Читать книгу "Невеста его отца"

Глава 5

Данила

Черт возьми. Она повсюду. Я залпом допил вино, ощущая обжигающую дорогу по горлу. Но даже его огонь не мог выжечь ее образ. Он преследовал меня с того самого вечера. Эта блондинка в платье цвета увядшей сирени, с глазами, полными молчаливого страдания. Я видел, как она стояла там, среди всей этой позолоченной шушеры, с застывшей улыбкой на лице, а в глазах – лед. Но в тот момент, когда я бросил ей свою ядовитую фразу о «продаже», лед треснул. И сквозь трещины брызнула та самая жизнь, которую я в ней подозревал. Ярость. Обида. Боль. Это было чертовски красивее, чем ее заученная улыбка. Ее щеки покрылись румянцем, синие глаза вспыхнули, как сапфиры под лучом света. Она была оголенным нервом.

И этот нерв, эта реакция, теперь не давали мне покоя. Это была не любовь. Смешно даже подумать. Это было что-то другое. Навязчивое, раздражающее влечение. Желание снова увидеть эту вспышку. Раскачать ее ледяную крепость, добраться до того живого, что пряталось внутри. Она стала для меня загадкой, которую я должен был разгадать. Опасной игрушкой моего отца, в которую мне отчаянно хотелось поиграть.

На следующее утро я проснулся с тяжелой головой и с ее именем на губах. Это было уже не просто любопытство. Я спустился вниз, надеясь застать ее одну. Но в столовой сидел только отец, с утренней газетой и чашкой черного кофе.

– Ты вчера вел себя как последний хам, – сказал он, не отрываясь от газеты. Его голос был ровным, без упрека. Констатация факта.

– А ты как сутенер, выставляющий новую девочку, – бросил я, наливая себе кофе. Рука дрожала.

Он медленно опустил газету. Его взгляд, холодный и острый, как скальпель, впился в меня. – Осторожнее, Даня. Ты переходишь черту.

– Какая разница? Ты же все равно все за меня решил. Кем мне быть, с кем общаться, что думать. Осталось только жену подобрать, да? Так ты свою уже нашел. Может, и мне сгодится? – я знал, что это безумие. Но меня несло. Мне нужно было выплеснуть этот яд, эту странную, злую энергию, что клокотала во мне.

Отец встал. Он был невысоким, но в его позе была такая уверенная сила, что я невольно отступил на шаг.

– Она – моя невеста. Скоро – моя жена. И ты будешь относиться к ней с уважением, которое подобает моему выбору. Понял?

– Понял, – пробурчал я, отворачиваясь. Но в голове звучало только одно: «Она не твоя.»

Я не видел ее весь день. Эта мысль сводила меня с ума. Где она? Что делает? Сидит в своей комнате-клетке и смотрит в окно? Я представлял ее там, одну, такую же потерянную, как и я в этом стерильном аду. Эта мысль – что мы оба пленники в его идеальном мире – странным образом сближала нас в моем воображении. Я метался по дому, этот дворец из стекла и мрамора, где каждая вещь стоила больше, чем год жизни обычного человека, вдруг показался мне тюрьмой с дорогой мебелью. Звенящая тишина прерывалась лишь отдаленными шагами прислуги, скрипом паркета под моими собственными нервозными шагами. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь – к шелесту платья за углом, к тихому смеху, к вздоху. Но был только гул кондиционера и биение собственного сердца, тяжелого и назойливого, как барабанная дробь перед казнью. Я зашел в зимний сад, где орхидеи цвели с бесстрастной, восковой красотой, но запах их был приторным и безжизненным. Я вспомнил, как пахло от нее – не парфюмом, а чем-то вроде чистого воздуха после грозы и теплой кожи. Я бежал от этого призрака, но он преследовал меня в каждой пустой комнате, в каждом отражении в огромных зеркалах, где моя собственная фигура казалась мне чужой и напряженной.

Вечером я не выдержал. Я знал, что отец уехал на деловой ужин. Я пошел в библиотеку. Это было единственное место в доме, где еще оставалась какая-то душа. Пахло старыми книгами, деревом и тишиной. И Юлия была там.

