Читать книгу "Человек за бортом"

4

Келси Лаферсон

Я не понимал, что за вещество так основательно въелось в дорогое серое сукно. Но еще меньше я понимал, как мог Валентин не заметить, что его облили этой сомнительной субстанцией.

– Вроде бы кто-то толкнул меня, но ведь со спины… Там было слишком много народу, – только и пробормотал он.

В феврале Валентин всегда становился рассеян и угрюм. Нельзя сказать, что в остальные месяцы он был душкой, но пасмурный, бессолнечный месяц гибели его семьи он переживал особенно тяжело. Замыкался в себе, простужался, переставал спать, есть и принимать лекарства. Щеки у него западали и зарастали щетиной. Если его удавалось вытащить в ресторан, он смотрел на меня долгим, скорбным взглядом покрасневших заплаканных глаз. Еда тем временем остывала: привыкший к голоду, его организм уже не желал принимать ее.

В последнее время все усугублялось фантазиями о слежке – до криков, до запертых на три замка дверей. Поначалу я был обеспокоен и сам везде его сопровождал. Потом поручил кучеру ждать его по вечерам у редакции и отвозить домой, попросил Элиота поставить своих охранников в лобби дома на Трокадеро, где он жил. Сам я ни разу не замечал никаких «шпионов», но знал, что враги у Вала есть – взять хоть серию его статей, разоблачающих взяточников и махинаторов в высших кругах Санкт-Петербурга. Кто-то из тамошних шишек в результате лишился должности и оказался в тюрьме, и он вполне мог стоять за слежкой. Однако все это были лишь догадки, а найти настоящего виновника было не проще, чем шлюпку в открытом море. Потому я и решил поискать справедливости в Восьмом штабе жандармерии.

Это был не просто полицейский департамент. Восьмой штаб был гнездом Пауков – организации, некогда считавшейся частью Лиги Компаса. Я не питал к ним симпатии, но все же обратился за помощью. Не для себя – для Валентина. Для того девятилетнего мальчика, который в ночь с 28 на 29 февраля 1880 года проснулся в доме один, а поутру узнал, что его родители погибли. И обнаружили их отнюдь не жандармы.

Среди Пауков у меня был знакомый – Рон Джонсон, мой соотечественник. В клубе он отвечал за внешние связи, а потому нередко посещал собрания других обществ, в том числе Лиги. Он был известен как издатель и меценат, умел договариваться с разными людьми, однако все знали, что из Америки он сбежал, боясь уголовного преследования за надругательство над несовершеннолетней. Пауки умели замять подобные дела, но ублюдок остается ублюдком под любым флагом.

С моей семьей Джонсон старался поддерживать добрые отношения – впрочем, как и все, неспроста: мой отец был главным производителем огнестрельного оружия в Америке, поставщиком армии. Потому на каждой встрече Лиги Джонсон, как подлинный лицемер, передавал ему сердечные приветы, а мне – заказы на умопомрачительные платья от его супруги и ее родственниц. Я вежливо улыбался, но стирал улыбку, как только Джонсон отворачивался. «Ну и кто из вас теперь лицемер?», – усмехался Ленни, но больше шутя. Ведь он тоже был старшим сыном, на которого возложили слишком много надежд.

Как один из восьми руководителей Пауков, Джонсон имел доступ к секретным документам жандармерии за последние пятьдесят лет. Однажды у меня в бутике, пока его жена беседовала с модистками, он, опрокинув пару рюмок, проговорился, что документы по делу о гибели Грантов-Сириных как раз из таких. Через несколько дней я нанес ему ответный визит. Сидя напротив него в темном, отделанном дубом кабинете в Восьмом штабе, я протянул через стол каталог Lafferson Repeating Arms Company со словами: «Как говорит мой отец, для джентльмена оружие – все равно что для дамы платье». Джонсон пролистал каталог и между глянцевых страниц нашел подписанный чек на любой заказ в моем бутике. Он погладил усы и ухмыльнулся: «Информация – тоже оружие, верно, сынок?» И на следующий день, 13 января, курьер положил на мой стол две черные папки, датированные 29 февраля 1880 года – днем гибели родителей Валентина.

