Текст книги "Патерналист"
![](/books_files/covers/thumbs_240/paternalist-285294.jpg)
Автор книги: Софья Савельева
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
14.05.1984 Лори
«…Так что морг еще пока не светит, можешь даже не переживать. Надеюсь, на выходных смогу выбраться. Пока все только знакомятся, а в целом – место очень даже ничего, большой город. Ты ведь знаешь, я раньше никогда здесь не был. Нам с тобой определенно стоит тут побывать. С телефоном проблемно, возможно, что не часто получится созваниваться.
А что там у тебя? Надеюсь, миссис Грин не очень злится. Так неудобно получилось. Если она все еще хочет что-то знать – передашь ей мои извинения? А при ближайшей возможности я загляну к ней лично!!! Как твой доклад? И как запястье? Вообще-то не могу здесь долго без тебя. Соскучился по твоим рукам, да и улыбки тоже не хватает. Я, кстати, фотографию уже повесил. В общем, жду ответа, пиши. Люблю тебя».
– А я не знала, что он хотел стать врачом… Так почему не вышло? – Лори откладывает очередное прочтенное письмо в правую сторону коробки и тянется к левой.
Она сидит прямо на полу рядом с кроватью матери, облокотившись на мамины ноги и стараясь не убирать с них одной руки. Перед ней – плетеный ящик со стопками писем, по годам перевязанными бичевкой и лентами.
Она распускает очередную синюю ленточку, достает небольшой клочок бумаги с надписью «1965» и вытягивает первый конверт. Норма тихо смеется, все еще стараясь обдумать ответ. Она смотрит в потолок над собой. На ее лице возникает то улыбка, то безразличие вместе с едва заметным поблескиванием в глазах.
– Он сказал, что его это просто перестало интересовать. Он… Вообще, он часто передумывал, знаешь. Ну, прямо как сейчас… Но о том периоде он говорить не любит.
Она говорит плавно, речь ее льется, объединяясь с тихим тиканьем старых часов на стене.
– Сказал, машины интереснее детей.
Лори смеется. Да, это действительно так похоже на ее отца. Машины и в самом деле ему куда более интересны, чем она сама с матерью.
За окном катаются на велосипедах дети, бесцельно нажимая на звонки и распугивая птиц. Яркое теплое солнце струится через кремовую занавеску, оформленную под кружево, и оставляет на полу причудливые тени. Здесь так светло, здесь так тепло.
– Нет! Подожди… – Норма интуитивно машет рукой, хватая дочь за запястье, и отрывает от чтения. Она кашляет, это еще один приступ. Лори вскакивает с пола и хватает с прикроватной тумбочки пустой стакан. Ей не впервые, но каждый раз руки трясутся так, что стаканы, ложки, вилки и тарелки приходится носить по очереди и двумя руками. Каждый раз она думает о том, что этот приступ может оказаться последним, а слово, которое она только что успела сказать, – прощальным.
Лори не без усилий сдерживает слезы, зная прекрасно, что ни в коем случае не должна этим усугублять состояние матери. Она быстро находит нужные лекарства, ей это уже не составляет труда. В стакан с водой она добавляет что-то еще, отмеренное в специальном стаканчике. Она делает все это быстро, как и следует, и возвращается в спальню. Все той же дрожащей рукой протягивает стакан матери, другой приподнимая ее голову.
– Выпей.
Лори забирает пустой стакан, поправляет подушку и плавно опускает голову матери.
– Тебе нужно поспать. Ты с этого уснешь ненадолго, – она поправляет одеяло. Подходит к окнам. – Шторы лучше занавесить?
– Мне нет разницы, Лори. Я просила тебя не давать мне этого.
Лори закрывает глаза и задергивает тяжелые шторы по одной.
– Так прописал врач, я не могу…
– Мне что с ним, что без него, моя милая… Я так устала.
Лори отворачивается от матери, желая скрыть глаза Она поправляет волосы за спиной, совершенно бессмысленно, но надеется на то, что так сможет сдержать слезы. Глубокий вдох, закрывает глаза, выдыхает.
– Я принесу воды.
И уходит. Быстро, почти бежит. Руки совсем не слушаются. Она и не заметила, как прижала стакан к животу.
Уже на кухне она с силой ставит его на стол, глухим звуком стараясь вернуть себя саму к рассудительности, стараясь увести мысли от пустых эмоций. Норму можно понять, она не живет уже несколько месяцев. И что это за двоякий вопрос о помощи близкому человеку: с одной стороны, ты должен делать то, что говорят врачи, а с другой – самой любящей и сентиментальной частью себя ты понимаешь, что вовсе не облегчаешь никаких страданий?
