Читать книгу "В Америке, или Только секс, ничего личного"

– И вообще, – добавляю я, – там слова, а стало быть, амбиции теряют вес.

– Ах, не упоминайте слово вес, – хватает дородная тетка, – я опять где-то подцепила четыре лишних фунта. Что ни говорите, в России есть прелесть, ей не грозят избыточные килограммы.

– Дорогая, – возмущается ее муж, – а кто полчаса назад подцепил самый сочный стейк?

– Пит, – шипит тетка, – это, в конце концов, бестактно. Я работаю как лошадь. Могу расслабиться в уикенде?

– Нет, действительно, – подхватывает спиртовый Джеф, – Америка помешана на калориях и витаминах. Это не что иное, как еда.

– А что вы хотите (это Пит), работа съедает. Мы вгоняем эмоции в бутылку. Разучиваемся получать радости. Все в меру, по графику. Еда становится одним из немногих удовольствий.

– Я и говорю, – мстительно мечет взгляд на мужа тетя, – даже секс по графику.

– Вит, – деликатно уводит Джеф, – я слышал, что в России есть люди – кажется, где-то на Кавказе – которые славятся долголетием. Притом они совершенно себя не умеряют: вдоволь пьют, едят, курят – к тому же имеют несколько жен.

– Есть такое, – поясняю я. – Впрочем, жена одна. Собственно, они и живут долго оттого, что женщины у них мало говорят. – Тут же, разумеется, улыбаюсь тете. – Это, конечно, шутка. На самом деле считается, что причина в горном воздухе.

– Воздух здесь не при чем, – горячо и обиженно вякает Пит, – очень доказано, что все зависит от нервов. Чтоб жить с американской женой, нужно иметь запасной комплект нервов. И о каком сексе может идти речь, когда мы живем в пуританской стране, где супружеские обязанности закреплены беспощадными брачными контрактами. Джеф абсолютно прав (Пит жестоко шмякает на тарелку кусок мяса), еда – последнее удовольствие.

– Насчет секса, – соблюдает тактику Джеф, – говорят, в России – сексуальная революция.

– Русские вообще революционеры, – вставляет еще одна дама.

– Так есть результат? – Это обратно Джеф. – Я к тому, что Америка подобное уже прошла. И пришла к прочной семье.

Пытаюсь держать непринужденный тон:

– Результат, конечно, есть. У нас отдых называют сексуальным часом, дескать, мы работу, извиняюсь, имеем. Так вот в России сексуальная революция привела не к сексуальным часам, а к эпохе.

Я это все так дотошно, чтоб подчеркнуть – о сексе и этих штучках разговоры заводятся непременно. Дальше снова следуют разговоры, и Фрэнк произносит чреватую фразу:

– Русские знамениты революциями, водкой, мафией и вообще они нам покажут.

Здесь-то «еще одна дама» и выражается крайне замысловато:

– Кстати, насчет покажут. Вит, когда же и мы посмотрим? Джени была в восторге. Это несправедливо, что вы показали только некоторым.

Как прикажете себя держать при подобных запросах? Джени в машине лепетала относительно «еще хочу увидеть» и какого-то обещания, эти требуют что-то показать. Таки чтоб рассекретить предыдущие абзацы, я и спрашиваю впритык:

– Какой образ вы желаете рассмотреть?

И чувствую, что сердце мое вкрадчиво перемещается в правую половину, явно намереваясь окончательно упасть. Чтоб подтвердить справедливость таких действий, мадам порхает бровью и удивленно возражает:

– Как что, член.

Каково!!

Какой бы я дурак не был, но давать такие обещания – это чересчур. Самый-то облом, что и мужики на меня вопросительно воззрились, содержа на лице гнусные улыбочки и тем подтверждая наличие обещания. Как, интересуюсь я, прикажете соответствовать моменту?

