Читать книгу "Невеста его отца"

Сладкая Арман
Невеста его отца

Глава1

Юлия

Последней каплей стал взгляд отца. Не отчаяние – с отчаянием я научилась справляться. Не злоба – злоба хоть что-то, хоть какое-то топливо для жизни. Нет. Это была тихая, беспросветная покорность. Он смотрел на разбитую чашку на полу, осколки фамильного фарфора, разлетевшиеся по стертому до дыр ковру, и в его глазах не было ни вспышки гнева, ни досады. Пустота. Как будто эта чашка была последним символом чего-то, что уже давно умерло, и он только сейчас позволил себе это признать.

– Ничего страшного, пап, – голос мой прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине нашей гостиной. – Соберу.

Я присела на корточки, стараясь не смотреть на маму. Она сидела в своем кресле у окна, закутанная в потертый плед, и смотрела в дождь за стеклом. Казалось, она не здесь. Ее тело было здесь, изможденное болезнью, которое мы больше не могли лечить как следует, а душа – где-то далеко, где нет боли, нет унизительных разговоров с кредиторами, нет этого вечного запаха лекарств и страха.

Осколки были острые. Один впился в подушечку пальца, выступила капля крови. Я сунула палец в рот, прикусив ранку. Солоноватый вкус металла и боли. Так было проще – концентрироваться на мелкой, физической боли, чтобы не сойти с ума от той, что разрывала изнутри. Дверной звонок прозвучал как выстрел.

Мы все вздрогнули. В наш дом уже давно не звонили с такой наглой, уверенной настойчивостью. Кредиторы стучали. Друзья, ставшие бывшими, звонили редко и с виноватой интонацией. Этот звонок был властным. Требующим. Лицо отца побелело. Он метнул на меня быстрый, панический взгляд. «Ждали?» – спросил я беззвучно. Он отрицательно мотнул головой. Я подошла к двери, вытирая руки о старые джинсы. Сердце колотилось где-то в горле. Я потянула ручку.

Он стоял на пороге, заслонив собой весь серый, промозглый день. Не просто высокий. Монолитный. Дорогое пальто цвета мокрого асфальта, идеально сидящее на широких плечах. Лицо с резкими, словно высеченными чертами – ни единой лишней эмоции. И глаза. Холодные, пронзительные, цвета стального лезвия. Они скользнули по мне, быстрые, как сканер, оценивающие, задерживающиеся на мгновение дольше необходимого, а затем перешли на отца, который замер позади меня.

– Виктор Петрович? – произнес он. Голос был ровным, бархатным, но в нем чувствовалась сталь. Он не спрашивал, можно ли войти. Он констатировал факт своего появления.

И он вошел. Прошел в гостиную, его взгляд скользнул по потрескавшимся обоям, по потертой мебели, по маме в кресле, не выразив при этом ни капли осуждения или жалости. Просто фиксировал. Как аукционист осматривает лот, определяя степень его уценки.

– Алексей… Соколов, – отец произнес его имя сдавленно, будто ему не хватало воздуха. – Не ожидал.

– Дело, Виктор Петрович. Всегда по делу, – Соколов повернулся ко мне. – А это, полагаю, ваша дочь? Юлия.

Он сказал мое имя, и от его произношения по спине пробежали мурашки. В его устах оно звучало как собственность.

– Юля, можешь… принести чаю? – попросил отец, и в его голосе сквозила такая беспомощность, что мне стало стыдно за него. Стыдно за нас всех.

-Не трудитесь, – Соколов мягко, но не допуская возражений, остановил меня жестом. – Я ненадолго. Хотел лично оценить ситуацию.

Он снова посмотрел на меня. Пристально, не скрывая интереса.

– Воля в глазах видна. Хорошо. Сильные гены – это ценно.

Меня будто обдали кипятком. Он говорил обо мне, как о породистой лошади. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти снова впиваются в старые заживающие ранки на ладонях.

– Алексей, я… я стараюсь, ты же видишь, положение… – начал отец, и его унизительное, заискивающее нытье заставило меня сгореть со стыда.