Она стояла у высоких окон, спиной ко мне, закутавшись в большой плед. За окном лил дождь, и его капли стекали по стеклу, словно слезы. Она была так поглощена своим горем, что не услышала, как я вошел. Я наблюдал за ней несколько секунд. Ее плечи под пледом были слегка подрагивающими, как от подавленных рыданий или от холода, что веял от огромных витражей. Плед скрывал ее фигуру, но в моей памяти всплыл образ с вечера – тонкая талия, соблазнительный изгиб бедер, упругая грудь, подчеркнутая тканью платья. Я сглотнул, чувствуя, как по телу разливается знакомый жар. Да, желание было. Острое, физическое, запретное. Но смешанное с чем-то еще – с этим странным сочувствием к плененной птице, с почти болезненным интересом к тому, о чем она думает, глядя на этот беспросветный, моросящий вечер. В ее неподвижности была театральность, но от этого она не становилась менее искренней. Она была картиной тоски, и я не мог отвести глаз.

– Не надоело еще? – сказал я наконец, и мой голос прозвучал не так резко, как я планировал. Он был чуть хриплым от молчания и натянутым, будто струна.

Она вздрогнула и резко обернулась. Ее глаза были красными от слез, веки припухли, и это делало ее лицо уязвимым, почти детским, но в то же время бесконечно печальным и прекрасным. Следы слез были честнее любой ее светской улыбки.

– Что тебе нужно? – спросила она, и в ее голосе снова зазвучали те самые ноты – усталость и раздражение, но теперь они были приглушены влажной хрипотцой.

– Поговорить, – сказал я, подходя ближе. Каждый шаг по ковру был беззвучным, но расстояние между нами сокращалось с пугающей, необратимой неизбежностью. – Разве ты не часть семьи теперь? Надо же пообщаться с... как он меня назвал?.. с пасынком.

Она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что мне стало… интересно. Это была реакция, живая и незапланированная. Я высек искру.

– Мы не семья. И никогда ею не будем.

– А кем мы будем? – я остановился в паре шагов от нее. Я чувствовал ее запах – легкий, цветочный, ничего общего с тяжелыми, удушающими ароматами, которые любили другие женщины моего отца. Но теперь в нем угадывалась и соль слез, и запах мокрой шерсти пледа – запах тепла и печали.

– Я – вещь твоего отца. А ты... ты – его разочарование, – сказала она тихо, но каждое слово било точно в цель, в ту самую язву, которая не заживала с подросткового возраста.

Я засмеялся. Горько. Этот смех сорвался сам, хриплый и невеселый.

– Ну, хоть в чем-то мы с тобой согласны. Оба – несчастные пленники в его идеальном мире.

Она смотрела на меня, и в ее глазах что-то поменялось. Лед таял, уступая место чему-то более сложному – пониманию? Нет, не совсем. Но что-то близкое к этому. Любопытство? Признание родства душ, пусть и проклятого? Она молча изучала мое лицо, будто ища на нем следы той же боли, что носила в себе.

– Почему ты так с ним? – спросила она вдруг. – Он... он дает тебе все.

– Все, кроме свободы быть собой, – выдохнул я, и эти слова, произнесенные вслух в этой тихой комнате, прозвучали как самое сокровенное признание. – Он купил и меня, Юля. Только цена была другой. Не деньги. Ожидания. Амбиции. И теперь он купил тебя. И знаешь, что самое ужасное?

– Что? – прошептала она.

– То, что ты самая красивая вещь, что у него когда-либо была. И самая живая. И я не знаю, ненавидеть мне тебя за то, что ты позволила себя купить, или жалеть тебя за это.

Я подошел к ней вплотную. Она не отступила, но все ее тело напряглось, как у загнанного зверька. Ее синие глаза были прикованы к моим. Я видел в них свое отражение – искаженное болью и любопытством, голодное и опасное. Я медленно, давая ей время отпрянуть, протянул руку. Я не собирался целовать ее. Нет. Я просто хотел прикоснуться. Подтвердить, что она реальна, что эта хрупкая, плачущая версия ее – не мираж. Мои пальцы почти коснулись пряди ее волос, выбившейся из-под пледа, тонкой и шелковистой, цвета спелой пшеницы…

Она резко отпрянула, как от огня.

– Не смей! – ее голос дрожал, но в нем была сталь. Голос человека, отстаивающего последнюю черту, последний оплот своего достоинства. – Не подходи ко мне так близко. И не трогай меня. Никогда.

Она смотрела на меня с таким страхом и омерзением, что меня будто окатили ледяной водой. Жар желания сменился холодной яростью. Яростью на нее, на себя, на всю эту ситуацию, на отца, на этот дождь за окном. Этот взгляд говорил, что для нее я – лишь еще одно проявление грязи этого мира, еще одна угроза, может, даже более отвратительная, потому что исходила изнутри ее новой клетки. Я чувствовал, как кровь бьет в висках, а в горле встает ком бессильной злобы.