Как и обещала, она приносит матери воду, но та уже спит. Лори тихо оставляет стакан и собирает письма в одну кучу рядом с ящиком, стараясь создавать как можно меньше шума.
В руки попадается то, от которого Норма успела ее отвлечь. Двадцать пятое июля одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Лори снова смотрит на спящую маму. Но так и не осмеливается прочитать. Она только делает на руке пометку с датой и возвращается в свою комнату, где слезы наконец-то больше не нужно сдерживать.
18.01.1991 Лори. Дневник
Неужели ни в малейших намеках, ни в случайных действиях или спонтанных словах он ни разу не выдал себя со своими чертовыми пристрастиями? Господи, как? Работать здесь всю жизнь, быть настолько двуличным и не сойти от этого с ума?
Я не больна, болен он. Это не у меня проблемы, нет. Теперь я знаю чуть больше, но от этого все становится только хуже, только больнее. Он взрослый человек, отдающий себе отчет (отдающий ли?) в своих действиях. Я не могу, больше не могу, я добралась до истоков своего сознания, не имея больше ничего, я прибегала к вере, но где Бог? Почему не слышит? Почему не поможет?
Мне кажется, я смотрю в зеркало и вижу не себя. Вижу маму, даже иногда разговариваю. А она говорит только: «Все пройдет».
Почему же не проходит, мамочка? Один день, второй, десятый. Йодом бы прижгла свое сердце, лишь бы зажило поскорей. Меня перестали заботить многие вещи, а главной, кажется, становится одна – мой цикл, дни, когда, боже, он не трогает меня.
Не могу остаться прежней, не могу больше терпеть. А он лишь рад, чем ниже, тем лучше. Каждый раз, когда он приходит по вечерам, мне хочется завыть, наброситься на него и порвать на куски. О, как мне хочется… Но все так же молчу, все так же терплю, потому что знаю – он выкарабкается. Если я закричу — он скажет, что это всего лишь приступ. Конечно, я же пациентка психиатрической клиники!
Вот и вчера он пришел точно так же, заперев за собой дверь и кинув в сумку ключ. Я уже изучила эти действия.
– Почему такая грустная?
Слова, кто-то скажет, но он мастерски орудовал ими не хуже рук. Я ничего не ответила, решила еще немного подождать. Свет в этой части коридора был выключен, я приметила это, когда он открывал дверь и мне невольно подумалось, что это не просто так. Он зажег настольную лампу на тумбочке, наклонившись невероятно близко ко мне, так, что я немного пошатнулась.
– Пожалуйста… – тихо, надеясь что он вдруг заметит в моих словах мольбу. Но он никогда не замечал, а если и замечал, то только игнорировал.
Он встал напротив, убрав руки в караманы, как обычно, и уставился на меня. Я никогда не знала, что это означало. Но в те минуты мне хотелось бежать, только бы не думать о том, о чем мог думать он тогда. Все, что угодно могло быть за этим действием. Я смотрела то на него, то на пол и теребила краешек одеяла. Затем он сел в кресло, закинул ногу на ногу и сцепил пальцы в замок.
– Давай.
Я снова предприняла попытку заглянуть ему в душу, но ничего из этого не вышло. Ничего в его глазах не было.
– Раздевайся.
Я передвинулась на другой край кровати и подтянула к себе одеяло. Бесполезно тянула время, но какая-то слепая надежда каждый раз делала эти секунды подобием спасения.
– Или тебе помочь?
Заберите меня кто-нибудь! Помогите, пожалуйста. Я знала, что он мог просидеть так до утра, пока я не сломаюсь. Он все так же невозмутимо наблюдал за каждым моим движением, или за отсутствием таковых.
Я слезла с кровати и скинула сорочку на пол. Затем машинально прикрыла грудь, будто что-то он в ней еще не видел. Прохлада, обычно комфортная, сейчас причиняла боль всему моему телу. Я выпрямилась и посмотрела ему в глаза.
– Ну, а дальше?
Я разделась подностью и опустила руки, не имея сил больше сопротивляться. А ведь он ко мне даже не подошел. Он долго смотрел на меня, оглядывая сверху вниз. Затем попросил повернуться и повторил все то же самое. Сказал, что у меня красивые волосы, что, должно быть, я за ними ухаживаю. Каждый раз, когда он гладил меня по голове, я чувствовала, как по рукам пробегали мурашки. И ему это нравилось, потому что потом он вел ладонью от плеча и до запястья.
