Текст книги "Фавн на берегу Томи"

2

Бакчаров ума не мог приложить, какого черта губернатору пришло в голову дать званый обед в честь его выздоровления. Неблагодарным выглядеть он постеснялся и дал свое согласие на бал. Так как скрыться от этого события не представлялось возможным, бежать было некуда, он принял решение как можно дальше спрятаться хотя бы от масштабных приготовлений пришедшего в движение губернаторского особняка.

Сам дом стоял на углу Набережной и Благовещенской улиц и принадлежал семье купцов Королевых. Представлял собой двухэтажное каменное здание, каких большинство на Арбате в Москве. У парадного хода дежурил швейцар в пальто с лисьим воротником и фуражке. Из фойе в смежные залы для приемов вела широкая парадная лестница. В гостиной и столовой было собрано много редких и дорогих вещей. Благодаря фисташковым гардинам, зеркальным бликам на крышке рояля, аквариуму, оливковой мебели и тропическим растениям первый этаж производил впечатление гнезда колониальной аристократии. Здесь сибаритствовали, вечно дрыхли на диванах, грызли мебель и кидались с визгливым лаем в прихожую, радостно встречая вельможных гостей, две худущие, кудрявые и горбатые, как мостики, русские борзые. Под залами был жилой, кипящий жизнью подвал, где размещались кухни, комнатки для прислуги и различные хозяйственные помещения. Второй этаж со спальнями, классной комнатой, кабинетом и библиотекой был для жилья. В мезонине располагались две гостевые комнаты, в одной из них и был поселен бедолага учитель. И ему, без сомнения, была отведена самая просторная гостевая, так как некогда она являлась будуаром покойной супруги губернатора.

Эта угловая комната, несмотря на свои четыре окна, была темновата. Ее загромождали гардероб, комод, книги, сундуки, шкатулки, ковры и гравюры. Кроме того, на стенах были две батальные картины, на одной из которых – неприятно-пухлый Наполеон в белых лосинах, и еще портреты государей от Павла I до Александра III. Двойные оконные рамы были уже заклеены на зиму. В два окна, между которыми стояла кровать, короткая улица Набережная была видна вся как на ладони. Она оканчивалась деревянным мостом и за ним превращалась в уходящую вдаль прямую Магистратскую улицу, застроенную разнокалиберными каменными домами, пестревшую ржавыми крышами и блеклыми рекламными вывесками.

Бакчаров подолгу стоял возле одного из этих окон, того, из которого лучше была видна улица, и смотрел, как карабкаются по Думскому мосту унылые лошадки, хлюпают калошами по грязи пешеходы, и думал, какая же здесь все-таки тишь да гладь. Вот где надо писать задуманную им книгу о древле-апостольской церкви.

Однажды стоял он так у окна и вспомнил Ивана Александровича Человека и как его били из-за визитки артиста в московских номерах. Ему страсть как захотелось снова посетить тот злачный кабак под вывеской «К вашiмъ услугамъ трактiръ, финскiя бани и номера СИБИРСКIЙ ЛЕВИАФАНЪ». Может быть, там действительно поет Человек…

…Хотя кроткий правитель Томска и был вдовцом, он всегда оставался весьма гостеприимным хозяином, любящим салонную суету в своих просторных залах. Он был широко образованным аристократом, при этом большим хлебосолом, знатоком и любителем всего столичного. В подражательство питерским вельможам он собирал у себя местный свет и устраивал вечера театра и камерной музыки, на которых исполнялись фортепьянные трио, скрипичные сонаты и струнные квартеты.

– Я слышала, девочки, что столь красивого и воспитанного мужчины в Томске еще не видывали, – кокетливо щебетала по-французски светская толстуха, развалившись в углу дивана губернаторской гостиной. – Вы не поверите, но я кое от кого слышала, что мосье учитель желанный гость в весьма почтенных княжеских домах, каждую неделю он стреляется на дуэлях и ведет тайные переписки с габсбургскими принцессами и что как-то раз из-за него в Европе чуть не случилась война…

Слушавшие толстуху губернаторские дочери трепетали от волнения увидеть своего героя во всем блеске, хоть и ухаживали за ним уже много дней.