– Я вижу, Виктор Петрович, – Соколов перевел на него свой ледяной взгляд. – Я вижу долги, которые продолжают расти. Я вижу бизнес, который является не бизнесом, а памятником твоей нерешительности. Я вижу больную жену, которой требуется клиника, которую ты не можешь ей обеспечить. И я вижу единственный актив, который у тебя остался. – его взгляд снова вернулся ко мне. – Ее.

В воздухе повисла тишина, густая, как смола. Мама тихо всхлипнула у окна. Отец опустил голову.

– Что вы хотите? – выдохнула я. Мой собственный голос показался мне чужим.

Алексей Соколов сделал ко мне шаг. Он пах дорогим парфюмом, кожей и властью. Этот запах пьянил и пугал одновременно.

– Я предлагаю сделку. Простую и ясную, как стакан воды. Ты выходишь за меня замуж. Становишься моей женой. Я оплачиваю все долги твоего отца. Я обеспечиваю твоей матери лучшее лечение в мире. Я возвращаю твоей семье имя и положение. А ты… – он слегка склонил голову, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. – Ты выполняешь супружеские обязанности. Рожаешь мне наследника. И являешься лицом моего дома. Ты получаешь стабильность, безопасность и роскошь. Они – жизнь. Я – красивую, молодую, податливую жену. Все довольны.

Мир сузился до его стальных глаз. Я слышала, как отец задышал чаще, слышала тихий стон матери. Я чувствовала запах безнадежности нашего дома, вперемешку с его дорогим парфюмом.

– А… любовь? – прошептала я, сама понимая, насколько глупо и инфантильно это прозвучало.

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно.

– Любовь– это химия, Юлия. Гормональный всплеск. Я предлагаю тебе нечто более долговечное. Фундамент. Я покупаю твою свободу, а ты покупаешь будущее своих родителей. Справедливо.

– Я… я не знаю вас, – попыталась я найти опору, но почва уходила из-под ног.

– Узнаешь. Я не тиран. Я – прагматик. Ты будешь жить в прекрасном доме, носить прекрасные вещи, путешествовать. У тебя будет все. Кроме, пожалуй, иллюзий. Но они тебе и не нужны.

Я посмотрела на отца. В его глазах была мольба. Немая, отчаянная мольба. «Соглашайся, – говорил его взгляд. – Спаси нас». Я посмотрела на маму. Она смотрела на меня, и в ее глазах впервые за долгие месяцы был проблеск чего-то живого – надежды. Жуткой, продажной, но надежды. Я была товаром. Последним ценным активом разорившейся семьи. И покупатель стоял передо мной, уверенный в своем праве, в своей силе, в том, что я сломаюсь.

– А что, если я откажусь? – спросила я, и голос мой дрогнул, выдав всю мою слабость.

Он не моргнул глазом. Его лицо осталось абсолютно спокойным.

– Тогда я восхищусь вашей семейной гордостью. Пока она будет греть вас в долговой яме и у постели умирающей матери. Гордость – плохое одеяло, Юлия. И очень сомнительное утешение на похоронах.

В его словах не было угрозы. Была простая, неопровержимая правда. Правда победителя, смотрящего на поверженных.

Я закрыла глаза на секунду. Я представила маму, умирающую в этой комнате, потому что мы не можем купить лекарство. Я представила отца, кончающего с собой от безысходности. Я представила себя, старую и одинокую, живущую в вечном страхе перед завтрашним днем. Потом я открыла глаза и посмотрела прямо в его холодные, стальные зрачки.

– Хорошо, – сказала я. – Я согласна.

Что-то мелькнуло в его взгляде – не торжество, нет. Скорее, удовлетворение человека, который только что поставил галочку в очередном пункте своего плана. Он кивнул.

– Рад, что мы поняли друг друга.

Он повернулся к отцу.

– Виктор Петрович, завтра ко мне приедут мои юристы. Подпишем необходимые бумаги. Все будет сделано чисто.

Он еще раз окинул взглядом нашу убогую гостиную, меня, застывшую посреди нее, как памятник собственной погибшей жизни, и направился к выходу. На пороге он обернулся.

– До скорого, Юлия.