– Как скажешь, мачеха, – прошипел я, и слово стало таким же ядовитым, как и ее взгляд. Оно висело между нами, уродливое и неотвратимое, определяя все будущие правила этой порочной игры. – Но долго ты не продержишься. В этой клетке либо сходят с ума, либо превращаются в таких же манекенов, как он. Посмотрим, что выберешь ты.

Я развернулся и ушел, хлопнув дверью библиотеки. Глухой удар дверного полотна о косяк отозвался во всей тихой квартире, словно выстрел. Я шел по коридору пытаясь загнать обратно это дикое, неконтролируемое влечение, смешанное с обидой. Она оттолкнула меня. Но чем ярче был ее отпор, тем сильнее становилось желание его сломать. Она была вызовом. Самым опасным и притягательным.

Глава 6

Юлия

Свадьба была такой же, как и все в мире Алексея – безупречной, роскошной и бездушной. Я стояла рядом с ним в белом платье, которое стоило как годовая зарплата моего отца, и чувствовала себя манекеном в витрине дорогого бутика. На меня смотрели сотни глаз – любопытных, оценивающих, завистливых. Я искала в толпе лишь один взгляд – дерзкий, живой, полный немого вопроса. Но Данилы не было. Он демонстративно проигнорировал церемонию, и его отсутствие резало меня острее, чем любые насмешливые слова, которые он мог бы бросить. Теперь я была Юлией Соколовой. Печать была поставлена.

Наш «свадебный ужин» проходил в полумраке шикарного ресторана с видом на ночной город. Алексей был доволен. Он говорил о будущем, о планах, о том, как я украшу его приемы. Его рука лежала на моей, его пальцы время от времени поглаживали мою кожу. Каждое прикосновение заставляло меня внутренне содрогнуться. Я улыбалась, кивала, ела изысканные блюда, которые не чувствовала на вкус. Я чувствовала себя призраком на собственном празднике, прозрачным и невесомым, пока его пальцы не сжимали мою руку чуть сильнее, возвращая материальность, напоминая, чья я.

– Ты очень красива сегодня, Юля, – сказал он, его голос был ровным, но в глазах я увидела отблеск чего-то нового. Присутственного. Это был не взгляд бизнесмена на свой актив. Это был взгляд мужчины на женщину, которая теперь официально принадлежит ему. В этом взгляде не было страсти, но была твердая уверенность в своих правах и спокойное ожидание их реализации.

– Спасибо, Алексей, – ответила я, опуская глаза, чувствуя, как под этим взглядом моя кожа покрывается невидимым ледяным налетом.

– Домой скоро поедем, – произнес он, и в этих словах прозвучал приговор, мягкий, но не допускающий возражений.

Дорога в машине прошла в молчании. Я смотрела на огни города, проплывавшие за тонированным стеклом, и думала о Даниле. Где он сейчас? Что делает? Пьет ли где-нибудь в баре, стараясь забыться, или, напротив, трезв и яростно бодрствует, представляя себе эту ночь? Вспоминает ли он наш разговор в библиотеке? Мое резкое «не смей»? Мне было одновременно стыдно и обидно. Стыдно за свою грубость, хотя он сам напросился. И обидно… обидно, что он вообще заставил меня чувствовать что-то, кроме оцепенения, что он ворвался в мой внутренний мир и оставил там след, который теперь предстояло осквернить. Машина скользнула по мокрому асфальту, и каждый поворот приближал меня к порогу, за которым кончалась моя прежняя жизнь, пусть и несчастная, но все же моя.

Мы вошли в дом. Было поздно, прислуга разошлась. В огромном холле царила звенящая, настороженная тишина, нарушаемая только эхом наших шагов по мрамору.

– Поднимись в наши апартаменты, – сказал Алексей, снимая пальто и аккуратно вешая его на вешалку. Его тон не оставлял пространства для вопросов, был лишен даже намека на интимность, это был спокойный деловой распорядительный голос. – Я присоединюсь через несколько минут.