Увы, там не было того, чего мы бы не знали. Оттепель, ночной ливень, оползни, размытая дорога. Отсутствие патруля. Отсутствие свидетелей. Ничего секретного. «Он надул тебя», – с досадой сказал Вал, роняя бумаги на стол. Требовалось участие более влиятельной семьи, чем моя, и мы решили собраться в Ledoyen, чтобы выяснить, получится ли привлечь отца Элиота или Винсенты к этому делу. На беду, именно тогда Винсента, никого не предупредив, привела в ресторан Софи.

Лично я против Софи ничего не имел, но вполне понимал Валентина, который не желал обсуждать при ней тайны своей биографии. «Как тебе вообще могло это прийти в голову? – воскликнул Вал, стоило Винсенте заикнуться о том, что Софи ждет в экипаже. Брови его выгнулись так, что эту дугу я не сумел бы повторить ни одним узорным лекалом. – Звать за наш стол постороннюю девицу, когда мы обсуждаем такие вещи? Откуда мне знать, что она не подослана вынюхивать?»

Тот ужин едва не закончился общей ссорой. Элиот, питающий к Софи симпатию, резко отчитал Валентина. Я, вступившись за Вала, послал Элиота к черту. Всплыли старые обиды, шторм набирал силу, но Найджел резко положил на стол ладонь: «Господа, что это с вами?»

Повисла пауза.

Валентин опустил глаза. Элиот поправил пиджак и пригладил волосы. Я прочистил горло. Найджел был прав: у нас были дела поважнее, чем ссориться из-за Софи.

Элиот согласился помочь. У Артура Ричмонда связей среди Пауков было не в пример больше. Он подергал за паутинки – и Валентину назначили встречу с неким инспектором Левантом. Услышав новость, Вал уставился на меня, а потом истерически расхохотался.

Я попросил Освальда сопроводить его. Надеялся, что после ходатайства Артура Ричмонда Пауки не посмеют подстроить никакой подлости. Но увы: Ос опоздал, инспектор Левант якобы покинул Париж, и в довершение всего какой-то негодяй облил Валентина краской при выходе из штаба.

На этом неприятности не кончились. Освальду нужно было спешить на встречу по форуму, и Вал остался один. Омнибусы не ходили из-за очередных беспорядков, так что Вал отправился ко мне в бутик пешком – по запруженным толпой обледенелым улицам, на которых, если верить газетам, каждую неделю кто-то ломал ногу или разбивал голову. Он шел осторожно и быстро – руки в карманы, лицо в воротник, невидимка среди прочих прохожих, – и, когда на углу под фонарем вдруг возникла черная фигура, не сумел затормозить. Толпа понесла его прямо к ней, но вблизи это оказался просто незнакомый горожанин в котелке и с зонтом-тростью; он пробежал мимо, второпях толкнув бездомного в самодельном инвалидном кресле, да так, что тот отлетел и ударился о фонарь. Вал замер, пораженный этим случайным актом насилия. Люди обтекали бездомного с двух сторон, толкаясь и торопясь. Старик разразился бранью и принялся колотить по земле своей палкой с металлическим набалдашником – видимо, хотел сорвать злость, решил Валентин. Но тут он услышал откуда-то снизу отчаянный писк. Бездомный с испитым и искаженным яростью лицом не просто бил палкой по мостовой. Он пытался достать до грязного, тощего черного котенка, который торопливо пил из лужи, не заботясь о сыплющихся тут и там ударах.

«Что вы, черт возьми, делаете?» – вскрикнул Вал.

«Иди куда шел!» – огрызнулся старик.

Валентин шагнул вперед и навис над ним. Бездомный сжался, от него пахло давно не мытым телом и болезнью. Вал вынул из портмоне несколько купюр и, не считая, бросил старику на колени. Затем наклонился и подхватил котенка, почувствовав, как через мокрую шерсть проступают ребра.