– Ляг.
Ни приказного тона, ни выбора.
Я легла на спину. Легла, еще бы вот так же просто умереть. Он постоял у изножья, а я молча ждала, что будет дальше, впившись пальцами в простыню.
– А, знаешь, хорошо, что ты не кричишь. Так проще.
Да, конечно, я знаю, что я – идеальная жертва для маньяка с любыми пристрастиями.
Я чувствовала, что сердце уже не могло успокоиться. Мне хотелось утра, утра, когда я проснусь и его не будет. Я отвернулась, услышав как он снимает ремень.
Что было потом?
«Ничего, что бы мне не понравилось».
07.10.1987 Лори
Лори стоит перед зеркалом в ванной и подправляет насыщенно-красные уголки губ. Ей отчего-то так захотелось взять мамину помаду и накраситься. Нарядиться по-особенному, как будто для этого был повод, и прогуляться.
Она хлопает колпачком и возвращает помаду на стеклянную полочку. Надела мамино изумрудно-белое платье с открытыми плечами и добавила ниточку жемчуга. Каждый раз, надевая мамины вещи, она чувствовала ее ближе, как будто выходила на улицу с ней под руку. Она подправляет заплетенные и убранные волосы и, улыбнувшись самой себе, наконец-то выходит из дома.
На улице сквозь облачную дымку пробивается рассеянное солнце, дует легкий ветерок и играючи колышет маленькие листики на ухоженных кустиках вдоль Курт авеню. Из неторопливо проплывающего мимо Линкольна доносится припев новоиспеченной «Need you tonight» от INXS. Лори оборачивается на сигнал, улыбается и машет изрядно выпившей компании неблизких знакомых. Крашеная блондинка высовывается из окна, протягивая руки.
– Лора! Хочешь с нами?
Лин всегда называла ее Лорой. То ли от того, что все время забывала ее имя, то ли от того, что любила таким подходом в порядке вещей раздражать людей, к которым обращалась. Из всех, кого Лори знала в школе, Лин была самой безобидной – ей было откровенно плевать на всех, кроме себя.
– Не сегодня, – Лори вежливо отнекивается и сворачивает на узкую улочку.
Не сегодня и не завтра. Она никогда не любила шумные сборища, пьяные разговоры о смысле существования, хотя бы потому что на утро никто не помнил ни единой стоящей мысли. Самой себе она всегда была самой подходящей компанией.
Ветерок стихает, и вокруг все ненадолго замирает: занавески, виднеющиеся из открытого настежь окна, зелень старых деревьев, редкие прошлогодние листья на асфальте. Все словно предвкушает что-то волшебное, все затаилось и выжидает нового легкого порыва или теплого дождя.
Лори с интересом всматривается в чужие дома, хотя и назвать их «чужими» она уже не может. Каждый забор, каждая клумба знакома ей здесь, как своя. И все же прогуливаясь по этим тихим старым улочкам, она находит новый кирпичик, на котором тень от солнца ложится как-то по-особенному, новый цветок на идеальной клумбе перед терассой тридцать первого дома без таблички, ювелирно сплетенную паутинку на садовом заборчике или новую статуэтку в чьем-то саду. Все остается прежним лишь на первый взгляд, но если присмотреться – все непрерывно движется, изменяется.
Лори нежится в мыслях о наступающей на пятки осени, уютных вечерах с горячим чаем, книгами, долгих разговорах с мамой под одним махровым пледом, об особенно приятной осенней меланхолии, которая, в отличие от зимы, еще не забирает силы, а только уводит в переулки прохладных мыслей. Лето задержалось, хотя и не выдалось особенно теплым.
Она тянет дверную ручку на себя, и над головой раздается звон колокольчиков и медных трубочек, не составляющих единую композицию, а скорее развешанных из практических соображений. В небольшом магазинчике, куда солнце не проникает ни зимой, ни летом, горит теплый свет и пахнет масляными красками. Окна почти не отыскать за сложенными холстами и мольбертами. Сразу направо – краски, самая любимая ее вещь. Несмотря на то, что Лори предпочитала смешивать и искать цвет самостоятельно, ей всегда нравилось всматриваться в сотни оттенков, которые к тому же варьировались в зависимости от фирмы и материалов.