– О чем базар! – поощряю, тем самым, обрадовано. – Я с нетерпением ждал этого… – Тут, уняв добропорядочную улыбку, хмурю бровь. – Однако, момент. Для полноты сочувствия зритель должен сосредоточится. Знаете, были случаи с летальными исходами. Нервных и девственниц вообще прошу удалиться.

О, господи… Вы знаете, исполняю, а в башке пустота – каким местом слова отыскиваются, сам не понимаю. Притом мельтешит в закоулке мозга махонькая закорючка и тревожит насущный организм. Конфигурация ее понятна: бежать. Предпочтительно наметом. Поскольку не прописано в инструкции таких мероприятий. Произношу в связи с этим очередную фразу:

– Синьоры, поскольку грядущее представление обычно сопровождается чреватостями у зрителей, то я придаю экспонату адаптирующий имидж. За сим вынужден на некоторое время скрыться, дабы соорудить вид. Предлагаю пока урегулировать биение сердец.

И устремляюсь в дом. Мысль, разумеется, одна – исчезнуть, раствориться, сгинуть. И смылся бы я, да видно богу чем-то не угодил.

Захожу в дом. Пожалуйста тебе – тут дверь, там другая – шуруй. Вся Америка твоя, что там – мир. Нет же, только я присмотрел один очень черный выход, как прислоняется из соседнего пространства к моей близости женская фигура. Да этак интимно кулачком меня пих в печень. Джени. При этом говорит словами:

– Вит, ты сегодня немного нерасторопен. А не хочешь ли для соблюдения обстоятельств употребить?

Поскольку я уже и не понимаю, что вообще такое я есть, то и совершаю из себя полного прелюбодея, говоря:

– Я хочу все и всегда.

Тут она разворачивается и следует недалеко, размахивая бедрами с амплитудой метра в четыре. Далее наливает мензурку, имеющую объем, и подает сия, скаля зубы. Я ахаю сия, изображая осанкой Казанову, Дон-Жуана и остальных вместе взятых персонажей. Водка. Поступив в желудок, она тут же разворачивается и бросается на меня туманом, жаром и прочими каверзами. Отсюда я начинаю нести уже полный бред, на что Джени совершенно прямо заявляет:

– Не забывай, что ты и остальным обещал показать член. И помни, что ты обещал рассказать секрет.

– Помилуйте, – возмущаюсь, совершенно понимая, что я есть последняя сволочь, и соблюдая номинал, – показать член – это дело святое. Уж тут вы от меня не отвертитесь. Собственно, я и вознамерился…

Теперь давайте рассудим. Вообразите диспозицию, – тебя нагло, настойчиво, со всех сторон просят… заставляют, можно сказать, если учитывать, что ты в гостях, показать член. И не какой-нибудь, а родимый. Можно представить такое у нас?.. Но ведь ты в Америке. Тут тебе и демократия, и свобода, и бес его знает, какие еще достопримечательности. Видно, у них так принято.

Да, я болван – дернул меня сатана на разговор о муравье и члене, да, ободрил на вакханалию со спиртом. И дальше, ночью не иначе дьявол шельмовал надо мной. А сейчас я один, надо выкручиваться… Бежать? Куда, даже машины нет. Демонстрировать натуральность? Еще больший позор – предъявить-то нечего: как известно, на соседский лучше б не смотрел… Но что-то делать надо – все-таки со спиртом я граждан умыл, все-таки с Гриней из одной деревни. Да и вообще за державу обидно.

И мне приходит в голову идея… Муляж. Не буду показывать сокровище в первозданности, а предъявлю прикрытое.

Представлял себе перформанс, как сейчас вспоминаю, я следующим порядком. Срочно напихиваю в плавки какой-нибудь дряни, придав оному надлежащую форму. Далее прусь на сцену. Соблюдая пылающую улыбку и прочие ужимки и жесты, сопроводив клоунаду каким-нибудь «але оп» и прочая, скидаю брюки. Руки вздымаются вверх, поваживаю плечиками. Отвожу резинку трусов и опускаю взгляд к причине. Вот тут изменяюсь в роже и вопию в ужасе какую-либо глупость, призывающую прервать действие.