Впервые за последние полгода Вал забыл о слежке. Дома, на темной лестнице, страх вернулся, и он не с первого раза попал ключом в замок: казалось, кто-то вошел за ним в парадное и теперь дышит в затылок – быстрей же, ну… Ключ провернулся в скважине, и прочная дверь хлопком отсекла тревогу. Валентин осел на пол, стараясь выровнять дыхание. Из-за отворота и без того испорченного пальто высунулась грязная мордочка.

Отбросив всегдашнюю брезгливость, Вал отмыл котенка в теплой воде, завернул в полотенце, оставил на кровати и пошел за молоком. Правая рука казалась непривычно легкой. Он пригляделся и понял, что на запястье больше не было отцовских серебряных часов. Звякнув донышком стеклянной бутылки о столешницу, он бросился в другую комнату – к стулу, где висел костюм, обшарил карманы, заглянул в ящики письменного стола – часов нигде не было. В голову прокралась страшная догадка: «А вдруг это они?»

Он услышал, как пол в спальне скрипнул. Что-то стукнуло, по полу прошел сквозняк. Потолок стал медленно опускаться. Стены задрожали и поплыли… В коридоре, тускло освещенном одной свечой, колыхнулись тени. Господи! Котенок. Каким-то чудом высвободившись из полотенца, он, похоже, спустился с кровати и отправился на поиски своего спасителя. Валентин шумно выдохнул, держась за сердце, и утер нос рукавом. Достал блюдечко, налил в него молока, накрошил хлеба. Подождал, пока котенок насытится, а потом унес его в кровать. Умывшись при свете тающей свечи, нашарил полотенце и вытерся. По тому, как немедленно опухли глаза, Вал понял, что полотенце было то самое, которым он сушил кота. За ночь рядом с найденышем к отекшим глазам прибавился беспощадный насморк.

Бледно-зеленый, с красным носом, опухшими глазами и потрескавшимися губами, Вал сидел у стола в моем бутике. Он хмурился, то и дело поднося к лицу платок.

– Не стоило тебе приглашать меня вперед клиентов, – выговорил он и тут же чихнул.

Три длинных стола – начиная с нашего, заваленного красками, бумагой и толстыми папками, поверх которых лежало испорченное пальто, – шли через зал по диагонали, уводя в левый угол, к анфиладе закрытых примерочных. Стены были украшены цветочными барельефами: белые каллы и сиреневые ирисы. Перед Валентином стоял высокий узкий стакан в форме ириса, в котором остывал его любимый молочный улун. Прозрачный аромат с цветочно-молочными нотами сливался с кардамоном и соленой карамелью моего одеколона. Так звучало идеальное утро.

– И вообще, не стоило мне приходить. Столько посетителей, а я ворую твое время.

– Конечно, стоило. Ленни должен знать об этом бардаке в штабе. И потом, представляю, каково тебе было вчера вечером идти по городу одному! Да еще и этот кот. Так уж и быть, я присмотрю за ним, пока тебя не будет.

– Всего два дня.

– Целых два дня! Впрочем, пустяки. Ах, ну и, наконец, пальто: с таким ужасом нельзя затягивать. Нужно срочно его почистить. Хорошо, что у тебя есть другое. – Я кивнул на длинное черное пальто с высоким воротником, которое Вал оставил на вешалке. – А клиенты…Что ж, подождут.

После нескольких секунд неодобрительного молчания Валентин проговорил:

– Они тебе деньги приносят.

– А разговор с тобой улучшает мне настроение, – улыбнулся я.

У него медленно поползла вверх левая бровь.

– Сомнительное улучшение. Я испортил твое пальто.

– Твое пальто – я всего лишь его сшил. К тому же испортил его не ты, а какой-то варвар в штабе.

– Я недоглядел. Да и что за идея – носить зимой светлое?

– Это красиво.

Вал тяжело вздохнул и прикрыл глаза рукой.

– Надеюсь, к своим клиентам ты менее снисходителен.

– Не волнуйся, я ни к кому так не снисходителен, как к тебе.

Он посмотрел на меня сквозь пальцы одним покрасневшим глазом, будто спрашивая: «И за какие грехи ты свалился на мою голову?» Я улыбнулся в ответ.