Я поднялась по лестнице, сердце бешено колотясь, каждый удар отдавался в висках глухим стуком. «Наши апартаменты». Раньше у меня была своя комната, убежище, пусть и временное. Теперь – наши. Общее пространство, где не останется ни единого угла, принадлежащего только мне. Я вошла в спальню. Огромная кровать под темным шелковым балдахином доминировала в помещении. Она казалась мне эшафотом, алтарем, местом ритуального жертвоприношения. Воздух пахнул дорогим, удушающим парфюмом, которым Алексей пользовался, и легким ароматом свежего белья – стерильным и безличным. Я стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться, заложница тяжелого свадебного платья и собственного страха. Когда вошел он, я не обернулась, но почувствовала его присутствие всей спиной – плотное, неумолимое.

Он снял пиджак, ослабил галстук. Его движения были спокойными и уверенными. Он не смотрел на меня, давая мне последние секунды иллюзорного покоя, пока приводил себя в порядок.

– Подойди ко мне, – сказал он.

Я медленно, будто сквозь густую воду, повернулась и сделала шаг. Он взял меня за подбородок, его пальцы были сухими и прохладными, заставив поднять голову. Его глаза изучали мое лицо, как раньше изучали документы.

– Ты моя жена, Юлия, – произнес он, глядя мне в глаза. Слова падали, как капли свинца, запечатывая судьбу. – И сегодня твоя первая ночь в новом статусе. Я хочу, чтобы ты вела себя соответственно.

Его губы коснулись моих. Поцелуй был властным, требовательным, без страсти. Это была печать собственности, холодная и точная. Он не пытался разжечь во мне ответный огонь, ему было важно лишь обозначить факт. Я закрыла глаза, стараясь отключиться, стать деревянной куклой, как и советовал Данила. Я мысленно уходила из комнаты, в библиотеку, под звук дождя. Но мое тело не слушалось. Оно напряглось, сопротивляясь, мускулы свело судорогой отторжения. Дыхание перехватило.

Он почувствовал это. Не выражение лица – мое лицо было маской, а именно это мгновенное окаменение мышц. Его руки скользнули по моим плечам, крупные, сильные ладони нашли крошечные пуговицы на спине. Он расстегнул их одну за другой с методичной точностью. Тонкие бретели моего свадебного платья соскользнули. Ткань, тяжелая от вышивки и бисера, с глухим шелестом упала к моим ногам, оставив вокруг лодыжек холодное шелковое кольцо. Я стояла перед ним в одном лишь бледно-жемчужном шелковом нижнем белье, чувствуя, как по коже бегут мурашки от стыда и ледяного воздуха кондиционера. Я не прикрывалась, понимая бесполезность жеста. Я была экспонатом на осмотре.

– Прекрасна, – констатировал он, и его голос звучал как вердикт оценщика. Его пальцы, холодные и твердые, обвели контур моей груди через шелк лифчика, затем скользнули по животу. – Божественно прекрасна.

Он повернул меня и мягко, но неумолимо подвел к кровати. Он не торопился, словно изучал новое приобретение. Его губы скользили по моей шее, плечам – сухие, чуть шершавые прикосновения, не несущие тепла. Он расстегнул лифчик, и его ладони охватили мою обнаженную грудь. Я зажмурилась, стараясь дышать ровно, но внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Я думала о звездах за окном, о далеких огнях города, о любой точке, удаленной от этого места.

– Расслабься, Юлия, – его голос прозвучал у меня в ухе, тихо, но отчетливо. В нем не было ласки, лишь инструкция. – Ты должна научиться получать удовольствие от своих обязанностей. Это сделает все проще.

Он был аккуратен, точен. Ни одного лишнего движения, ни одного грубого жеста. Он снял с меня остатки белья и уложил на спину, поправив подушки. Но именно эта холодная расчетливость, это отсутствие какого бы то ни было азарта или желания, кроме желания осуществить право, было невыносимее любой животной страсти. Он покрывал меня своим телом, и это тело было сильным, тренированным, но чужим до дрожи. Его кожа пахла мылом и чем-то металлическим. Когда он вошел в меня, я вскрикнула от неожиданной, резкой боли. Не столько физической – хотя и она была, тупой и разрывающей, – сколько душевной. Это был акт не любви, не страсти, а владения. Заключительный пункт сделки, скрепленный плотью и кровью. Каждое его движение внутри меня было мерным, ритмичным, как работа точного механизма. Он не смотрел мне в лицо, его взгляд был сосредоточен где-то в области моего плеча, его дыхание учащалось, но оставалось ровным, контролируемым. Я лежала под ним, уставившись в темноту над балдахином, и думала о дожде за окном библиотеки. О том, как другой мужчина почти коснулся моих волос, и как от этого одного лишь движения, от одного только взгляда, полного неправильного, грешного огня, по моей коже пробежал ток живого напряжения. Здесь, в объятиях законного мужа, в законности этой близости, я чувствовала лишь ледяную пустоту, расползающуюся из самого нутра. Я была контейнером, сосудом, который нужно было заполнить своим присутствием, своим правом. И он заполнял.