Идиотизм? Очень тоще сказано, хотелось бы соорудить более язвительные определения. Но напомню, психологический цейтнот. Известное дело ― идиотская, практически безвыходная ситуация. Вдруг бьет идея, спасительная щель. Шмыг туда, ибо нет условий для трезвой оценки. Так и я, не раздумывая, выполняю проект. С этой целью говорю сопроводительной Джени следующую речь:

– Погоди, подруга, минутку. Я на секунду скроюсь из твоего глаза, дабы приобрести полный анфас.

Юркаю в рядом расположенную дверь, как мне показалось, туалета, с намерением употребить в качестве достоинства туалетную бумагу.

Ан, дулю. Не щадит меня Высокий. Попадаю совсем даже не в туалет, а, напротив, в обжитое помещение, смахивающее на кабинет. Здесь у меня уже совершенно мозг расшелушился – ненавижу все. Себя в первую очередь, ибо просто не знаю, что делать. И вот наблюдаю, на столе лежат какие-то бумаги. Прикидываю – чем дергаться из двери в дверь, применю, что под руку лезет. Хватаю бумаги. Соорудил пристойную форму и пих в чресла. К слову сказать, получилось очень даже натурально и наглядно.

Далее следуем с пассией к месту демонстрации.

Как, читатель дорогой, вы все это усвоили?.. Короче сказать, подхожу с подругой к толпе. Сообщество зрит на меня в предвкушении. Дамы совершенно покрылись нервной дрожью и меня, таки, осязают. Самое дикое, что и детвора в наличии. Америка, одно слово.

А я уже не возражаю – употребляйте, потешайтесь. И соответственно произношу, улыбаясь чрезмерно и радуясь жизни:

– Итак, прошу внимания мистеры и леди. Показываю первый и последний раз. Рекомендую взяться за спинку стульев.

Далее великолепным движением, не забывая «але оп», роняю с себя штаны. Затем следует взмах руками, синкопа торжества, прелюдия экстаза. Перехожу к предпоследней запланированной процедуре. Руки медленно, напряженно, чаруя мир, опускаются к трусам. Лица зрителей раскалены, рты открыты, глаза не умещаются в глазницах…

И тут происходит нечто. Видимо, бог тоже человек – таки не выдержал, вмешался.

Из дома раздался чрезвычайно нервный возглас. Все с прискорбием переводят взгляды туда. От дома к толпе спешит хозяин, звали его Фред. Очки сбиты на нос, грудь ходит ходуном. Ясно, что грядет приключение. Оно не заставляет ждать.

– Товарищи, – быстро и пыхтя подойдя к кагалу, раскалённо произносит Фред, – у меня со стола кабинета пропали ценные научные бумаги. Еще час назад они были на месте. Я предполагаю, пошутил кто-то из детей.

Здесь нужно упомянуть один скользкий момент. После вышеуказанной тирады он вперился в меня и, уверяю вас, взгляд его задержался на моих достоинствах. Дальше там еще прозвучали некоторые слова, которые он обратил уже всем присутствующим.

А теперь давайте вернемся ко мне. Данная тварь стоит со спущенными штанами и с самой мерзкой улыбкой на самой отвратительной харе. И данная скотина не права, потому что ей бы надо упасть и биться башкой о землю. А лучше сдохнуть. Но эта мразь поступает иначе. Она натягивает брюки и делает безмерно сочувствующее лицо.

А как, скажите, я должен был поступить? Полезть в плавки и, достав скомканную ценность, с целомудренной улыбкой протянуть хозяину? Ну, уж извините, такой поступок и смерть не искупит.