– Пойду. – Он встал, вынул из кармана связку ключей и опустил на мой стол. – Кота зовут Леша.

– Вал, может, я все-таки поеду с тобой?

Ехать было недалеко: фамильное поместье Грантов находилось под Версалем. Двухэтажный каменный дом с классической колоннадой был завещан Валентину, но оставлен им много лет назад. Призрачный, приземистый, но не ветхий, он пустовал. Раз в год, перед годовщиной, Вал туда приезжал, прибирал в двух спальнях – своей и родительской – и проводил там ночь.

– У меня сердце не на месте. Позволь составить тебе компанию.

– Не нужно, Келси. У тебя много дел.

– Я все отменю.

– Келси.

– Вал…

Он отмахнулся и поправил в петлице белую лилию – дань памяти погибшим родителям. Набросил пальто, подхватил со стула перчатки и небольшую сумку, замер и чихнул, на сей раз беззвучно. Я сунул ему платок в карман пальто – кончики пальцев захолодил металл компаса.

– Если вдруг что, будь добр, дай мне знать. Я ведь есть у тебя в компасе?

– Да, – заверил он.

Непонятно отчего развеселившись, мы, как дети, сбежали по мраморным ступеням, и наши шаги отдавались перекликающимся эхом. В подсвеченных квадратных нишах, в начищенных щитах изваяний Патрокла и Ахилла мелькали наши отражения.

На улице морозный ветер тут же разбросал нам волосы. Вал поежился и выругался – я был уверен, что выругался, хоть и не расслышал и не видел его лица. Подкатил экипаж, Вал улыбнулся и отсалютовал мне. Я ответил тем же и проводил карету взглядом, пока она совсем не растворилась в пелене дождя. В бутике было тихо: модистки ушли к Софи. Я знал, что вскоре помещение снова наполнится ароматом парфюмов, щебетом и взволнованными голосами заказчиц, но сейчас вокруг и внутри меня было пусто как никогда.

Софи Мельес

До форума оставалось несколько часов, и Винсента предложила позвонить Келси, чтобы тот отправил к нам двух своих визажисток, Мари и Люсиль. Высокие стройные блондинки, с большими глазами и утонченными чертами лица, они не только готовили к показам моделей дома Лаферсон, но и сами участвовали в них в качестве манекенщиц. Обе успели побывать замужем, но муж Мари бросил ее беременной, а от своего мужа Люсиль сбежала. Брошенные на произвол судьбы, они хватались за любую работу, пока Келси, по их же словам, не спас их, устроив к себе в бутик.

Дом с их появлением преобразился: мы смеялись и сплетничали, как гимназистки. Люсиль и Мари заставили меня принять ванну с пеной, вымыли мои волосы и уложили их с помощью черепаховых гребней и горячих бигуди из раскаленной каменной пиалы, а потом усадили за резной туалетный столик. Винсента наблюдала, валяясь на кровати, и то и дело просила Алис принести нам еще чаю и фруктов.

Люсиль обдала меня облаком фиалковых духов, а Мари, взяв тонкую кисточку, принялась рисовать мне стрелки.

– Где же мсье Лаферсон вас нашел? – поинтересовалась я, пока Люсиль смешивала на палетке румяна и подбирала помаду и пудру в тон моей кожи.

– Я была гувернанткой у одного американца, учила французскому его сына. Чудесный мальчик, но вот отец… Однажды он меня напоил и воспользовался мной, пока я спала. Потом сделал это снова. Так продолжалось полгода, пока мсье Лаферсон в один день не пришел к нему в гости.

– Вы попросили его о помощи?

Мари повернула мою голову к себе и стала специальной щеточкой расчесывать брови.

– Нет, я молчала, – отозвалась Люсиль. – Но мсье Лаферсон… Он будто что-то почувствовал. Гостей в тот раз было немного, человек пять или шесть. Хозяин позволял себе непристойные выходки. Может, что-то отразилось у меня на лице… Когда мы садились за стол, мсье Лаферсон прошептал: «Если он делает что-то против вашей воли, уроните салфетку». И я уронила.