Дверь закрылась за ним. В комнате повисло гробовое молчание. Я стояла, не в силах пошевелиться. Медленно подняла взгляд на отца. Он не смотрел на меня. Он смотрел в пол, и по его щеке текла единственная, тяжелая, мучительная слеза. В тот момент я поняла. Я не просто согласилась. Я сдалась. И что-то внутри меня – что-то нежное, хрупкое и наивное – навсегда замерзло и превратилось в лед.

Глава 2

Следующие несколько дней пролетели в тумане унизительной суеты. Дом опустел – маму, с ярким, неестественным румянцем на щеках, забрала скорая по вызову Алексея, чтобы отвезти в частную клинику. Отец, внезапно получивший аванс в виде оплаты самых жгучих долгов, метался между юристами и банками, не глядя на меня. А я сидела в своей комнате и пыталась осознать, что моя жизнь теперь разделена на «до» и «после». До – была я, студентка, мечтавшая о стажировке в Италии, влюблявшаяся в недостойных парней и спорившая с отцом о политике. После – была я, вещь, ожидающая перевозки в новый футляр.

Переезд в дом Алексея был обставлен с той же бездушной эффективностью, что и вся сделка. За мной приехал водитель на черном, блестящем автомобиле, в салоне которого пахло так же, как и от самого Алексея – кожей, деньгами и холодом. Я смотрела в окно на уходящие знакомые улицы, чувствуя себя узником, которого везут в крепость. Крепость оказалась современным, угрюмым особняком из стекла и бетона, врезавшимся в склон холма. Он не был похож на дом. Он был похож на штаб-квартиру корпорации, чьим логотипом, казалось, была моя новая фамилия.

Меня встретила строгая женщина лет пятидесяти – экономка Лидия. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, был точной копией взгляда ее хозяина.

– Господин Соколов ждет вас в холле, – сказала она без предисловий. – Прошу вас.

Я последовала за ней по скользкому каменному полу, мои шаги отдавались гулким эхом в стерильной тишине. Ни души, ни звука. Казалось, даже воздух здесь был фильтрованным и лишенным жизни.

Холл был огромным помещением с панорамным окном во всю стену, открывавшим вид на город, лежащий внизу, как россыпь бриллиантов. И на фоне этого вида стоял Алексей. Он был без пиджака, в темной рубашке с расстегнутым воротником, и держал в руке бокал с коньяком. Он улыбнулся мне, и эта улыбка была холодной и довольной.

– Ну вот, – произнес он. – Нравится?

Я не успела ответить – заикаться о том, что этот бункер из стекла наводит на меня тоску, было бы смешно. Из-за лестницы, ведущей на второй этаж, донесся шум – громкие, неуклюжие шаги, и чей-то насмешливый, немного хриплый голос.

– Отец, ты там свою новую покупку распаковываешь? Интересно, а брак будет виден?

И он появился. Он сбежал с лестницы, словно несясь по склону горы, а не по полированному камню. Лет двадцати пяти, не больше. В потертой черной футболке, джинсах с прорехами на коленях и в тяжелых ботинках, оставлявших на полу следы. Его волосы были темными и непослушными, будто он только что встал с постели, а в карих глазах плясали чертики дерзкого, вызывающего веселья. Он был полной противоположностью отцу – живой, горячий, неотесанный ураган в этом выверенном до миллиметра пространстве. Я застыла. Алексей вздохнул, раздраженно, но без настоящего гнева.

– Данила. Поздоровайся с гостьей.

Парень – Данила – остановился в паре метров от меня, засунув руки в карманы. Его взгляд, тот самый, полный огня и насмешки, скользнул по моим простым джинсам и футболке, по моему лицу, задержался на мгновение дольше, и я почувствовала, как по моей коже пробежали мурашки. Не от страха. От чего-то другого. Острого и запретного.

– Гостья? – он фыркнул. – Слышал, ты теперь официально объявил охоту на молодежь. Поздравляю, пап. На этот раз ты купил себе не просто любовницу, а жену. Настоящую, с документами. И, я смотрю, совсем свеженькую.

Его слова были грубыми, ядовитыми. Они должны были заставить меня сгореть со стыда или расплакаться. Но вместо этого внутри что-то екнуло – коротко, ярко и страшно. Как будто кто-то чиркнул спичкой в темной комнате, и на секунду ослепительная вспышка озарила все вокруг, показав уродство и пошлость моего положения с такой ясностью, что перехватило дыхание.