Не стану отвлекать вас мелкими эпизодами нейтрального значения, тем более что впереди еще ждали казусы, и сразу оговорюсь – довольно скоро после этих мероприятий мы с Фрэнком уехали восвояси. В общежитии после жутких мучений я постановил, что самым верным выходом будет по приезде Вовки все рассказать ему и отдать бумаги. Пусть уж он сам после моего отъезда вернет их. Право, я даже успокоился хоть отчасти и дальше валялся на кровати, упершись в телевизор.

Да недолго торжествовал. Происходит телефонный звонок. Дома я присутствовал один, так как сосед отчалил по своим молодым делам. Видит бог, не хотел я снимать трубку, да, знать, не накуражился еще нечистый. Некая внешняя сила дернула мою руку и слышу в телефоне знакомый голос. Фред. Поначалу я обрадовался. И слава богу, думаю, объясню прямо сейчас все начистоту, извинюсь. Пусть полным дураком предстану, да привыкать ли. В конце концов, не детей вместе крестить. Итак, только он представился, я и объявляю:

– Слава богу, что вы позвонили. Ваши бумаги у меня. Я все объясню.

Только рано радовался, потому что ничего он толком мне сказать не дал, а начал на мерзком русском языке нести некую галиматью. Вот примерный пересказ:

– Я все понял. Я вспомнил о муравье. Вы – распутник. Я вспомнил о философе и экзамене. Я сопоставил, я уяснил, это предварительный подход. Я приеду. Это не телефонный разговор. Ждите. – И вешает трубку.

Я – в полнейшей растерянности. О чем он? Ну ладно, муравей, но какой, к черту, философ, какой экзамен, причем здесь распутник, какой предварительный подход, что за бред! Принялся извилины теребить, мучился, мучился и, мать моя, сверкнуло. Из тумана вчерашнего вечера медленно и клочковато выполз образ. Точно, плел я.

Там возникла одна тема – был перерыв в плясках и ублажались разными историями – и, уже будучи в изрядном состоянии, затеял я некое повествование из собственной практики. Вынужден сообщить.

Дело было в начале моей производственной карьеры. Отслужив пару лет в НИИ после окончания верхнего учебного заведения, пустился я в тяжкие – именно, угодил в аспирантуру. А присутствует при таких поступках правило – надобно сдать так называемый кандидатский минимум: экзамен по иностранному языку, общественным предметам (философия и прочая мура) и спецпредмету. Иностранный и спецпредмет я успешно миновал, а с философией – грех. Так отродясь расположился мой умственный агрегат, что эту науку одолевал с напругой, а нынче в прочем довел тётю профессора до того, что предложила она мне выйти через дверь и в обратном направлении более не входить. Ситуация – «быть или не быть». С таким же резюме оказались еще двое моих соратников. Один и предложил альтернативу:

– Слушайте, мужики, у меня есть на кафедре философии один знакомый доктор наук. Отменный пивец. Он нам поможет это дело обиняком проскочить, только надо его хорошенько отблагодарить.

Словом, договорились добротно философа попоить и провентилировать данный вопрос. Процесс опоения выпал территориально на мою квартиру. Значит, собрались под предлогом у меня дома и приступили к поеданию и питию принадлежностей. Кроме нас, троих домогателей, и окучиваемого присутствовала моя жена.

Стало быть, пьем и едим, и все это получается очень сердечно и перспективно. Уж сгустились сумерки и винное пресыщение томит организмы. Принялись члены заговора распространяться по домам. Тут и выясняется, что доктор зело угожден и к перемещениям пригоден плохо. Постановили доводить до вменяемости в моих апартаментах.

Здесь такая вещичка. Жил я в двухкомнатной квартире. Одна комнатка была совсем маленькая и обладала из принадлежностей пригодных к спанью только узким топчаном. Обычно мы с супругой спали в большой комнате, на широкой кушетке. Нынче же, потому как доктора свалили там же, где употребляли, супруга отправилась ночевать в маленькую. Я, было, пытался примоститься рядом, но оказался поощрен ворчанием и отправился соседствовать с благодетелем.

