Читать книгу "Невеста его отца"

Глава 10

Данила

Я сидел в своем кабинете, вертя в руках тяжелую металлическую зажигалку, но курить не хотелось. В голове стоял гул. Отец уезжал. На несколько недель. И этот дом, эта стерильная, выхолощенная тюрьма, на это время оставалась нам двоим. Мне и ей. «Что, обрадовалась?» – бросил я ей утром за завтраком. И черт возьми, она обрадовалась. Это было написано на ее лице, в ее дрожащих руках, в том, как она потупила взгляд, пытаясь скрыть вспыхнувшую в глазах надежду. Эта надежда резанула меня по живому. Потому что была такой же наивной и беспомощной, как и она сама. Она действительно думала, что с отъездом Алексея ее жизнь станет легче? Она не понимала, что просто поменяет одного тюремщика на другого? Потому что я… я был другим. Мои методы были иными. Но я тоже был Соколовым. И кровь отца текла в моих жилах, как темный, отравляющий поток.

Я встал и подошел к ней, загнав в угол. Ее запах – легкий, цветочный, ударил мне в голову. «Игра в счастливую семью. В покорную женушку. В которой ты так старательно играешь свою роль.»

Она вырвалась, ее глаза вспыхнули синим огнем. «У меня не было выбора!» – прошипела она. И в этот момент я увидел не куклу, не вещь отца. Я увидел живого человека. Загнанного, отчаявшегося, но живого. И это было в тысячу раз опаснее. «Выбор есть всегда, Юля. Просто иногда он требует больше смелости, чем у тебя есть.»

Она выбежала, оставив меня одного с гудящей тишиной и с осознанием того, что я вел себя как последний мудак. Но я не мог иначе. Ее покорность, ее готовность мириться с этим унижением выводили меня из себя. Потому что в глубине души я понимал: будь на ее месте я, я бы сломался гораздо раньше. Или взорвался. А она… она терпела. Ради своих родителей. И эта ее жертвенность вызывала во мне не только злость, но и какое-то щемящее, неприятное чувство стыда.

Вечером мы с отцом сидели в его кабинете. Он давал последние указания.

– Присматривай за ней, – сказал он, упаковывая в портфель папки. – Но не переусердствуй. Лидия в курсе всего. От тебя я просто жду приличий.

– Ты же не боишься, что я что-то натворю? – я не удержался от колкости.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло привычное холодное презрение.

– Нет. Потому что ты, при всей своей юношеской браваде, не настолько глуп. Ты знаешь цену неповиновения.

Он встал и подошел к бару, налил два коньяка. Протянул один бокал мне.

– Она, Даня, как фарфоровая кукла. Ей нужна стабильность. Покой. Я ее обеспечиваю. А твои метания ей только вредят.

Я взял бокал, но не пил. Просто смотрел на темно-янтарную жидкость.

– А ты не думал, что ей, может быть, нужна не стабильность, а просто… чтобы ее любили?

Отец фыркнул.

– Любовь– это химия. Взрыв гормонов, который быстро проходит. А потом остаются быт, счета и разочарование. Я даю ей нечто более долговечное. Основу. На которой, если она будет умницей, со временем можно будет построить и уважение, и привязанность.

– Или можно сразу купить послушную куклу и не мучить себя иллюзиями, – мрачно заключил я.

Он улыбнулся. Это была редкая, почти человеческая улыбка, но от этого не становилась теплее.

-Наконец-то ты начинаешь мыслить здраво.

Он поставил бокал.

– Самолет утром. Не провожай.

Он вышел. Я остался один, с полным бокалом в руке и с пустотой внутри. Его слова висели в воздухе: «Ты знаешь цену неповиновения.» Да, знал. Отрезанные финансы. Лишение доступа к семейным ресурсам. Социальная изоляция. Он не применял физическое насилие. Он просто лишал тебя всего, что делало жизнь жизнью. И это было гораздо эффективнее.