– Данила, хватит, – голос Алексея стал тише, но в нем появилась стальная хватка. – Это Юлия. Твоя… новая мачеха. Прояви хоть каплю уважения.

Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое и нелепое. «Мачеха». Мне было двадцать два. Это был абсурдный, гротескный фарс.

Данила посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то сложное – насмешка смешалась с любопытством, а под всем этим сквозило странное, почти животное недоверие.

-Мачеха, – протянул он, пробуя это слово на вкус. – Звучит по-семейному. Ну что ж, добро пожаловать в нашу счастливую семью… мама.

Он сказал это с такой ядовитой сладостью, что мне захотелось швырнуть в него что-нибудь тяжелое. Но я лишь стояла, чувствуя, как жар поднимается к моим щекам, и ненавидя себя за эту реакцию. Я ненавидела его за его наглость, за его легкость, за то, что он мог говорить то, что думает. И в то же время его присутствие было как глоток свежего воздуха после удушающей атмосферы, которую создавал вокруг себя его отец.

– Ты останешься ужинать? – сухо спросил Алексей, явно желая закончить этот разговор.

Данила пожал плечами.

– Не знаю. Посмотрим, не намечается ли чего повеселее. А ты… Юлия, да? – он снова посмотрел на меня, и его взгляд будто обжег. – Приятно было познакомиться. Уверен, мы еще многое узнаем друг о друге.

Он развернулся и тем же ураганным шагом направился обратно, наверх, оставив после себя вибрацию невысказанных слов и заряженный, тревожный воздух. Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя в пустоту на том месте, где он только что был. В ушах звенело. Я чувствовала на себе взгляд Алексея.

– Не обращай внимания, – сказал он, подходя ко мне. Его рука легла мне на плечо, тяжелая и собственническая. – Он молод. Глуп. Бунтует против всего подряд. Со временем успокоится.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Его прикосновение было ледяным, оно вызывало оскомину. Оно было полной противоположностью тому внутреннему жару, что разжег во мне его сын всего парой фраз и одним дерзким взглядом.

– Лидия покажет тебе твои комнаты, – продолжил Алексей. – Осваивайся. Завтра обсудим твой гардероб и расписание.

– Расписание? – не удержалась я.

– Конечно. Приемы, благотворительные вечера, встречи. Ты теперь лицо семьи Соколовых. Должна выглядеть соответственно.

Он говорил, а я смотрела на лестницу. Мне было страшно. Не перед Алексеем, не перед этой тюрьмой из стекла и бетона. Мне было страшно перед тем хаосом, который принес с собой его сын.

– Пойдемте, – сказала Лидия где-то рядом, и я вздрогнула. – Я провожу вас.

Я пошла за ней, механически переставляя ноги.

Глава 3

Данила

Черт! Черт возьми! Я залпом допил пиво, смял банку и швырнул ее в угол комнаты. Она с грохотом ударилась о стену и покатилась по полу. Не помогло. В голове все равно сидела она. Очередная. Очередная авантюристка с пустыми глазами и жадными руками, которую отец привел на поводке. Я был готов ненавидеть ее. Ждал, когда она начнет строить из себя леди, кокетничать, бросать на меня оценивающие взгляды – мол, а этот лакомый кусок тоже входит в комплект? Я видел таких. Они мелькали в этом доме, как тени, пытаясь ухватиться за богатство и статус моего отца. И все они в итоге исчезали, получив свою сумму.

Но эта… Эта была другой. Я снова представил ее, такую, какой увидел в холле. Невысокую, почти хрупкую на фоне монолитной фигуры отца. Блондинка. Разумеется, блондинка. Отец всегда питал к ним слабость. Но не выгоревшие, кислотные пряди, а волосы цвета спелой пшеницы, собранные в небрежный хвост, из которого выбивались мягкие прядки. Лицо бледное, без косметики, что уже было странно. И глаза. Большие, синие, как незабудки, но не наивные. В них не было ни капли подобострастия или расчета. Они были… пустыми. Как у человека, которого только что казнили, но тело еще не упало. В них читалась такая вселенская усталость и отрешенность, что моя заранее заготовленная ненависть споткнулась и дала осечку.

