Читать книгу "Слегка за тридцать: Бывшие. Право на счастье"

– Поняла… – пролепетала я, чувствуя, как по телу разливается спасительное онемение.

– Алисе я позвоню сама. Её нужно подготовить, иначе она снесёт половину ЦУМа в истерике. Просто жди меня. Я буду через сорок минут. Максимум час.

В её голосе звучал приказ, властный и непререкаемый. И я, впервые за последние мучительные дни, почувствовала не панику и всепоглощающее одиночество, а что-то похожее на облегчение. Кто-то взял на себя ответственность. Кто-то сказал мне, что делать. Кто-то ехал ко мне.

Я так и сидела на полу, посреди осколков и разлитого чая, прижимая к уху телефон, в котором уже звучали короткие, отрывистые гудки. Мир вокруг рассыпался на части, надежды рухнули, прошлое было отравлено предательством, а будущее пугало своей непроглядной тьмой. Одна из нас была мертва. Но в этой бездне отчаяния, в этом ледяном вакууме, короткая, властная фраза Анны, брошенная в телефонную трубку, прозвучала как клятва. Как обещание.

Обещание, что я больше не одна.

Промозглый ноябрьский ветер вцепился в меня ледяными когтями, едва я вышла из такси, и с остервенением попытался сорвать с головы тонкий шёлковый платок, повязанный скорее для проформы, чем для тепла. Он был единственным тёмным пятном в моём гардеробе, оставшемся от прошлой жизни, и сейчас казался неуместным и чужим, как и всё вокруг. Элитное Троекуровское кладбище встретило меня неестественной, вылизанной тишиной и изумрудными рулонами искусственного газона, спешно раскатанными по грязи вокруг свежевырытой могилы. Всё здесь кричало о деньгах и статусе, даже смерть. Фальшивая трава, фальшивые слёзы, фальшивые речи, которые скоро прозвучат над Ксюшиной могилой.

Я стояла немного поодаль, кутаясь в слишком лёгкое для такой погоды пальто, и чувствовала себя прозрачной, будто следующий порыв ветра мог унести меня вслед за сухими листьями, кружащимися в похоронном танце. Я не видела их почти год. Не звонила, не писала, запершись в своей идеальной золотой клетке с идеальным мужем, отчаянно убеждая себя, что у меня всё хорошо. А теперь мы должны были встретиться здесь, у последней черты нашей подруги, и я до тошноты, до спазма в желудке боялась этого момента. Боялась увидеть в их глазах осуждение, смешанное с брезгливой жалостью.

Первой я заметила Аню. Её невозможно было не заметить. Даже в строгом чёрном брючном костюме, который сидел на ней как вторая кожа, она выглядела так, словно пришла не на похороны, а на враждебное поглощение конкурирующей корпорации. Высокая, с хищной, отточенной грацией, она стояла, скрестив руки на груди, и её острый, аналитический взгляд сканировал собравшуюся публику с холодным презрением. Ни слезинки. Ни единого дрогнувшего мускула на безупречно вылепленном лице. Броня. Я знала эту её броню лучше, чем кто-либо. Чем толще слой закалённой стали снаружи, тем сильнее кровоточила рана внутри. Рядом с ней, вцепившись в её руку, стоял Кирилл – вытянувшийся, угловатый, с таким же колючим и не по-детски серьёзным взглядом, как у матери. Он был её единственным уязвимым местом, её ахиллесовой пятой, и сейчас они вдвоём выглядели как крошечная, но несокрушимая армия из двух человек, готовая дать отпор всему миру.