На следующее утро я стоял у окна в своей комнате и смотрел, как его черный мерседес выезжает из ворот. Чувство было странным – смесь облегчения и тревоги. Тиран уехал. Но его тень осталась. Она была в этих стенах, в молчаливой покорности прислуги, в гулкой тишине огромного дома. И она была во мне. Я спустился вниз. В столовой никого не было. Я прошел в гостиную. И замер.

Она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела в сад. На ней были простые леггинсы и свитер, сползший с одного плеча. Волосы были собраны в небрежный пучок, на лице не было ни грамма косметики. Она выглядела обычной. И такой чертовски красивой, что у меня перехватило дыхание. Она услышала мои шаги и обернулась. Ее глаза широко раскрылись, в них мелькнула тревога.

– Я…я не знала, что ты здесь, – проговорила она, спуская ноги на пол.

– Я живу здесь, если ты забыла, – сказал я, подходя ближе. – А ты что делаешь?

– Просто… сижу, – она пожала плечами, снова глядя в окно. – Он же уехал. Можно, наверное, уже просто сидеть.

В ее голосе прозвучала такая горькая ирония, что мне стало не по себе. «Можно уже просто сидеть.» Как будто до этого она даже на это не имела права. Я сел в кресло напротив.

– Скучаешь уже? – не удержался я.

Она резко повернула голову, и в ее глазах снова вспыхнул тот самый огонь.

– Прекрати, Данила. Просто прекрати. Ты добился своего – ты показал, какой я продажный и жалкий человек. Можешь оставить меня в покое?

-А тебе все равно, что я о тебе думаю? – спросил я, глядя на нее прямо.

Она замерла. Ее губы дрогнули.

– Нет,– тихо призналась она, и это признание прозвучало для меня громче любого крика. – Мне не все равно. И я ненавижу себя за это.

Она встала, чтобы уйти.

– Подожди, – я поднялся и преградил ей путь. – Я… я вел себя как ублюдок. Прости.

Она смотрела на меня с недоверием.

– За что? За правду? Ты был прав. Я продалась. И мне не на что жаловаться.

-Ты не продалась. Ты спасла свою семью, – вырвалось у меня. Я сам не понял, откуда эти слова. Но я видел, как они ранят ее, и не мог остановиться. – Есть разница.

Слезы выступили на ее глазах.

– Не надо меня жалеть! Не надо! Я не вынесу этого!

Она попыталась пройти, но я схватил ее за руку. Не грубо. Просто… чтобы остановить.

-Я не жалею тебя. Я… – я искал слова. Какие слова? Что я чувствовал? Гнев. Жалость. Влечение. Желание защитить и желание разрушить все к чертям. – Я просто хочу, чтобы ты перестала притворяться, что тебе все равно. Хотя бы со мной.

Она выдернула руку, но не ушла. Стояла, опустив голову, и я видел, как дрожат ее плечи.

-А что это изменит? – прошептала она. – Ничего. Он все равно вернется. И все будет как прежде.

-Может, и нет, – сказал я, и сам испугался собственной наглости. – Может, за это время что-то изменится.

Она наконец подняла на меня глаза. Полные слез, синие, бездонные.

-Например, что?

Я не знал, что ответить. Потому что единственный ответ, который вертелся у меня в голове, был невозможен, опасен и оттого еще более желанен.

-Не знаю, – честно сказал я. – Но сидеть сложа руки и ждать его возвращения – это не вариант.

Она смотрела на меня еще несколько секунд, а затем молча кивнула и вышла из гостиной. Я остался один, с бешено стучащим сердцем и с осознанием, что только что пересек очередную черту. Я предложил ей надежду. Ту самую надежду, которая, как я сам только что думал, была для нее опасна. Но я не мог иначе. Видеть ее такой – сломленной, но все еще живой, – было невыносимо. Она была тем самым «нечто, что нельзя желать». Запретным плодом прямо под носом у отца. И самым живым существом в этом мертвом доме. И я понимал, что следующие несколько недель будут временем испытания. Испытания для нее… И для меня.