И вот когда гости уже собрались вокруг накрытых столов и в мезонин доносились звуки скрипок, в дверь Бакчарова настойчиво постучали. Учитель давно уже закончил приготовления своей внешности – помылся, побрился, надушился… На нем были самые щегольские из его вещиц, в том числе бакчаровская гордость – итальянский расшитый серебром жилет. Правда, одет он был под обычный его серый поношенный сюртук. На ногах были бальные туфли и особые брюки – очень узкие и облегающие. Шею его под самое горло обхватил батистовый платок, а на голове лежал анонимно подброшенный в его чемодан белокурый парик.

– Дмитрий Борисович, вас просят к столу! – послышался учтивый носовой голос слуги.

Из зала через растворенные в двух концах боковые двери виднелся длинный накрытый в столовой стол. Коллекционное вино покоилось в серебряных ведерках со льдом. От каждого ведерка повторяющимися узорами были расставлены заманчивые столичные и не менее заманчивые сибирские блюда – стерлядь с маслом и уксусом, соусы в маленьких графинчиках на серебряных подставках, тут же дымились пельменницы, живописная дичь казалась ненастоящей, настолько она была хороша, дразнили глаз закуски из икры и паштетов. И каждый прибор венчала сложенная остроконечным колпаком салфетка.

Местные красавицы робели при виде Бакчарова, который с удивительной плавностью действовал ножом и вилкой. Бакчаров и сам не догадывался, что способен вызвать такое страстное любопытство у светских красавиц. Он-то не догадывался, что причиной стократно усилившегося его обаяния были женские сплетни, разраставшиеся подобно снежному кому в течение каждого дня с момента его появления в городе.

– Дорогие гости, сегодня я намерен сообщить вам приятнейшую новость, – поднялся генерал Вольский. Он был одет в парадный мундир. Говорил обычным своим громким, несколько комичным басом, задыхался и давился, чувствуя собственную значимость. – Но для начала позвольте напомнить вам о том, что все вы уже наверняка слышали. Итак, пятого дня был доставлен к нам на томскую землю из далекой благословенной Польши тяжко захворавший в пути ученый муж. И вот, без преувеличения будет сказано, чудесным образом, в праздничный день избавления поляков от Казанской иконы Божией Матери муж сей был восставлен от одра болезни своей и… и…

Голос губернатора потонул в аплодисментах.

– …И вот, простите, – дождавшись тишины и кашлянув в кулак, продолжил губернатор, – мы сегодня и собрались с вами, чтобы сим скромным образом отпраздновать его чудесное и, по заверениям уважаемого доктора Корвина, полное выздоровление.

Вновь его прервали рукоплескания гостей.

– Так позвольте же, наконец, представить вам моего уважаемого гостя, которого я имею честь принимать в своем доме. Итак, член Географического общества Дмитрий Борисович Бакчаров. Прошу любить и жаловать.

И снова овации.

– А теперь, чтобы получше познакомиться и как следует обо всем расспросить нашего гостя, прошу всех к столу.

Некоторые гости по привычке начали хлопать, но тут же не поддержанные остальными, конфузливо затихли.

За столом Бакчарова попросили рассказать о далекой Польше, но он от волнения не смог связать и двух слов. Сказал только, что очень устал от нее и, заикаясь, выразил уверенность, что сибирская земля будет ему гораздо милее. Потом его спас, перехватив инициативу, отец Никита. Речь зашла об одном местном чудаке, требовавшем построить вокруг города стену.

– Северные народы грядут, говорит, – рассказывал отец Никита. – Скоро Сибирь отойдет от России. Язычники, для которых православный народ пришелец, вроде как испанцы для индейцев Америки. Жили-жили, мол, они тут, а потом пришли казаки с огнестрелами и на север их вытеснили. Думаете, они только хлеб покупать каждый год на оленях невесть откуда приезжают? Не тут-то было! Разведку они ведут и своим ханам в тайге докладывают. И те уже военный план, говорят, составили. Их же там темны и темны уже наплодилось. А они все множатся. Поди проверь, сколь их там уже! Сначала Сибирь вернут, а потом и на Русь, как монголы, двинутся…

– А я слышал от Василия Александровича, – заявил доктор Корвин, – когда он лечился у меня от гоноре… Простите, от гайморита, что на Сибирь имеют виды Соединенные Американские Штаты.