Алиса появилась, словно сошедшая со страниц Vogue в спецвыпуске «Траур-шик». Чёрное кашемировое пальто, шляпка с вуалью, скрывающей пол-лица, и тёмные очки, в которых отражалось свинцовое небо. Она плыла сквозь толпу, кивая на сочувственные взгляды знакомых лиц, и даже её скорбь была произведением искусства. Но я видела, как плотно сжаты её губы, подкрашенные помадой нейтрального оттенка, и как неестественно прямо она держит спину, словно боится рассыпаться на части, если позволит себе хоть на миллиметр согнуться под тяжестью этого дня. Её шпиц Шанель, наверняка, ждал хозяйку в машине с личным водителем, дрожа от холода и вселенской несправедливости.

Наши взгляды встретились поверх голов скорбящих. На долю секунды время замерло, и в этой паутине повисло всё: годы дружбы, месяцы молчания, невысказанные обиды и общая, оглушающая боль, которая сейчас связывала нас крепче любых клятв.

Аня кивнула первой, коротко, по-мужски. Алиса медленно сняла очки, и я увидела покрасневшие, опухшие веки. Она сделала шаг ко мне, потом ещё один, и вот мы уже стоим втроём, образуя неловкий, холодный треугольник посреди чужого горя.

– Ты как? – голос Алисы был хриплым, надтреснутым, лишённым привычных бархатных переливов.

– Нормально, – солгала я, потому что правда была слишком длинной, уродливой и неуместной для этого места.

– Ложь, – констатировала Аня, даже не глядя на меня. Её взгляд был прикован к той точке, где из сверкающего свежим лаком автомобиля выходил банкир Орлов, убитый горем вдовец и, как теперь шептались, причина Ксюшиной смерти. – Мы все здесь не «нормально».

И в этот момент они появились. Наши бывшие. Словно три всадника личного апокалипсиса, они материализовались из разных частей кладбищенской аллеи, но двигались с какой-то зловещей, отрепетированной синхронностью.

Вадим шёл первым. Мой бывший муж. В безупречно сшитом на заказ пальто, с лицом, на котором была вылеплена скорбь, он выглядел как кинозвезда, играющая роль политика на похоронах национального героя. А под руку его вела она – дочь губернатора, юная, свежая, с широко распахнутыми глазами, в которых плескалось искреннее недоумение: как можно было покончить с собой, если у тебя такой муж?

Он увидел меня. Его шаг не дрогнул, но в глазах на мгновение мелькнул холодный, оценивающий расчёт. Он направился прямо к нам.

– Рина, – его голос был бархатным, сочувствующим, рассчитанным на публику, которая уже начала бросать на нас любопытные взгляды. Он осторожно коснулся моего локтя, и я отшатнулась, словно от прикосновения раскалённого металла. – Какое горе. Ксения была такой светлой девочкой. Прими мои соболезнования.

– Убери от меня руки, Вадим, – прошипела я так тихо, что услышать могли только стоявшие рядом подруги.

Он не убрал. Напротив, его пальцы сжались чуть сильнее, почти незаметно для окружающих, но болезненно для меня. Демонстрация власти.

– Не устраивай сцен, – пророкотал он мне на ухо, пока его новая пассия смотрела на меня с ангельским сочувствием. – Люди смотрят. Мы должны держаться достойно. Ради памяти о Ксюше.

– Достойно? – в разговор вклинилась Аня, и от её голоса, казалось, иней лёг на плечи Вадима. – Это слово вряд ли есть в твоём лексиконе, Белов. Рядом со словами «совесть» и «порядочность». Тебе бы лучше помолчать. Ради сохранения остатков имиджа.

Вадим медленно повернул к ней голову. Его маска идеального мужчины дала трещину, и на секунду я увидела того холодного, расчётливого манипулятора, которого знала так хорошо.

– Воронцова, – процедил он, едва шевеля губами. – Всегда рада вставить свои пять копеек. Как там твой стартап? Слышал, у Игоря дела идут в гору после того, как он избавился от балласта.

Это был удар ниже пояса, точный и жестокий. Но Аня лишь криво усмехнулась, окинув его ледяным взглядом.