– Лори, здравствуй! Давненько ты не заглядывала. Как дела, как мама? – пожилой владелец магазинчика, Морис Тейт, как всегда, волшебным образом возникает из недр кладовой, держа в руках пару баночек с декоративным лаком и две кисти, завернутые в крафтовую бумагу. Магазин всегда был для Мориса храмом: здесь он писал, выставлял работы, протирал пыль по нескольку раз на дню, раскладывал кисти, развешивал краски в порядке самых тонких оттенков. Он практически жил этим местом и сам просто неразрывно был его естественной частью. Иногда, пока Морис перебирал коробки под витриной, казалось, что здесь вовсе и нет никого. Всегда пестрые рубашки бежевых, коричневых, бледно-желтых оттенков разбавляли схожие оттенки многочисленных полочек, холстов, мольбертов и баночек с художественным грунтом. А Лори это место было столь же любимо, как и книжный. Два совершенно самостоятельных мира в одном большом. Здесь редко кто бывал, в основном, что-то заказывали, дожидались доставки и просто приходили забрать, но мало кто разделял самобытность этого уголка. С мистером Тейтом Лори была знакома с 8 лет, как раз с того времени, как впервые взяла в руки кисть. С тех пор именно сюда она приходит за очередным холстом или кисточкой. Иногда компанию составляет низенькая старушка Лорна, жена и неизменная спутница мистера Тейта, которая всегда считала, что Лорна и Лори – имена абсолютно одинаковые, поэтому иногда Лори становилась еще и Лорной.
– Здравствуйте, мистер Тейт! Мама держится. Погода замечательная, а вы все в затворниках. Как ваша спина?
– Сегодня как никогда прекрасно, да и вчера. Думаю, не заняться ли мне спортом!
Старичок выбирается из-за прилавка, и его жидкие седые волосы с небольшим отставанием взметаются следом.
– В здоровом теле – здоровый дух, но я бы на вашем месте так не торопилась. Неужели вам мало пробежек от кладовой до дальнего шкафа да обратно?
– Уж правда. Я-то спортсмен, а вот Лорна в последнее время совсем изменилась: все больше лежит, все меньше чего-то хочет.
Морис поворачивается к Лори спиной и принимается искать место для баночек с лаком, а вместе с тем голос его становится ниже, и слышится в нем безграничное разочарование от того, что собственного ресурса недостаточно для того, чтобы осветить мрак в душе близкого человека.
– Я уж если не в магазин, то хотя бы на вечерний круг до парка стараюсь ее выводить, но ходить она стала совсем плохо. В один день я совсем перестал ее узнавать. Где моя Лорна? Ни смеха, ни привычного упрека.
Лори сочувственно опускает голову, не произнося не слова. Ей ли не знать, каково это, когда самый родной человек теряет силы.
– Дайте, мне, пожалуйста, седьмую кисточку, щетину.
Мистер Тейт бережно заворачивает кисть в бумагу, словно ни одна частичка постороннего, нехудожественного мира не должна ее коснуться. Лори расплачивается и отходит от кассы, чуть не столкнувшись с другим покупателем – седым мужчиной в темно-синем таслановом плаще. Она извиняется и аккуратно укладывает кисть в сумочку. Новая кисточка всегда по ощущениям напоминает домашнего питомца: переживаешь за характер и бережное отношение в страхе что-нибудь повредить.
Лори внезапно повинуется мимолетному интересу и оборачивается, решив пронаблюдать за мужчиной. Он получает кисти, что еще несколько минут назад смиренно ожидали его в ящике заказов. Она почему-то совершенно точно определяет, что кисти приобретаются для себя, для работы и творчества. Да и мужчина этот кажется ей знакомым. Чем-то он ее цепляет: то ли таким характерным шарфиком на шее, то ли слишком прямой спиной и какой-то статной походкой. Она всегда интересовалась творческими людьми, не находя ответы в себе, ей хотелось знать, как другие видят те же краски, как смешивают их, как определяют пригодность для вечерних оттенков морской волны или предрассветного ясного неба, как они живут с вечно обнаженной душой, непрерывно обращенной ко всему миру и каждому живому существу в частности одновременно. Она мысленно планирует грядущий диалог, не желая показаться странной или навязчивой.
Мужчина расплачивается, оставляет кисти в руках, благодарит мистера Тейта и направляется к выходу. Лори прощается с хозяином магазинчика и спешит за удаляющимся мужчиной, позади которого еще остается мелодия трех колокольчиков.
– Простите! – она придерживает за собой дверь и кричит вслед.
Мужчина оборачивается, озадаченно глядит на нее, но не отвечает ничем, кроме прохладного и слегка растерянного взгляда.
– Простите, вы Уильям Маквей? Я видела ваши работы в этом магазине. Простите, что так глупо. Я… всегда хотела познакомиться с человеком искусства вживую. Газеты, журналы – это все другое.