Она стояла в моих джинсах и простой футболке, словно заблудившийся ребенок, и смотрела на отца, на этот дом, на меня – и не видела ничего. Вернее, видела, но ее взгляд был обращен внутрь себя, в какую-то свою собственную боль. И в этой пустоте было что-то… цепляющее. Что-то, что задело какую-то струну во мне, которую я давно считал мертвой.

«Ненавидь ее, – пробормотал я себе под нос, откидываясь на спинку кресла. – Она просто вещь. Красивая, новая игрушка для папочки. Скоро он ее сломает, как ломал всех, и выбросит, оплатив счет.»

Но почему тогда я не мог отвести от нее взгляд? Почему мне хотелось подойти и встряхнуть ее за плечи, закричать: «Эй, очнись! Ты кто? Что ты тут делаешь? Зачем тебе это?» Почему ее покорность злила меня куда сильнее, чем наглость предыдущих?

Я вышел из своей комнаты и прошел в ту часть дома, где были ее апартаменты. Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь, не скрываясь. Она стояла посреди огромной, безликой гостиной, и смотрела в окно. Но не на город, как это делали все впервые оказавшиеся здесь. Она смотрела куда-то вдаль, за горизонт. Ее поза была такой беззащитной – руки обхватывали себя за локти, плечи были слегка ссутулены. Спина, тонкая, с изящным изгибом, вырисовывалась под тонкой тканью футболки. А эти джинсы… черт, они облегали ее так, что было видно каждую линию ее тела: узкую талию, соблазнительный изгиб бедер, небольшую, но упругую попу.

Я сглотнул. Да, она была чертовски привлекательной. Но не в этом было дело. Не только в этом. Ее красота была какой-то… нездешней. Как будто ее можно было раздавить одним неверным движением. Она повернула голову и заметила меня. Ее синие глаза расширились от удивления, но в них не было страха. Все та же пустота, чуть тронутая любопытством.

-Что? – спросила она. Ее голос был тихим, чуть хрипловатым, и от него по моей коже снова побежали мурашки.

– Ничего, – буркнул я, чувствуя себя идиотом. – Просто смотрю, как новая мебель вписывается в интерьер.

Ее губы сжались. Реакция. Не слезы, не оправдания. Тихая обида. Мне этого и нужно было.

– Я не мебель, – сказала она ровно.

– А кто же? – я прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди. – Картина? Дорогой ковер? Или, может, та самая антикварная ваза, которую папа любит ставить на самое видное место, чтобы все ахали?

Она отвернулась и снова уставилась в окно.

– Оставьте меня в покое.

– А что, если не оставлю? – мной двигало что-то упрямое и злое. Мне нужно было раскачать ее, вытащить из этой апатии. – Ты же теперь часть семьи. Надо же пообщаться с… как он меня назвал?.. с пасынком.

Она резко обернулась, и в ее глазах впервые вспыхнул настоящий, живой огонь. Голубые искры гнева.

– Я тебя не знаю. И не хочу знать. Уйди.

Вот так. Гораздо лучше. Так она выглядела настоящей. Оскорбленной, живой, пышущей жаром. Мое сердце забилось чаще. Это была опасная игра. Я это понимал. Но я всегда был азартным игроком.

– Как знаешь, мама, – я нарочно сделал ударение на этом слове, наслаждаясь тем, как она вздрагивает. – Но долго ты не продержишься. В этой клетке либо сходят с ума, либо превращаются в таких же манекенов, как он. Посмотрим, что выберешь ты.

Я развернулся и ушел, оставив ее одну в ее золотой клетке. Но образ ее – хрупкого, злого, с синими глазами, полными внезапно вспыхнувшей ярости, – не выходил у меня из головы.

