правы насчет второй шлюпки, туда можно было бы пересадить несколько человек.
Но его голосу не хватало силы, отчего такое предложение прозвучало необдуманно и вяло. Не дав ему договорить, Харди замотал головой:
– Сами посудите: будь у них возможность принять на борт кого-нибудь еще, неужели люди из перегруженной шлюпки не использовали бы такой шанс? Те шлюпки гораздо ближе друг к другу, чем к нам.
– Надо хотя бы переговорить с пассажирами, – стоял на своем полковник.
– Так и быть, – сдался Харди после долгой паузы. – Подойдем на расстояние слышимости, а дальше я сам решу.
Гребцы налегли на весла, а у меня перехватило дыхание на подходе к ближайшей шлюпке. Я молилась о встрече с Генри, не смея надеяться. Мэри-Энн зашептала, что готова принести в дар морю свое обручальное кольцо, лишь бы ее мать оказалась в одной из этих шлюпок, и я знала, что такие мысли возникают не только у нее. Мы шли навстречу солнцу, и его слепящие лучи мешали разглядеть лица. Только вблизи я узнала Пенелопу Камберленд, с которой познакомилась на «Императрице Александре», но мужчин насчитала всего четверых, и Генри среди них не было. Под горестные вздохи мистер Харди вскричал:
– Ближе нельзя! Суши весла!
Какой-то бородач осведомился, как мы держимся; потом они с Харди еще обменялись парой слов, перекрикиваясь на расстоянии.
– Со вторым вельботом контакт есть? – спросил его Харди.
– Есть! – прокричал в ответ бородач, который, видимо, был за старшего. – Там народу – менее половины лимита, но с ними судовой штурман, так он, похоже, спятил: говорит, им нарочно пробили днище. Хотел часть пассажиров пересадить к нам, а когда я отказал, он двоих вышвырнул за борт. Пришлось их подобрать. Сами видите, что у нас творится.
Действительно, та шлюпка была перегружена сверх всякой меры – как и наша.
– Среди вас моряки есть? – прокричал Харди.
– Нет!
– Аварийный запас под банками – нашли?
Бородач кивнул. Мистер Харди прокричал ему, что перед крушением были отправлены сигналы бедствия и несколько радиограмм, а значит, помощь должна подоспеть в течение суток, самое большее двух; что пора бы кому-нибудь уже прийти нам на выручку и что в ожидании спасательной операции нам выгодно держать друг друга в поле зрения.
Меня даже не насторожило, что мы впервые услышали о каких-то радиограммах, но мужчины стали наперебой допытываться, каково было их содержание и поступил ли хоть один ответ.
– Какой там ответ, когда на судне пожар был, – отрезал Харди и тут же спросил бородача, известна ли ему фамилия штурмана с другой шлюпки.
– Блейк! – прогремело в ответ. – Его фамилия Блейк! – И бородач махнул в сторону другой шлюпки, качавшейся на волнах в четверти мили к востоку.
– Блейк? Точно? – переспросил Харди, обращаясь скорее к себе, нежели к своему собеседнику, и мне показалось, что по его лицу пробежала мимолетная тень, как будто эта весть озадачила его сильнее, чем он хотел показать. Но он тут же продолжил: – По возможности не теряйте нас из виду, а если начнется шторм, налегайте на весла и разворачивайте нос против ветра. Тогда сумеете продержаться.
С этими словами он дал гребцам знак к отходу.
– А как же вторая шлюпка? – забеспокоился полковник, но мистер Харди наотрез отказался к ней приближаться, заявив, что ему и без того все ясно.
Полковник заворчал, но смирился; если решение мистера Харди и было кому-то не по нутру, все прикусили язык. Сейчас я склоняюсь к мысли, что пренебрежение полупустым спасательным средством стало нашей роковой ошибкой. Трудно было поверить, что этот Блейк будет продолжать расправу, а их знакомство с мистером Харди могло сыграть нам на руку. До сих пор удивляюсь, почему смолчала миссис Грант. Если она и собиралась вмешаться, ее, видимо, опередил полковник, изменивший направление разговора.
– Откуда вы в таких подробностях знаете, что происходило в радиорубке? – обратился он к мистеру Харди.
– От Блейка. Когда рвануло, вся палубная команда бросилась наверх, к шлюпкам, чтобы обеспечить посадку пассажиров. Я смотрю – Блейк уже тут. Это, кстати, он мне приказал: «Давай-ка в четырнадцатую, дружище. Без моряка на борту им каюк».
И правда, мне смутно помнилось, что в тот трагический день мистер Харди у меня на глазах переговаривался с каким-то человеком. В других обстоятельствах я бы решила, что они ожесточенно спорили, но среди общей сумятицы и неразберихи такое даже не пришло в голову. На мой взгляд, те двое почти не различались формой одежды, только у Харди рукава были гладкими, а у другого на обшлагах поблескивал золотой позумент. Теперь мне стало казаться, что именно этого человека и остановил Генри, когда мы выскочили на палубу после взрыва. Вскоре появился Харди; тот офицер сразу оставил нас на его попечение, а сам побежал дальше. Признаюсь, среди этого хаоса я мало что соображала и опомнилась лишь тогда, когда меня подхватили чьи-то сильные руки. Шлюпка начала опускаться; передо мной промелькнуло взволнованное лицо мужа, и больше я его не видела.