Приспособился, выходит, и вижу в счастливом сне, как философические баррикады рушатся под моим воинственным напором.

И вот чувствую, происходит в идиллии некая примесь нерентабельных особенностей. Долго сосредотачивал валяющееся во хмелю внимание и наконец начал получать зыбкие кусочки яви. В оных наблюдаю, что ползет вкрадчиво по моим кожным покровам в грудной области чужеродная ладонь. Сперва я подумал, что супруге моей какой-либо абсурд в голову втемяшился, и поощряю глупость не шевелясь. Да вскоре обнаружил соображение, что супруга на данный кусок времени отсутствует в непосредственности. Сильно озадачился и разглядел в уравнении тот ответ, что рукоприкладствует не кто иной как доктор.

«Трижды восемь», – думаю огорченный. А ладонь все путешествует, все, знаете, так загадочно себя ведет, что начинаю я испытывать нежелательные мысли. Правда, вскоре сообразил, что доктор просто спьяну выполняет обычный ночной рефлекс, и упокоенный такой догадкой беру его руку и вынимаю из-под моего одеяла.

Далее запахнулся поплотней и счастливо отправляюсь воевать с философией. Да не успел я вогнать в мортиру пылкий заряд, как обнаруживаю уже знакомое соприкосновение. «Экий рефлексивный человек», – мягко подосадовал я и предыдущим движением обратно водружаю проказливую руку.

Теперь уже не сразу я погрузился в сон, а сохранил некоторую чуткость организма. И верно, не минуло и минуты, когда мою обитель зашевелила докучливая рука. Уже дрожливо-потненькая ладонь, совершая пакостные пассы, тревожит перепуганную плоть.

Пошел я испытывать откровенное желание произнеси какую-либо грубость, да как же язык повернется, когда доктор и «быть или не быть». Таким образом кашляю вслух мужским голосом и для верности говорю громко: «Ах, сколько же это времени, и не пора ли просыпаться». Дабы, понятно, разбить докторов сон и погрузить в реалию.

Оно и впрямь, ладонь приостановилась, однако восвояси отнюдь не убралась. Снова беру и кладу ее на место. И вроде бы угомонился мужчина. Ага, мечтаю, дошло. Радуюсь, что поступил так деликатно. Немного еще потерпел я вниманием, и вскоре убедившись, что событий в мире не происходит, пустился погружаться в дрему.

Уж и погрузился вроде, как снова начался поступок. Да ладно бы, а то сопроводился словами.

– Милый, – интимно прошептал особь, – у тебя такая чудная кожа.

Вы поняли?.. Не «милая» там какая-нибудь, а «милый» – с самым отъявленным ый в окончании. Тут меня кондражь и пропек… Домогательство. Самое что-ни-на-есть багряноречивое. Домогательство, как говорится – на лицо.

Понятно, что вздрогнула моя натура и захотела въехать близлежащему в хайло. Но тут сказалась научно-исследовательская сущность. Принялся я считать варианты.

Итак, первый и самый любезный. Я незамедлительно поворачиваюсь к большому ученому и целенаправленно бью сжатым кулаком в мерзкую рожу. Можно при этом коленкой душевно двинуть в паховую область. Если зацепить яйцо, то должен получиться замечательный результат. Светило науки, что там, сама философия, вопит, исходит соплями, комкается в ничтожество. Отменно. Изрядно. Душеугодно… Аспирантура, диссертация, сама карьера приказывают долго жить.

Вариант второй. Я лежу, остановив сердце. Не дышу. Не живу. Я жду…

Вообще, отнюдь неизвестно, чего хочет товарищ. Судя по той галиматье, которую содержит философия, представитель желает, чтоб ему вдули… Противно.