Вернувшись к себе, я снова взял банку пива, но пить не стал. Просто держал в руке, ощущая холодок алюминия. Она не просто вещь. Она – вызов. Молчаливый, пассивный, но вызов. Вызов всей этой системе, которую выстроил мой отец. Вызов его уверенности, что все можно купить. Потому что в ее пустых глазах я не видел цены. Я видел пропасть. И я всегда бросался в пропасти, не задумываясь о последствиях. Отец был прав в одном – я бунтовал против всего. И сейчас она, его новая жена, стала самым большим и соблазнительным объектом для моего бунта.

Я понял, что хочу заставить ее смотреть на меня. Не сквозь меня. Не как на дерзкого мальчишку. А как на мужчину. Хочу увидеть, как в этих синих глазах пустота заполнится чем-то другим. Страхом? Страстью? Ненавистью? Пока не знаю. Но я добьюсь этого. Она – самая опасная игрушка моего отца. Потому что я решил в нее поиграть.

Глава 4

Юлия

Меня одевали. Это был долгий, унизительный и абсолютно обезличенный процесс. В мои апартаменты, как в операционную, заходили люди с бесстрастными лицами – стилисты, визажисты, парикмахеры. Они крутили меня, вертели, щупали ткань на мне, отступали на шаг, критически оценивали и снова принимались за работу. Я была манекеном. Дорогим, живым манекеном, на который натягивали новую кожу.

– Господин Соколов предпочитает холодные пастельные тона, – безжизненно констатировала стилистка, закалывая очередной локон. – Они подчеркивают вашу... природную хрупкость.

Хрупкость. Да, именно так я и чувствовала себя – хрустальной вазой, которую несут по скользкому полу, и от каждого неверного шага может посыпаться дождь осколков.

Вечер помолвки должен был стать моей первой официальной презентацией. Алексей говорил об этом с тем же выражением лица, с каким обсуждал слияние компаний. «Важно произвести правильное впечатление, Юлия. Эти люди – наш круг. Ты должна вписаться.»

Вписаться. Стать своей в стае хищников, почуявших новый, свежий запах.

Когда все наконец закончилось, и прислуга удалилась, я осталась одна перед огромным зеркалом во весь рост. Я себя не узнала. С меня исчезли мои старые джинсы и футболка. Исчезла я сама. В отражении на меня смотрела незнакомка в платье цвета бледной лаванды, с идеально уложенными волосами, с макияжем, который мягко подчеркивал черты лица, делая его одновременно и нежным, и отстраненно-холодным. Платье было безупречного кроя, облегающим до бедер и затем расширяющимся мягкими складками. Оно подчеркивало каждую линию моего тела: тонкую талию, изгиб бедер, и особенно – мою грудь. Вырез был не вызывающим, но и не скромным, он лишь намекал, оставляя пространство для воображения, и от этого было еще более неловко. Я видела свое отражение – соблазнительное, даже роскошное, – и чувствовала себя проституткой, которую готовят к аукциону.

Внизу уже слышались приглушенные голоса, звон бокалов, смех – тот самый, фальшивый и отполированный, каким смеется высший свет. У меня подкашивались ноги. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. В этот момент дверь приоткрылась, и на пороге возник Алексей. Он был в идеальном смокинге, и в его глазах вспыхнуло то самое удовлетворение, которое я уже успела узнать.

– Бесподобно, – произнес он, подходя ко мне. Его взгляд скользнул по мне с головы до ног, задерживаясь на открытых плечах, на линии декольте. Это был не взгляд мужчины на женщину. Это был взгляд коллекционера на только что приобретенный шедевр. – Я знал, что не ошибся в выборе.

Он протянул руку, и на его ладони лежала футляр бархатной шкатулки. Внутри, на черном бархате, сверкало колье – сложная вязь из бриллиантов и сапфиров, холодное и тяжелое.

– Знаки внимания, – улыбнулся он, застегивая колье у меня на шее. Металл был ледяным. – Теперь полный комплект.

Он взял меня под локоть, его хватка была твердой, не допускающей возражений.

– Пойдем. Познакомлю тебя с нашими гостями.

И мы пошли. Спуск по лестнице казался бесконечным. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым стуком. Когда мы появились в дверях гостиной, разговоры на мгновение стихли, и на меня обрушился шквал взглядов. Любопытных, оценивающих, завистливых, циничных. Я чувствовала себя животным в зоопарке. Алексей вел меня по залу, представляя бесконечной веренице людей с громкими фамилиями и пустыми глазами.