– Мой стартап, Белов, в отличие от твоей карьеры, был построен на мозгах, а не на удачно подобранной родословной жены. А что касается балласта… – она перевела взгляд на спутницу Вадима, которая испуганно вжала голову в плечи, – некоторым нравится балласт помоложе. Главное, чтобы не тонул раньше времени.

Девушка покраснела и потупила взор, а Вадим, поняв, что проигрывает эту словесную дуэль на глазах у потенциальных избирателей, отпустил мою руку и, бросив на Аню полный ненависти взгляд, отошёл. А Кирилл, всё это время стоявший рядом с матерью, незаметно опустил телефон, на который только что снял этот короткий, но унизительный для политика диалог. Первый файл в папке «Компромат» был создан.

Не успели мы перевести дух, как с другой стороны нарисовался Игорь Воронцов, бывший Ани. Вечный подросток в дорогущем, но нелепо выглядевшем на похоронах худи под пальто, он неловко топтался на месте, пока его новая «Силиконовая прошивка», как её окрестил Кирилл, что-то щебетала ему на ухо. Увидев нас, Игорь сделал пару шагов в нашу сторону.

– Ань, привет, – буркнул он, глядя куда-то в сторону. – Соболезную. Жесть, конечно.

– Жесть, Игорь, это твой внешний вид, – отрезала Аня, не повышая голоса. – И твоя попытка изобразить человеческие эмоции. Не старайся, всё равно получается неубедительно.

– Я просто хотел…

– Ты просто хотел отметиться, – перебила она. – Можешь ставить галочку и идти дальше. Твоей SMM-щице, кажется, холодно. Смотри, филлеры в губах замёрзнут, придётся делать апгрейд.

Девушка рядом с Игорем открыла рот от возмущения, но Кирилл, стоявший рядом с матерью, сделал шаг вперёд и посмотрел на отца сверху вниз – он уже перерос его на полголовы – таким тяжёлым, презрительным взглядом, что тот сдулся.

– Пап, иди, а? Не позорься, – произнёс парень с убийственным спокойствием.

Игорь, униженный собственным сыном, развернулся и поспешил уйти.

Третьим актом этого театра абсурда стало появление Геннадия Ланского. В отличие от остальных, он не пытался изображать скорбь. Он был похож на мясника на рынке, который приценивается к товару. Его тяжёлый взгляд прошёлся по Алисе с ног до головы, задержавшись на её лице.

– Ланская, – рыкнул он, подойдя вплотную. – Неплохо выглядишь для своих лет. Скорбь тебе к лицу.

Алиса вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Она медленно, с королевским достоинством, повернулась к нему. Вуаль колыхнулась, приоткрыв её лицо, на котором застыла ледяная маска светской львицы.

– Гена, дорогой, – промурлыкала она, и этот мурлыкающий тон был опаснее любого крика. – А ты, я смотрю, совсем не меняешься. Всё такой же неотёсанный мужлан в дорогом костюме. Твоя новая фитнес-кукла не научила тебя манерам? Или у неё в программе только приседания и растяжка?

Ланский побагровел. Он привык, что Алиса трепещет перед ним.

– Язык прикуси, – прошипел он. – А то я тебе его укорочу.

– Попробуй, – улыбнулась Алиса одними губами. – Только учти, за последние пятнадцать лет я узнала столько твоих маленьких грязных секретов, что если я начну говорить, твой медиахолдинг превратится в тыкву ещё до полуночи. А ты – в посмешище. Так что иди, поскорби где-нибудь в другом месте. И передай своей пассии, что ботокс в лоб нужно колоть с умом, а то она скоро разучится выражать удивление. А поводов для удивления в её жизни с тобой будет предостаточно.

Она развернулась, взмахнув полами пальто, и отошла к самой могиле, оставив Ланского стоять с открытым ртом.