Однако наука требует жертв. Собственно, второго пути и нет. «Быть или не быть».

Погодите, шевелю я сильно серым веществом научно. Мы ученые или так, с дуба рухнувшие. Пока был анализ, а где идеи, где неизведанные пути?! Почему бы, скажем, не придумать некую отговорку. Болезнь, например.

– Понимаете, – прокручиваю я мысленно с репетиционным умыслом грядущую тираду, – ваши жесты очень убедительно уведомляют меня о будущем. И сердце мое вполне благосклонно воспринимает позывы. Тем прискорбнее испытываю обязанность доложить, что придется переместить события на отдаленные отрезки времени, ибо в процесс вмешивается причина. Если так можно выразиться, я болен. И так недостойно, что вынужден отложить участие… (А между тем ладонь не дремлет и, производя отчетливые мероприятия, двигается к самым сакраментальным местностям.) Не спрашивайте о деталях болезни. Не мучьте меня подробностями. Я удручен, я казнюсь от неблагополучия обстоятельств. Но я воспряну… я восполню… я возмещу… О, прекрасный! О, философ! О, доктор наук! О, наконец, мразь и козлина!

Теперь обратно окунусь в замечания. Как и в той первой истории, здесь присутствует домысел. На самом деле я сразу попросту впаял локтем доктору в пузо. Присоединил несколько язвительных слов матерного значения и ушел досыпать к супруге. (Кстати сказать, с экзаменом этот мужик нам, понятно, не помог. Пришлось в дальнейшем пойти традиционным путем, то есть найти философа преподавателя, но уже женского пола.) Но для смачности повести, отдавая по случаю ее слушателям, в целях достижения улыбки я присоединял, как и положено, подобные окончания.

Вернусь. Отчего ввернул я эту историю? Суть в том, что разговор как раз зашел о предварительном подходе к делу. Я же, пытаясь сбить мужиков с серьезного тона, и вспомнил эту каверзятину, имея в виду, что у нас в России предварительный подход имеет комические формы. Однако причем здесь Фред, бумаги и его ахинея, – хоть убей невдомек. Плавил, плавил мозг – бестолку.

Да и не долго мучился, потому как произносится звонок в дверь. Открываю. На пороге стоит Фред, любезнейше улыбается и сходу начинает нести совершенную ахинею. Речь его получилась долгая и сбивчивая. Более того, докладывал мужик на скверном русском. Восстановить дословно эту бурду невозможно, но ключевые фразы были чрезвычайно впечатляющи и эмоциональны. Собственно вот они практически дословно:

– Мы вместе будем делать сексуальные занятия… Нам вместе будет хорошо… Ты станешь богатым.

Здесь во мне сверкает его недавнее бормотание по телефону о философе и муравье. Я мгновенно вспоминаю его вожделенный взгляд в причинную область во время моей обнаженности. Я соображаю, что мой рассказ про педика-философа приобрел у данного товарища совершенно превратную форму. Я вспоминаю, что он обозвал меня распутником, явно имея в виду дрянь. Сопоставляю все это со страстными заявлениями, высказанными только что, и отчетливо понимаю, что меня, извините, хотят.

Послушайте, в конце концов существуют же границы, и человеческому терпению предусмотрен предел. Ах же ты паскуда, осеняет меня мысль. Ладно, та рыжая дрянюшка Джени, что затащила меня в постель и неизвестно что там со мной вытворяла, – простим. Но уже сколько можно употреблять меня всяко и всяким! Словом, я поступаю взаимно. То есть предельно эмоционально. Именно, выволакиваю вожделюгу в коридор, разворачиваю и пинком в страждущую зону препровождаю вон. Далее благородно и громогласно затворяю за собой дверь. Пусть благодарит, козло, что я ему еще и в пятак не въехал.

Про бумаги я, естественно, забыл и вообще, относительно успокоился где-нибудь через час. Нет, ну действительно!