– А потом?

– Потом мсье Лаферсон, по сути, выкупил меня у него. Сказал, что его другу срочно нужна гувернантка, и забрал меня с собой в тот же вечер. Разрешил мне пожить в его бутике. Спросил, что я умею, могу ли рисовать, позировать, общаться с клиентами. Я ответила, что люблю делать макияж, даже выписывала журналы, пока могла. Так все и сложилось.

– Потом он попросил меня уговорить Люсиль участвовать в показах. – Мари положила щеточку, взяла разведенную подругой тушь и начала красить мне ресницы. – Посмотрите вверх, мадемуазель Софи. С тех пор мы вместе закрываем шоу.

– Вы прекрасно работаете вместе, – искренне сказала я.

Они хором рассмеялись. Люсиль растерла румяна, и в четыре руки они быстро и умело закончили макияж. Теперь в трельяже отражалась новая Софи – яркая, с алыми, будто покрытыми глазурью, губами и дерзким взглядом. Вместе с Винни девушки подобрали для меня блузу из перламутрового шелка и темно-синий фрак, повязали бантом синюю ленту и прикололи брошь, которую Винсента достала из своего комода. Это был блестящий якорь, вписанный в штурвал с крыльями. Не успела я спросить: «А разве это не символ Капитанов?» – как Мари уже вдела мне в уши тяжелые блестящие серьги, а Люсиль застегнула на шее длинное ожерелье со звездами. Кончики волос, непривычно подвернутые внутрь, щекотали щеки и шею. Винсента, точно почувствовав это, убрала пару прядок за ухо и широко улыбнулась. Люсиль, Мари и Алис захлопали в ладоши.

– Какая вы красотка!

– Кажется, даже слишком для такого мероприятия, – пробормотала я. – Все же надо было, пожалуй, надеть черное. Соблюдение дресс-кода – это ведь жест уважения… Ты уверена, Винни, что это не сочтут за дурной тон?

– Дорогая, даже если сочтут, при Элиоте они этого не выскажут. Кстати, там, говорят, кое-чей курьер принес кое-что для тебя.

Я сбежала вниз, полная детского любопытства. В гостиной на журнальном столике дивно благоухали свежие багеты, а рядом в шляпной коробке красовались ярко-голубые звездчатые цветы. Из них выглядывала визитка Лиги Компаса.

– До чего мило со стороны Элиота! – воскликнула Винни за моей спиной.

– Но откуда ему знать про багеты? Мы ходили в булочную только с Освальдом.

– Освальд и рассказал, думаю. Иногда он выбалтывает что надо и что не надо. Вот, надень, Софи. – Винсента протянула мне темно-синие кружевные перчатки, собранные у запястий на атласную тесемку. Обе визажистки ахнули, а я попятилась.

– Мне кажется, не стоит.

– Брось, Элиот без ума от кружева.

– Тем более не стоит.

– Надевай, – скомандовала Винни.

– Да, да, надевайте, – присоединились Люсиль и Мари.

– Вот ведь сводницы! – возмущенно воскликнула я под общий смех.

Погоду обещали по зимним меркам теплую, но я все же закутала голову синим шарфом и поверх надела широкополую фетровую шляпу. Набросила пальто и крепко обняла на прощание Винни, Люсиль и Мари. Уже в карете я приложила руку к лицу и бросила взгляд в маленькое круглое зеркальце: затянутые в кружево пальцы на матово-бледной щеке действительно выглядели очень… привлекательно.

Павильон «Око» находился чуть поодаль от Эйфелевой башни, ближе к дворцу Трокадеро, в ряду других павильонов, подготовленных к Всемирной выставке. Повторяя архитектурой Пантеон из Латинского квартала, он отличался лишь стеклянным куполом и сверкал по периметру портика тысячами золотых лампочек. Яркий электрический свет отражался в водах Сены и в лужах, в которые теплый ветер превратил снег и лед на мостовых. От стоянки карет к павильону вел движущийся тротуар, прямо как из книг Герберта Уэллса. Удивленные гости с осторожностью ступали на него, и дребезжащая лента плавно несла их к дверям. Я последовала их примеру.