Глава 11

Юлия

Прошло два дня. Сорок восемь часов, которые ощущались как внезапно подаренный, украденный у судьбы отпуск в аду. Я могла спать, растянувшись на всей ширине огромной кровати, не боясь, что ночью ко мне войдут, не прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Я могла надеть старые, потертые на коленях джинсы и мягкий объемный свитер, не думая о том, «соответствую ли я образу жены Алексея Соколова», не ощущая на себе пристального, оценивающего взгляда. Я могла просто сидеть в библиотеке в своем углу, поджав под себя ноги, и смотреть, как дождь стучит в окно или как солнечные пятна ползут по узорному ковру, и никто не спрашивал меня, чем я занята и не пора ли готовиться к ужину, на который нужно надеть определенное платье и определенное выражение лица.

Свобода была относительной, конечно, и я это понимала. Она была заключена в стенах особняка и в рамках дозволенного. Лидия, экономка, все так же бесшумно появлялась и исчезала, словно тень, ее взгляд был все тем же – профессионально-подчиненным, но видящим все насквозь, замечающим малейшую неопрятность, отклонение от графика. И он… Данила. Его присутствие ощущалось в доме как низкочастотный гул, как вибрация от работающего где-то вдалеке мощного двигателя. Мы тщательно, по взаимной молчаливой договоренности, избегали друг друга. Я слышала, как по-особенному, с оттенком раздражения, хлопает дверь его комнаты на втором этаже, как его тяжелые, неспешные шаги раздаются в пустом коридоре поздно вечером. Но он не искал встреч. Не появлялся неожиданно в дверях библиотеки. Не провоцировал. И я, скрывая даже от себя легкое разочарование, тоже не искала.

После нашего последнего разговора в столовой, после того, как я выбежала оттуда, чувствуя ожог его пальцев на запястье, я ощущала себя эмоционально обнаженной, раздетой догола. Он видел не просто мою реакцию – он видел мои истинные чувства, слышал дрожь в голосе, читал в глазах дикое облегчение от отъезда его отца. Это было опаснее, страшнее, чем любая физическая близость с Алексеем. Потому что Алексей брал мое тело, но не касался души, не интересовался ею. Его интерес был клиническим, собственническим. А Данила… его слова, его насмешливый, но цепкий взгляд, его странная, злая, почти болезненная жалость – все это, как щуп, добиралось до самых потаенных, самых незащищенных и тщательно скрываемых уголков.

На третье утро, проснувшись от непривычно глубокого, крепкого сна, я, набравшись смелости, спустилась не в столовую, а прямо на кухню. Раньше я никогда этого не делала – завтрак всегда подавался в столовую на серебряном подносе. Но сейчас мне отчаянно захотелось простого, обыденного ритуала – налить себе чай из чайника и унести в свою комнату, свернувшись калачиком в кресле, как я делала дома, в своей прежней, маленькой жизни. На кухне, огромной и сияющей медью и нержавеющей сталью, пахло молотым кофе, теплым молоком и сдобной выпечкой. И… им. Он стоял спиной ко мне у кофемашины, в одних низко сидящих на бедрах черных спортивных штанах. Его спина была широкой, рельефной, с играющими под кожей при движении мышцами, с частью сложной татуировки – переплетением линий и символов, – уходящей под пояс штанов. Я замерла на пороге, будто наткнувшись на дикого зверя в его логове, не в силах пошевелиться. Он почувствовал мой взгляд, обернулся. В руке у него был дымящийся крошечный стаканчик с эспрессо. Его глаза, еще подернутые дымкой не до конца рассеявшегося сна, встретились с моими. На его лице не было обычной маски иронии или отстраненности.

– Юля, – произнес он хрипловатым с утра голосом, и мое имя, простое, без отчества, без формальностей, с утра на его губах прозвучало как-то по-домашнему, непринужденно и от этого невероятно интимно.

– Я… я просто за чаем, – пролепетала я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, шею, как будто я сделала что-то запретное.

Он кивнул в сторону столешницы, где стоял электрический чайник.

– Чайник там. Чашки – в шкафу слева. Пакетики где-то рядом, если не убрали.