Уже не стану говорить о самочувствии, а просто перейду к вещам. Ждать, как я упоминал, племянника я вынужден, поскольку в положенное место меня должен был отвезти он. И дождался. Терпеть не стал и почти сразу выкладываю ему мою горькую жизнь. Коротко сказать, после уже недолгих строк повествования пельмень пустился хитренько улыбаться. Когда же я завершил рассказ, перебиваемый изредка некоторыми вопросами родственника, тот зачем-то упал на кровать и принялся истерически ржать. Я сперва обиделся, но когда Вовка все-таки успокоился и обнажил мне происшедшее в трезвом и объективном ключе, я его замечательно понял.

Вот этот ключ. Всё, несомненно, пустилось таким странным путем из-за моей психологической напряженности, которая в свою очередь родилась от чрезмерного винного насыщения и сопутствующих ему событий. Первая неурядица, задавшая тон последующему существованию, как вы помните, родилась утром, когда я очнулся в постели с Джени.

На самом деле никакая это была не Джени. Угадайте, кто же там присутствовал! Так вот, располагалась в постели банальная резиновая кукла… Дело в том, что хозяин комнаты, где я проснулся, недавно женился. В Америке есть традиция – сооружать перед венчанием мальчишник, и друзья тогда устраивают какую-нибудь пикантную шутку в качестве последнего холостяцкого жеста – либо стриптизерш приглашают, либо еще что. Нашему жениху приятели приволокли резиновую куклу. Сам он, женившись, с комнаты съехал, никто там теперь не жил, кукла осталась. Вечеринку заканчивали именно здесь. Даму достали, и я, как утверждает Вовка, в пьяном кураже, ради хохмы изъявил желание спать с ней.

Но самый облом, конечно, выпал на член. Вы помните, что я с ума сходил из-за настоятельной просьбы публики показать его. В действительности ни у одного присутствующего созерцать данность не возникало ни малейшей потребности. Здесь надо пояснить. Это сейчас я произношу слово член. В реальности, поскольку разговор шел постоянно на английском, произносились другие слова. Рассказываю все по порядку. Уже когда находились в пресловутой комнате, я показал один фокус. Фокус очень простой, поскольку требует доступную атрибутику, и крайне эффективный – где бы я его ни показывал, он вызывает бурную реакцию и неизбежные просьбы раскрыть, как это делается. В этом и штука. Хоть по-английски я говорю достаточно сносно, в разных тонкостях не силен. В общем, я сам применил русское слово фокус, причем намеренно, по-видимому, соблюдая игривость атмосферы, произнес как факус – все знают, что по-английски означает фак. Там были шуточки понятного рода с этим словом, которые, надо думать, подсознательно в меня втемяшились.

Из женщин в той комнате присутствовала только Джени, волосы ее один к одному по цвету совпадают с волосами куклы. Даже и самого пребывания в этой комнате, тем более того, что там происходило, я насквозь не помню. Все это и сыграло злую шутку. Когда я утром увидел ее – да еще тот игривый тон (наверное, мне это просто померещилось, притом, что американцы вообще крайне раскованы и их манеры зачастую для нас, людей провинциальных, могут выглядеть превратно) – я был уверен, что со мной лежала она. Когда же сперва «еще одна тетя», а затем она упомянули о «факусе» и просили открыть его, имея в виду обещание показать сегодня фокус всем и рассказать как он делается, у меня даже и мысли не возникло о самом фокусе, а конечно, вспомнился неудачный, а стало быть, болезненный и тревожащий рассказ о муравье, вспомнилась кукла, вернее, голая Джени, и русло мыслей укрепилось; подсознание, не исключено, достало вчерашние шуточки относительно факуса, но пикантного образца, и сознание уверовало, что речь идет о нем родимом. Тем более что и другие применяли именно это слово. Вы представляете мое состояние, когда я все это понял и увидел свое поведение на фоне реальности?