Теплая погода многих вдохновила одеться легко. Дамы щеголяли летними шляпами, полупрозрачными тканями с позументной вышивкой. У некоторых даже были открыты плечи. Мужчин же черный дресс-код слил в единую массу. Казалось, публика собралась на чьи-то пышные похороны. Лишь некоторые выделялись цветными галстуками, да у нескольких джентльменов спины сюртуков были украшены крупными изображениями пауков. «Должно быть, те самые Пауки, о которых упоминала Винсента», – подумала я и поежилась, чувствуя их пристальные взгляды. «Это все темно-синий костюм», – повторяла я про себя, все отчаяннее высматривая карету Ричмондов.

И она появилась. Обитые синим бархатом дверцы раскрылись, и на движущийся тротуар ступил Элиот Ричмонд в белом шарфе, накинутом поверх синего пальто. Изящным жестом он поправил волосы, перекинув их на правое плечо. Все взгляды были прикованы к нему. Все замерло, даже дым от многочисленных сигар. Только я, совершенно растерявшись, развернулась на сто восемьдесят градусов и со всех ног кинулась в павильон.

Круглый просторный зал с массивными шестиметровыми колоннами и огромным куполом, изображающим звездное небо, давал прекрасную возможность затеряться среди людей. Приглушенный свет шандельеров смешивал все темные цвета воедино, и мой фрак в нем тоже стал почти черным. Я оставила пальто в гардеробной и осмотрела помещение: три портала, не считая того, в который я вошла. Над каждым – гербовые щиты в окружении классической лепнины. Ансамбль был везде одинаковый: крест, паук, уже знакомый окрыленный якорь… И глаз в треугольнике над главным порталом.

Убранство было в темных тонах: черные портьеры закрывали стены меж колонн, черные скатерти покрывали столы, на них красовались толстые багровые осьминоги, мидии, пиалы с черными оливками и диким рисом. На продолговатых тарелках покоился синий виноград. Бархатными водопадами струились фондю из темного шоколада. Официанты в черном, как на подбор высокие и длинноволосые, кружили между гостей, предлагая напитки. Все напитки тоже были темными: чай «Эрл Грей», эспрессо, ром и красное вино. Я выбрала последнее, и тревога немного утихла.

Перед глазами поплыли воспоминания: вот я, еще гимназистка, любуюсь портретом Элиота Ричмонда на первой полосе L’Aurore: «Юный гений, ангел музыки». Вот я уже сама пишу в Le Petit Parisien заметку о его гастролях. Вот вижу его воочию в его загородном поместье. А сейчас… я никак не могу прийти в себя. «О чем мне с ним говорить? Как держаться? Как вести беседу с таким виртуозом, если с музыкой меня связывает лишь дикое желание, чтобы на меня с неба свалился рояль? Пошутить, что у меня не жизнь, а симфония досады?»

Нарядные женщины и мужчины заполняли зал. Оркестр настраивал инструменты. Казалось, самый воздух, теплые сквозняки, позванивающие фужерами, играли мне марш под названием «Ты не из этого мира». На глаза навернулись слезы, кончик носа покраснел – как бы сейчас рассердилась Люсиль, так старательно его пудрившая! Вдруг раздался громкий треск фотовспышки – и пространство передо мной заволокло дымное облако. Когда оно рассеялось, я увидела его.

Элиот Ричмонд, в темно-синем, как у меня, костюме-тройке, стоял под главным порталом среди потока прибывающих гостей. Он держал руки за спиной и оглядывал зал, будто искал… меня? Иначе почему он приближается? Взгляд лихорадочно впитывал детали: подобранные синей лентой волосы, высокий белый воротник, золотая часовая цепочка уходит в карман жилета… И горячий след невесомого поцелуя на моей руке.

– Здравствуйте, Софи, – улыбнулся он. – Вас невозможно не заметить.

Он легонько коснулся моего фужера своим, тоже с красным вином, и сделал глоток.

– О, вы тоже не в черном, – проговорила я.