Мы с Аней переглянулись. Впервые за этот бесконечный день в наших глазах промелькнуло что-то похожее на боевой азарт. Они хотели нас унизить, втоптать в грязь даже здесь. Но они просчитались. Поодиночке мы были сломлены. Но вместе… Вместе мы всё ещё были силой.

Пока разворачивалась эта безобразная сцена, мой взгляд случайно зацепился за фигуру, стоявшую в стороне от основной группы, у ряда старых, поросших мхом могил. Высокий, широкоплечий мужчина в строгом тёмном пальто. Он был один. Он не смотрел на церемонию прощания, не выражал сочувствия, не принадлежал к этому фальшивому мирку. Он просто стоял, глядя на гранитную плиту перед собой, и от всей его фигуры веяло такой монументальной, застывшей скорбью, что она казалась единственным подлинным чувством на всём этом кладбище. В какой-то момент он медленно поднял голову, словно почувствовав мой взгляд, и наши глаза встретились.

Всего на секунду. Но мне хватило этого, чтобы утонуть. Его глаза – тёмные, почти чёрные, – смотрели не на меня, а сквозь меня, словно видели всю мою боль, всё моё отчаяние, и узнавали в нём своё собственное. По моей коже пробежал ледяной озноб, не имеющий ничего общего с ноябрьским ветром. Это было ощущение, будто тебя просканировали, оценили и запомнили. Тревожное и необъяснимо притягательное. Он чуть заметно качнул головой, словно отгоняя наваждение, и снова опустил взгляд на могилу. Постояв ещё немного, он наклонился и положил на соседнюю, заброшенную могилу один-единственный цветок – полевой василёк, чей пронзительно-синий цвет был так похож на цвет глаз нашей Ксюши. Этот странный, щемящий жест добавил ещё больше загадки его образу. Я поспешно отвернулась, чувствуя, как бешено колотится сердце. Кто он такой?

Церемония была короткой и фальшивой. Священник говорил общие слова о милосердии божьем, в которое Ксюша, я знала, никогда не верила. Её муж, Орлов, выдавил из себя пару слезинок на камеры репортёров, которых набежало неприлично много. Наши бывшие стояли чуть поодаль, изображая сочувствие и бросая на нас злобные взгляды. Я смотрела на комья мёрзлой земли, падающие на крышку дорогого гроба, и думала только о том, что Ксюша ненавидела бы весь этот цирк. Она любила жизнь, смех, дешёвое шампанское и наши дурацкие посиделки на съёмной кухне. Она не заслужила такой финал.

Когда толпа начала расходиться, к нам подошёл невысокий, седовласый мужчина в потёртом пальто и с видавшим виды портфелем. Он выглядел чужеродным элементом среди всей этой роскоши и лоска.

– Марина Белова, Анна Воронцова, Алиса Ланская? – уточнил он, заглядывая в свои бумаги.

Мы молча кивнули.

– Меня зовут Семён Аркадьевич, я адвокат Ксении… э-э-э… Орловой. Она просила передать вам это после… после всего.

Он протянул Ане, стоявшей ближе всех, плотный белый конверт. На нём каллиграфическим почерком Ксюши было выведено одно слово: «Девочкам».

– Что это? – голос Ани был резким, напряжённым.

– Письмо, – пожал плечами адвокат. – И ещё это. – Он извлёк из портфеля маленький ключик с брелоком в виде серебряной стрекозы. – Это ключ от банковской ячейки. Ксения просила передать его вам троим. Сказала, вы поймёте. Мои полномочия на этом всё. Примите мои соболезнования.

Он развернулся и быстро затерялся в толпе, оставив нас стоять втроём посреди кладбища с письмом и ключом в руках. Ветер стал ещё холоднее, он трепал ленты на венках и завывал так, будто оплакивал нашу мёртвую подругу и нашу разрушенную жизнь.