– Мой друг, банкир... Моя партнерша, владелица бренда... Познакомьтесь, это Юлия. Моя невеста.

Я кивала, улыбалась заученной, беззубой улыбкой, пожимала протянутые руки. Их прикосновения были разными – кто-то пожимал руку с надменной снисходительностью, кто-то задерживал ладонь чуть дольше, позволяя себе оценивающий взгляд. Сквозь этот туман лиц и имен я искала одно-единственное лицо. И не находила.

Где-то в середине вечера, когда я уже физически чувствовала, как маска прилипает к моему лицу, а спина ноет от напряжения, я ненадолго осталась одна, пока Алексей отошел поговорить с группой японских инвесторов. Я прижалась спиной к холодной стене, стараясь сделать несколько глубоких вдохов, и закрыла глаза.

– Роль несчастной невесты?

Я вздрогнула и открыла глаза. Он стоял прямо передо мной, появившись из ниоткуда, как призрак. Данила. Он был в темных брюках и простой черной рубашке с расстегнутым воротником, выглядел нарочито небрежно и совершенно чужеродно в этой толпе смокингов и вечерних платьев. В его руке был бокал с вином, а в глазах – та самая смесь насмешки и любопытства, что сбивала меня с толку.

– Выглядишь убедительно, – продолжил он, его взгляд медленно, нагло скользнул по моему платью, задержался на бриллиантах у моей шеи, на моей груди, и снова поднялся к моим глазам. – Но отец любит, когда его игрушки улыбаются. Шире, дорогая. Ты же на продаже.

Его слова обожгли, как удар хлыста. Но вместе с болью пришла и странная волна тепла. Он был единственным, кто видел. Кто видел фарс, угадывал душу под слоем лака и бархата. И в его наглости была какая-то обескураживающая честность.

– Убирайся, – прошипела я, но в моем голосе не было прежней силы. Была лишь усталая слабость.

Он шагнул ближе, нарушая мое личное пространство. От него пахло дорогим вином, свежим воздухом и чем-то еще, неуловимо мужским и опасным.

– Не нравится, когда говорят праву? – он наклонился так близко, что его губы почти касались моего уха. – А ведь я всего лишь озвучил то, о чем все здесь думают. Смотри-ка, Соколов нашел себе новую куклу. Интересно, сколько она ему стоила?

Я отшатнулась, сердце бешено колотилось в груди. Гнев, стыд и что-то еще, непозволительное и трепещущее, смешались во мне в клубок.

– Ты ничего не знаешь! – вырвалось у меня, и в голосе снова зазвучали те самые ноты, которые он, казалось, хотел услышать – ярость, боль, жизнь.

Он усмехнулся, довольный.

– Ага. Вот она, живая. Я так и думал.

И прежде, чем я успела что-то ответить, он отступил на шаг, поднял бокал в приветствие и растворился в толпе, оставив меня одну с дрожащими руками и с ледяным бриллиантовым ожерельем на шее, которое вдруг стало казаться удавкой.

Вернувшись в свою комнату много часов спустя, когда фальшивые улыбки и пустые разговоры остались внизу, я первым делом сорвала с себя ненавистное колье. Бриллианты брызнули холодными искрами, когда я с силой швырнула его в стену. Оно с глухим стуком упало на ковер. Я сорвала с себя платье, сдирая с кожи эту чужую кожу, и осталась в одной нижней белье, дрожа от холода и переполнявших меня эмоций. Я подошла к зеркалу. На меня смотрело мое отражение – растрепанное, с размазанной помадой, с глазами, полными слез, которые наконец-то вырвались наружу. Но это были не слезы отчаяния. Это были слезы ярости. Ярости на него, на Алексея, на этот мир, на саму себя. И сквозь эту ярость, как назойливый укол, пробивалось воспоминание о его шепоте, о его близости, о том, как его взгляд скользил по моему телу. И к своему ужасу, я поняла, что этот взгляд, в отличие от взглядов всех остальных, заставил меня почувствовать себя не вещью. А женщиной. Грешной, разгневанной, живой. И это было страшнее всего.