Но не будем о хорошем, еще наличиствует Фред. Что же у нас произошло с ним? Здесь вся соль состоит в том, что бумаги, которые я тиснул, были черновиком рекомендаций ли, статьи ли об одном предмете. Каком?… Нет, вы мне не поверите… Это были соображения относительно способов уменьшения размеров… влагалища. Вот такое хобби было у нашего с вами друга. Америка, что вы хотите!

Вы понимаете теперь, что случилось! Когда я уехал в общежитие, Джени, должно быть, сказала Фреду о том, что я заходил в комнату. И, разумеется, мужик все понял. Муравьи уже есть, тут еще одно ноу-хау заполучил в соответствующей отрасли. Поляна практически перекрыта. Это какие же деньги я буду колотить! И мужчина, самым естественным образом, решил пойти на соглашение, так сказать, совместное творчество. Вот и позвонил. Да только конфуз вышел.

Понимаете, я то, само собой, к человеку бы с открытой душой. Но… Неувязка в том, что Фред, обладая самыми обширными, как вы видите, интересами и познаниями, и толкуя малость по-русски, решил изъясняться на нашем исконном. Здесь путаница и случилась. Вы помните? – он сходу начал нести о занятиях сексом, о том, что нам будет хорошо, о деньгах. Имел-то он в виду сексуальный бизнес, то, что нам обоим это будет выгодно, и так далее. Да перевел неудачно – сексуальный бизнес в плохом переводе звучит, как занятия сексом, и так далее. Кроме того, его прямой намек относительно педика-философа. Кроме того, распутником меня обозвал, имея, наверное, в виду Распутина и рассказ о муравье. И бред о предварительном подходе был из этой пьесы – несомненно, мой демарш с бумагами дядя воспринял как некое приглашение к обоюдному бизнесу.

Словом, будучи совершенно односторонне замороченным, понял я все неверно. А как, скажите, я должен был его понимать?.. Вот такая у меня получилась американская эпопея.

Для полной дословности вынужден закончить рассказ еще одним штрихом. Когда я эту повесть жене изложил, она откровенно посмеялась, сопровождая свою радость такими фразами: «А я сразу говорила. (Действительно, говорила). Что, кроме глупости, ты сотворить можешь? Какого рожна вообще в Америку поперся!» Через некоторое время жена попеняла, что неосмотрительно я на Фреда разозлился и не выслушал человека до конца, такой бизнес можно было завернуть. Тут я разозлился и бросился орать, что этот Фред – сумасшедший, и впредь запретил заводить малейшие разговоры относительно того приключения. Она и успокоилась, только через пару дней, в интимный час после всяких занимательных мероприятий прислонилась ко мне очень, прямо скажем, проникновенно – да вся, знаете ли, этакая мечтательная да субтильная – и ну я бы даже сказал виртуозно щекотать. А после процедур-то и дохнула мне в ухо: «Так ты верно бумаги те не рассматривал?» Ну конечно, в сердцах капаю я. Тут она отвалилась и уж натуральным тоном вякает: «Дурак, рецепт надо было списать».

Ну и последнее. Чем бы, вы думали, закончилась эта кутерьма? А ничем. То есть она отнюдь не закончилась. Вы помните, что бумаги остались у моего племяша? Так вот, что он с ними сделал, я не знаю, только где-то через полгода Вовка сообщил, что затеяли они с Фредом, благодаря мне, некий бизнес. В доказательство прислал весьма выпуклую сумму денег. Какого рода бизнес – догадайтесь сами.

Собственно, и писулька эта изготовлена из коммерческих соображений. Я-то об истории той по понятным причинам никому кроме жены не рассказывал, а вот племяш, напротив, настоял, чтоб приключение обнародовать. Короче, кто определенным рецептом интересуется, или там местонахождением неких насекомых, прямо ко мне. И гаманок с собой не премините, потому как капитализм.