ГЛАВА 5

МЫ

Мы сидели в огромной машине Алисы, которая, в отличие от её жизни, всё ещё принадлежала ей. Салон, пахнущий дорогой кожей и терпкими духами, казался сейчас неуютным, клаустрофобным пространством, набитым нашим общим горем, невысказанными обидами и страхом. Кирилл уехал с моим водителем сразу после церемонии, и мы остались одни. Тишина давила, звенела в ушах. Плотный белый конверт лежал на кожаном сиденье между мной и Мариной. Никто не решался его вскрыть.

– Может, не надо? – вдруг шёпотом произнесла Алиса, глядя в окно на проплывающие мимо серые московские пейзажи. – Может, лучше просто… забыть?

– Мы не сможем забыть, – глухо отозвалась я, не сводя глаз с конверта. – Она хотела, чтобы мы это прочли. Мы ей должны.

Я взяла конверт. Мои пальцы, обычно твёрдые, как у хирурга, чуть дрогнули, когда я надрывала бумагу. Внутри оказался сложенный вчетверо лист из блокнота. Я развернула его и начала читать вслух. Мой голос, обычно ровный и контролируемый, сейчас звучал так, будто я читаю нам всем приговор.

«Девочки мои…

Если вы читаете это, значит, у меня не хватило сил. Не хватило смелости, или злости, или я просто оказалась слабее, чем думала. Не вините меня. И не жалейте. Жалость – это то, чего я боюсь больше смерти.

Я пишу это, сидя в нашем огромном доме, который стал моей тюрьмой. Смотрю на сад, который он разбил для меня, и понимаю, что это просто красивая клетка. Он сломал меня. Медленно, методично, день за днём. Он убедил меня, что я ничтожество. Пустое место. Просто красивое приложение к нему. И я поверила. Это моя главная ошибка.

Я знаю, что происходит у вас. Я всё знаю. Мир тесен, особенно наш мирок. Я вижу, как они ломают вас. Точно так же, как мой сломал меня. Они забирают ваши мечты, вашу гордость, вашу веру в себя, оставляя только выжженную пустыню в душе. Они думают, что имеют на это право.

Алиса, твоя красота – это не проклятие, это оружие. Не позволяй ему убедить тебя в обратном. Он боится твоей силы, поэтому пытается свести всё к оболочке.

Аня, твой ум – это скальпель. Он может вскрыть любой нарыв, любую ложь. Он выбросил тебя из твоей же компании, потому что понял, что ты умнее и сильнее его. Он в ужасе от тебя.

Марина… Моя милая, добрая Рина. Твоё сердце – это не слабость. Это твой компас. Он пытался заставить тебя поверить, что ты неполноценная, бракованная. Не верь ни единому его слову. Ты – целая вселенная.

В ячейке, ключ от которой у вас, есть кое-что. Мой страховой полис. Мой первый шаг к свободе, который я так и не успела сделать. Там достаточно, чтобы начать. Чтобы дать сдачи.

Я прошу вас об одном. Не повторяйте моих ошибок. Не позволяйте им победить. Они отобрали у нас всё, но они не могут отнять нас друг у друга.

Не дайте им сломать и вас. Не злитесь. Уничтожьте их».

Я дочитала последнюю фразу и замолчала. Бумажный лист дрожал в моей руке. Алиса беззвучно плакала, уронив голову на руль. Слёзы текли по её щекам, смывая дорогую косметику. А Марина… она сидела и смотрела на маленький серебряный ключик, который я положила на сиденье.

Он лежал на тёмной коже, крошечный, почти невесомый. Но в этот момент мне казалось, что ничего тяжелее и важнее этого ключа в мире нет. Это был не просто ключ от банковской ячейки.

Это был ключ к ящику Пандоры.

Это было завещание.

Это было объявление войны.

Алиса подняла голову, размазывая слёзы по лицу тыльной стороной ладони, и в её глазах впервые за много лет я увидела не светскую львицу, а ту отчаянную девчонку из провинции, которая приехала покорять Москву.