Он кончил, тяжело, но все так же контролируемо дыша. Потом отстранился и встал с кровати, его силуэт на фоне слабого света из ванной комнаты казался монолитом. Ни ласки, ни слова утешения, даже формального. Просто констатация свершившегося.

– Спи, – сказал он, направляясь в ванную. – Завтра важный день.

Я лежала неподвижно, слушая, как шумит вода в душе. Тело ныло, душа была разорвана в клочья, чувствуя себя оскверненной не грубостью, а именно этой леденящей правильностью. Я повернулась на бок, свернувшись калачиком, и уткнулась лицом в подушку, стараясь заглушить рыдания, которые рвались наружу, беззвучные, сотрясающие все существо. Запах его одеколона, его постели, его тела – все это смешалось вокруг меня в одну удушливую атмосферу нового статуса. Я была больше не девушкой. Я была женой Алексея Соколова. Сделку совершили. Товар оплачен и введен в эксплуатацию.

Утром я спустилась вниз, чувствуя себя разбитой, как после долгой болезни. Каждый шаг отзывался смутным внутренним дискомфортом, напоминанием. Алексей уже сидел за столом, свежий и собранный, в идеально отглаженной рубашке, и читал утреннюю почту на планшете. На нем не было и тени усталости или эмоциональных следов прошлой ночи. Он поднял на меня взгляд, оценивающий, как всегда.

– Доброе утро, дорогая. Садись, завтрак остывает.

Его тон был ровным, деловым. Как будто ночью ничего не произошло. Как будто он не разломил меня пополам, не переступил через последнюю границу моего «я». Я молча села напротив него, стараясь не встречаться с ним глазами, уставившись на идеальную белизну скатерти. В этот момент в столовую вошел Данила.

Он был бледен, с темными, будто вбитыми кругами под глазами. Волосы были всклокочены, на нем была та же одежда, что и вчера, смятая. Он, казалось, не спал всю ночь. Его взгляд, мутный и воспаленный, скользнул по отцу с немым, густым презрением, а затем упал на меня. И в его глазах я прочитала все. Он знал. Он прекрасно понимал, что произошло этой ночью, до последней, унизительной детали. Он видел это на мне – в моей сгорбленной позе, в моих потухших глазах, в той невидимой, но ощутимой печати, которая теперь лежала на мне. И в его взгляде не было ни насмешки, ни злорадства, которые я, возможно, заслужила. Была какая-то странная, тяжелая, бессильная ярость. И… боль. Такая же глубокая, гнетущая и бесполезная, как у меня. Мы смотрели друг на друга через ширину стола, через тишину, нарушаемую лишь щелчком ножа Алексея о тарелку, и в этом взгляде была вся наша общая тюрьма, вся горечь и вся невозможность.

Он молча прошел к буфету, налил себе черного кофе, не сказав ни слова. Но я чувствовала его взгляд на себе, он жег мне кожу жарче, чем прикосновения его отца прошлой ночью. Алексей поднял глаза от планшета, его взгляд переключился с меня на сына, оценивая неопрятность и вызов.

– Поздоровайся, Данила. Невежливо себя так вести.

Данила медленно, будто через силу, обернулся. Его глаза снова встретились с моими. В них бушевала буря, но голос, когда он заговорил, был низким, хриплым и на удивление учтивым.

– Доброе утро, отец. Доброе утро… Юлия, – произнес он, и мое имя на его языке прозвучало как приговор.

Он развернулся и вышел из столовой, не допив кофе, оставив меня наедине с мужем и с гнетущим, всепоглощающим осознанием того, что теперь между мной и Данилой лежала непроходимая пропасть. Пропасть, которую создал его отец своим правом, своей собственностью, своим телом. И ту искру, что мелькнула между нами в библиотеке, тот странный, болезненный магнетизм, теперь, казалось, навсегда затмила мрачная, физическая тень этой брачной ночи. Я была испорчена, помечена. И он это видел. И это знание висело в воздухе между нами, тяжелое и невыносимое.