Мужчина тускло улыбается ей, снимает шляпу и подходит ближе, протягивая руку.
– Буду рад знакомству, мисс. Вы правы, Уильям Маквей – это я. Пишу пейзажи, в частности, лесные. А вы, если позволите узнать?
Лори тихо смеется, от всей души радуясь едва состоявшемуся знакомству, и пожимает руку в ответ.
– Лори Бирн. Не то чтобы настоящая художница, просто люблю писать портреты.
– Сложный, однако, вы выбрали жанр. Я направляюсь в сторону Бекетт-роуд, дом номер семнадцать.
– Вы не возражаете, если я составлю вам компанию?
– Нет, конечно, нет.
Так, под угрюмостью лица и тяжелого плаща скрывалась красивая душа, чьи оттенки колебались от солнечных до небесных. Мистер Маквей, семидесятилетний садовник и фермер, что живет со своей женой Джанет в семнадцатом доме по Бекетт-роуд, разводит овец и пишет пейзажи рано утром, пока поля еще скрываются за сливочным туманом. Человек невероятно вежливый, образованный, старательно обходящий спорные темы и просто так пригласивший Лори на чашечку чая и горячий пирог миссис Маквей.
– Вы удивляете меня, мисс Бирн! Возможно, чудеса еще случаются в этом мире.
– А что ты планируешь делать дальше? Чем будешь заниматься? – миссис Маквей с интересом слушает спонтанную беседу и крутится вокруг ароматных оладушек.
– Если честно, – Лори делает глоток заварного зеленого чая с мелиссой, на секунду закрывает глаза от удовольствия и продолжает: – Я точно не знаю, но хотела бы продолжать рисовать. Не уверена, что это может стать надежным источником дохода, но, если не получится что-то выбрать, попробую преподавание. Доносить что-то до детей, вкладывать в них что-то ценное и быть примером. Дети притягивают к себе, как ничто другое. Такие загадочные и в то же время предсказуемые, честные, непосредственные. Иногда у них можно учиться.
Миссис Маквей лопаткой перекладывает гоячие оладушки на тарелку и подносит к окну. Над тарелкой поднимается ароматный пар.
– Ты права, моя дорогая. Наши Том с Дином – одно загляденье. То жука на грядках найдут, то станут изучать дохлую мышь. Им все интересно, а ты словно учишься с ними заново.
– Да, именно так…
Мистер Маквей аккуратно доверяет разговор женщинам и тихо удаляется из кухни к камину. После трех чашек ароматного чая, добродушно-принудительно навязанных мисс Маквей, Лори благодарит хозяйку и тревожно смотрит на часы.
– Может быть теперь вы заглянете к нам? Барнфилд Клоуз, дом двадцать четыре. Мы всегда рады приятной компании.
– Спасибо, моя дорогая. Обязательно!
Лори уверенными шагами направляется к дому. Настроение, как весенние цветы, распускается и придает уверенности движениям. Приятная беседа, не наполнившая мысли тревогами, переживаниями или размышлениями, подействовала, как лекарство. А почему бы и нет? Сегодня она завела новых друзей, с мистером Маквеем можно часами говорить о стилях живописи, истории искусства и красках. Лори он продемонстрировал несколько последних работ, и она была поражена его видением, ярким, живым, вопреки тучному образу создателя: насыщенные зеленые оттенки, щедрое солнце, пробивающееся летним днем сквозь густые кроны многолетних великанов. Мистер Маквей поразил ее холодной, равнодушной речью и теплым, живым сердцем, что каким-то невероятным образом принадлежали одному человеку. Он много критиквал жену, но миссис Маквей либо молчала, либо довольно мурчала что-то в ответ, за долгие годы явно привыкнув к постоянному атеистическому бурчанию мужа. Лори они казались совершенным слиянием противоположностей: миссис Маквей, вероятно, не раз разбавляла угрюмость мужа шуткой или вкусным обедом, а он, в свою очередь, помогал ей с поиском рационального.
Порог дома Лори переступает только в начале седьмого. Папина машина стоит на дорожке, но гаражная дверь закрыта. Дома тихо, но тишина эта тревожна. Она скидывает сумочку на пол, снимает туфли.
– Мама?
Ответа она не получает. На столе ее встречает наскоро оставленная на клочке газеты записка: «Маме стало хуже. Мы в больнице.»
Все размеренное вдохновленное тепло уже испаряется изнутри. Лори хватает ключи и бежит к двери.
Всегда, все страшное всегда случается именно так.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?