Мистер Харди решил нас приободрить. Напомнил, что мы находимся в районе оживленных морских путей, и объявил, что держит курс на Большую Ньюфаундлендскую банку: в этом названии чудилось нечто прочное и незыблемое, сродни меловым скалам Дувра или облицованной мрамором громаде здания, где служил Генри.
– К вашему сведению, этот район нанесен на карту, – добавил Харди.
Как такое возможно? – усомнилась я, в отчаянии озираясь по сторонам. Мыслимо ли отличить один квадрат океана от другого, если здесь нет никаких ориентиров, ни клочка суши, а есть лишь бескрайняя синева, играющая нами, как жалкой пылинкой?
Харди с самого первого дня вызывал у меня восхищение. Тяжелая нижняя челюсть и слегка выдающийся вперед подбородок не делали его менее привлекательным, но скитания по морям наложили свой отпечаток на его внешность и осанку. Его открытый, бесхитростный взгляд не вязался с образом прожженного морского волка. Даже в этом тесном мирке Харди постоянно был при деле. Похоже, он сроднился с морем, но никогда с ним не фамильярничал; единственный из всех, он принимал наше положение как данность. Все остальные роптали. Мэри-Энн донимала соседей бесконечными сетованиями:
– За что? За что нам такое, Боже милостивый? Чем мы провинились?
Мария с кастильским выговором твердила то же самое. Священник, истолковавший эти вопросы буквально, всерьез решил ответить проповедью, но мистер Харди не терпел славословия.
– У человека один путь: родился, страдал, помер. С чего вы взяли, что заслуживаете другой участи? – прикрикнул он, видя, что обтекаемые фразы священника не находят никакого отклика.
После каждого такого выпада полковник Марш ворчливо повторял:
– Его бы в полк – там живо спесь собьют.
Как будто нам ничего не стоило перенестись на твердую землю, вскочить в седло и ринуться в атаку под началом полковника.
Свои высказывания мистер Харди стремился облечь в конкретную форму, тогда как священник, полковник и особенно миссис Грант склонялись к философствованиям и общим словам. Например, Харди говорил так: «Если затянуть пояса, еды хватит на пять дней, а то и на шесть»; как я сейчас понимаю, он был силен тем, что верно просчитал наши возможности, вычислил, что мы находимся строго между сорок третьей и сорок четвертой параллелями, а кроме того, не обнаружил ни малейшей склонности к самокопанию. Миссис Грант, напротив, прибегала к расплывчатым, малозначащим словам утешения. И все же меня трогало, когда она, поворачиваясь то к одной, то к другой женщине, проявляла нежную заботу: «Плечо не болит?» или: «Закройте глаза и думайте о хорошем». Что касается священника, он счел своим долгом порыться в памяти, выбрать подходящие к случаю нравоучительные строки из Священного Писания и декламировать их вслух. Меня это раздражало, зато нелюдимая Изабелла Харрис, потерявшая при кораблекрушении свою больную мать, постоянно обращалась к нему с вопросами вроде: «Что говорит об этом Второзаконие?» – и священник в угоду ей цитировал, как помнил: «Всякое место, на которое ступит нога ваша, будет ваше; от пустыни до моря западного будут пределы ваши».
В то утро мы прониклись духом единения. Все своими глазами увидели, что представляет собой шлюпка, где нет мистера Харди, и возблагодарили судьбу, которая поставила нами командовать настоящего моряка, сведущего в направлениях ветра и переменчивости погоды. На поясе у него висел нож в засаленном чехле. Не кто иной, как Харди поднял на борт проплывавшие мимо анкерки, что в тот момент показалось мне верхом сумасбродства. Кто, кроме него, в тот ужасный день заглядывал хотя бы на десять минут вперед, думая о нашем спасении? Пожалуй, только священник и Аня Робсон, которые думали не только о себе, могли отдаленно сравниться с мистером Харди. Священник еще в самом начале требовал взять на борт тонущего ребенка, тогда как Аня день и ночь укрывала под полой плаща своего сынишку Чарли; никто не сомневался, что ради него она тысячу раз пошла бы на смерть. Возможно, миссис Грант тоже была не чужда самоотверженности, поскольку любая из нас могла рассчитывать на ее надежную руку и сосредоточенный, неулыбчивый взгляд, полный участливого сострадания.
Как я уже сказала, первоначальное потрясение у нас прошло – вернее, было загнано внутрь. Мы растрачивали свое драгоценное дыхание на песни, смех и пустую болтовню. Мистер Харди, приохотивший нас по очереди рассказывать какие-нибудь истории, спросил:
– Известно ли кому, откуда у нашего парохода такое имя – «Императрица Александра»? – и рассказал, что имя это было присвоено лайнеру в день коронации российской августейшей четы, Николая и Александры.
Мистер Синклер уточнил, что отец Николая не одобрял этот брак и молодые обвенчались только после его смерти.
– Из-за этого коронацию отложили больше чем на год. Когда же она состоялась, ликующая толпа задавила тысячи крестьян, которые устремились за бесплатным угощением. В честь нового императора готовился пышный бал; Николай считал, что празднества следовало бы отменить из уважения к памяти жертв, однако ему посоветовали непременно туда поехать, дабы не оскорбить устроителей-французов. Этот случай потом долго вспоминали: одни усматривали в нем дурное предзнаменование, другие – безжалостную сущность самодержавного строя.
– Так вот, – продолжил мистер Харди, – пароход ничем с виду не выделялся, а потому владельцы надумали дать ему громкое имя, чтобы только привлечь внимание. Как-никак оснащен он был неплохо и мог бы приносить солидные барыши…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?