Я прошла мимо него, стараясь не касаться его обнаженного торса, сохраняя как можно больше расстояния, но все равно почувствовала исходящее от него тепло, легкий запах мыла и чистого, мужского тела. Судорожно открыла указанный шкаф, достала простую белую фарфоровую чашку. Руки дрожали, и чашка звонко зазвенела о блюдце.

– Привыкаешь к отсутствию прислуги по утрам? – спросил он, прислонившись к столешнице и наблюдая за моими неуклюжими движениями. В его тоне не было насмешки, скорее обычное любопытство.

– Я не привыкла к прислуге вообще, – ответила я, наливая в чашку кипяток, который с шипением ударил по пакетику. – У нас дома я всегда сама себе чай наливала. И еду готовила иногда.

Он усмехнулся, один уголок губ дрогнул.

· Да, забыл. Ты же не из нашего мира, не из этой стеклянной коробки.

Его слова не были колкостью, не несли в себе привычного яда. Это была констатация факта, простого и неоспоримого. Но от этого они резали иначе – глубже, напоминая о той пропасти, которая все же разделяла нас, о том, что я здесь – чужая, пришелец, купленный за деньги.

– Нет, – тихо сказала я, глядя на темнеющую воду в чашке. – Не из вашего. И никогда им не стану.

Я повернулась к нему с чашкой в руках, намереваясь быстро проскользнуть мимо и унести свой скромный завтрак наверх. Но он не двигался с места, по-прежнему опираясь на столешницу, и его положение незаметно, но эффективно загораживало наиболее удобный проход.

– Что будешь делать сегодня? – спросил он, отхлебнув свой эспрессо.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботной.

– Не знаю. Читать. Смотреть в окно. Может, посмотрю какой-нибудь фильм.

– Скукотища, – заключил он, и в его глазах мелькнула знакомая искорка озорства, та самая, что пугала и манила. – Пошли гулять.

Я от неожиданности вытаращила глаза, совершенно уверенная, что ослышалась.

– Гулять? Куда? По территории?

– По саду. Или даже за ворота, если хочешь. Ты же не под домашним арестом, насколько я знаю. Паспорт у тебя отобрали? Или отец устно запретил тебе выходить из дома? – в его голосе снова зазвучали легкие, язвительные нотки.

– Нет… не запрещал, – растерянно ответила я.

– Тогда пошли. Надоело в этих стенах задыхаться. Воздух тут какой-то консервированный.

Он допил остатки кофе, одним точным движением отправил стаканчик в раковину и, не сказав больше ни слова, не дожидаясь моего ответа или согласия, вышел из кухни. Я осталась стоять посреди сияющего белизной помещения с горячей чашкой в руках, в полной прострации, пытаясь осмыслить только что произошедшее. Гулять? С ним? По своей воле? Это было безумием. Нарушением всех неписаных правил, всех границ, которые мы так старательно выстраивали. Но в то же время его предложение было подобно глотку свежего воздуха для утопающего. Десять минут спустя, пересилив внутреннюю панику и натянув поверх свитера легкое пальто, я вышла через боковую дверь, ведущую в сад. Он уже ждал, засунув руки в карманы темно-синей куртки, спиной ко мне, глядя куда-то вдаль, на оголенные вершины деревьев. День был прохладным, но ясным, осеннее солнце золотило последнюю пожухлую листву. Воздух, резкий и чистый, пах опавшими листьями, влажной землей и обещанием скорых заморозков. Мы молча пошли по гравийной дорожке, ведущей вглубь сада, мимо идеально подстриженных кустов, уже потерявших форму, мимо пустых цветочных клумб. Сначала молчание было тяжелым, неловким. Я чувствовала себя глупо, но вместе с тем с каждым шагом нарастало странное, забытое чувство легкости. Солнце, ласковое и уже нежаркое, приятно грело лицо. Ветер трепал непослушные пряди волос, выбившиеся из-под капюшона. Простота, почти примитивность этих ощущений была почти шокирующей после месяцев жизни в вакууме строгого контроля.