– Уничтожить? – прошептала она. – Ксюш, ну как? Как мы можем их уничтожить? Они… они как боги в этом городе. У них деньги, власть, связи… А у нас что? Разбитые сердца и овердрафт на кредитках?

Я медленно, очень медленно сложила письмо и убрала его в карман своего пальто. Потом я подняла голову. Мои глаза были сухими, но в их тёмной глубине полыхал такой холодный, яростный огонь, что я невольно поёжилась. Я посмотрела сначала на рыдающую Алису, потом на Марину.

– У нас есть кое-что получше, – мой голос был твёрд, как сталь. – У нас есть то, чего у них никогда не будет.

– И что же это? – всхлипнула Алиса. – Дружба, что ли? Сейчас это не самая конвертируемая валюта.

– Нет, – я взяла с сиденья маленький ключик. Серебряная стрекоза холодно блеснула в тусклом свете московских сумерек. – У нас есть ум, красота и сердце. И нам больше нечего терять. Злиться – непродуктивно. Это пустая трата энергии. А вот ненависть… Холодная, расчётливая ненависть – отличный источник топлива.

Я зажала ключ в кулаке.

– Алиса, заводи машину, – приказала я. – Едем в банк.

– Сейчас? – растерянно моргнула она. – Но… банки скоро закроются.

– Значит, поедем в тот, который работает допоздна. Нам нужно знать, что в этой ячейке. Прямо сейчас.

Холодный, стерильный воздух банковского депозитария пах металлом и деньгами. Мы втроём стояли перед стальной дверью с номером 313, и эта цифра казалась зловещим предзнаменованием. Сотрудник банка, молодой парень с безразличным лицом, вставил свой ключ, повернул его и, дождавшись, пока я сделаю то же самое с нашим ключиком-стрекозой, молча удалился, оставив нас наедине с тайной Ксюши.

Я с усилием потянула на себя тяжёлую дверцу. Внутри, в металлическом ящике, лежали аккуратные пачки евро, перевязанные банковскими лентами, потрёпанный кожаный дневник и чёрная флешка без единой опознавательной надписи.

– Господи… – выдохнула Алиса, глядя на деньги. – Здесь же целое состояние!

– Это стартовый капитал, – процедила я, игнорируя пачки и беря в руки флешку. Она была холодной и гладкой, как речная галька. – А вот это – наше оружие.

Я тут же достала из сумки свой рабочий ноутбук, защищённый от любых попыток взлома, и вставила флешку в разъём. На экране появилось окно с запросом пароля. Одна-единственная папка без названия.

– Чёрт, – выругалась Алиса. – И что теперь? Будем подбирать? Дата её рождения? Имя собаки?

– Непродуктивно, – отрезала я и, включив на телефоне режим видеосвязи, набрала номер сына.

– Мам, ты где? У меня тут рейд через десять минут, – раздался в динамике недовольный голос Кирилла.

– Рейд отменяется. У меня для тебя квест поважнее, – я переключила камеру и показала ему экран ноутбука. – Видишь? Мне нужно то, что внутри. Быстро. На всякий случай.

На том конце провода послышалось хмыканье и щелчки клавиатуры. Кирилл даже не спросил, что это. Он просто делал.

– Простенькая защита, – через минуту констатировал он. – Ядро две тысячи восьмого года. Папаша на таких же серверах свою первую соцсеть для хомячков поднимал. Пароль – название песни. Её любимой. «Полковнику никто не пишет». Вводи без пробелов, в нижнем регистре. И, мам… Будь осторожна.

– Спасибо, сын. Ты лучший, – я отключилась и ввела пароль.

Папка открылась. Она называлась «Проект “Пандора”». Внутри были десятки файлов: сканы оффшорных договоров, записи телефонных разговоров, скриншоты переписки, схемы вывода денег, компрометирующие фотографии мужа Ксюши с очень известными и очень женатыми людьми. Это была не просто грязь. Это была ядерная бомба.