– Считаю, что беспрекословно соблюдать дресс-код – это раболепие, – кивнул Элиот, окидывая зал снисходительным взглядом.

– Мне стало легче. А то уважаемые господа в черном у входа бросали на мой синий костюм очень неоднозначные взгляды.

Элиот опустил глаза, а потом растянул губы в улыбке:

– Думаю, их притягивал далеко не цвет.

– А что же?

– Ваш наряд восхитителен. Особенно шляпа.

– О боже, моя огромная шляпа! В гардеробной еле место ей нашли.

Беседуя, мы прошлись от восточного портала к центру зала и встали ровно под куполом. Элиот учтиво здоровался направо и налево, представляя меня собеседникам как «талантливого журналиста» и «надежного друга Лиги Компаса». И надо было видеть, как менялись выражения лиц после такого представления.

Когда нас оставляли наедине, он вполголоса, склонившись к моему уху и почти касаясь его губами, посвящал меня в тайны символов, скрытых в одежде и украшениях других гостей.

– Приглядитесь, Софи: у той группы, единственной в зале, белые перчатки. А их цилиндры на три сантиметра выше прочих. Это иллюзионисты.

Подобные мелкие детали отличали почти всех гостей. Броши, моносерьги, цветные перчатки или шарфы разделяли людей на группы. У южного портала, рядом со статуями Арахны, Артемиды и Мойр, беседовала компания мужчин в черном с вышитыми пауками на спинах.

– Это жандармерия Парижа, – объяснил Элиот. – Их общество устроено по примеру Лиги Компаса. Один из Капитанов некогда разочаровался в море и сошел на сушу, и так уж получилось, что это было в Париже.

– Значит, они ваши коллеги?

Элиот глотнул из бокала.

– Мы с ними на короткой ноге, но в последнее время они игнорируют наши просьбы.

– И что вы с этим будете делать, мсье Ричмонд?

– Элиот, – мягкая улыбка тронула уголки его губ.

Я неловко убрала волосы за ухо и выдавила ответную улыбку:

– Элиот. Так лучше?

– Так очень хорошо. Кстати, красивые перчатки.

От звуков его тихого низкого голоса в груди у меня потеплело.

Мы продолжали беседовать, угощаться напитками и в шутку делали ставки, насколько сильно опоздает Освальд. Обсуждали прерафаэлитов и русских классиков. Оказалось, мы даже в одно и то же время посещали лекции русского философа Владимира Соловьева, а гностик Ричард Смоули был другом семьи Элиота. Невольно мы также подслушивали разговоры других – мое внимание привлекла пара по соседству: высокий усатый мужчина и светловолосая молодая женщина в черном муслиновом платье. Она упрямо склонила голову, а ее кавалер негромко, но настойчиво вещал:

– Ты всего лишь жертва этой новой гнилой моды. Книга в руках тебе подобных приводит к бедствиям – этим маршам против мужчин, которые умнее вас и хотят только лучшего, прости Господи. Молчи, не возражай! Какая может быть дискуссия с женщиной? Вы неспособны мыслить рационально!

– Должно быть, преподаватель философии, – буркнула я себе под нос.

Элиот прыснул со смеху, и пара обернулась, а с ними еще несколько человек. Я поджала губы. Элиот изящно приподнял руку, извиняясь, а когда все наконец отвели взгляд, прочистил горло и покосился на меня:

– А вы хулиганка.

Я театрально удивилась:

– И в мыслях не было хулиганить. Можете проверить.

– Как же? Не могу ведь я влезть в ваши мысли.

Я взглянула на него в упор.

– Вы и без того уже в них, Элиот.

Он медленно моргнул и опустил глаза. Думаю, прежде никто не был с ним настолько прямодушен. Возможно, я перешла черту, но не жалела об этом.

Время близилось к семи. Прозвенел звонок, и публика начала стекаться к центру зала. К нам подошел странный, зловещий господин, представившийся инспектором Алекси Левантом, спросил о Валентине, а затем, раскланявшись, удалился. Под входной аркой он медленно раскрыл зонт… и наступил хаос.