– Господи, помилуй нас, грешных! – перекрестился отец Никита.

– А как же это государь император отдаст Сибирь американцам? – вмешался губернатор.

– Как новая война с турками будет, деньги понадобятся, – объяснил доктор. – Тут они и предложат ему свои миллионы.

– Да, нехорошо получится, если такое дело заварится, – согласился Вольский. – Кто же тогда будет губернатором сибирского штата?

– В Америке не так уж и скверно, – вставил купец Румянцев. – Мой зять в Америке бывал. Говорит, живут не хуже французов и англичан. Просторы-ы – почти как наши. А вот климат жарковат. Торговля там идет шумная. Я и сам подумываю съездить туда. Может, связи какие появятся…

«Ну и тоска же здесь», – думал весь вечер Бакчаров. Он не любил светских вечеров в европейской части империи. А тут была какая-то помпезная пародия на столичные обычаи.

– А у нас и в Томске скоро будет не хуже американского, – уверенно заявил городской голова Евграф Евдокимович Косов. – Я назад тому пять лет бывал в Голландии. Ничего особенного. Как вы считаете, Дмитрий Борисович, какое у нашего города будущее?

Бакчаров смутился, но тут же взял себя в руки.

– В Петербурге говорят, ваш университет готовит отличных ученых. Настоящих знатоков своей науки. А там где есть такие мужи, там будущее…

– Университет-то у нас только строится, – немного удивленно сообщил губернатор, – к восемьдесят восьмому году, бог даст, откроем.

– А сейчас же какой год, по-вашему? – смущенно нахмурился Бакчаров.

Все на мгновение замерли, но тут же разразились дружным смехом.

– Да, в Сибири время течет не так, как в Европе, – хихикал доктор, а купец Румянцев поднял рюмку и басом скомандовал:

– За гостя из будущего!

– Из будущего! За гостя! – загалдели вокруг стола, выпили, и тема переменилась.

«Что за идиотские шуточки, – думал Бакчаров, считая себя в розыгрыше. – С этими томичами ухо востро держать надо. А то еще какую небылицу сговорятся доказывать».

– Дмитрий Борисович, а как вы относитесь к теории электромагнитных волн Герца? – через весь стол обратился к Бакчарову профессор Заушайский.

– Я читал трактат Генриха Рудольфа Герца, – спокойно отозвался Бакчаров. – Мне показалось, что его теория касательно передачи сигналов по эфирным волнам лженаучна.

– Что вы сказали? – выкрикнул глуховатый старик и воткнул в свое ухо рожок.

– Дмитрий Борисович сказал, что относится лженаучно, – крикнула в рожок профессора его соседка.

– Не хорошо это для учителя относиться к чему-либо лженаучно! – возмутился Заушайский. – Мне же думается, что созданный немецким физиком электромагнитный вибратор очень скоро поможет людям не только общаться на громадном расстоянии, но и перемещаться во времени и пространстве, если, конечно, приделать к нему арифмометр Отто Ганна…

Затосковавшая светская толстуха перекинулась взглядом с женой доктора и, вскинув бровь, проговорила:

– Господа, я, без сомнения, в восторге от всех этих механизмов, а ваши Герц и Ганн так те и вовсе, судя по всему, волшебники, но я все же предлагаю перейти уже к танцам!

Бакчаров считал своим долгом быть в этот день приветливым и держать себя с тактом и достоинством. Даже во время танцев, меняя партнерш одну за другой, из неведомой ему тайной очереди, учитель не посрамил хозяина своим бальным мастерством и продемонстрировал все стороны высокого искусства современного танца.

Младшенькая, Мария Сергеевна, привлекла внимание Бакчарова еще тогда, когда он возлежал на одре болезни своей. Личико ее было бледненькое, правильное, а выражение искреннее, как у ребенка, но немного пугливое и болезненное, хотя и часто внезапно веселое. В эти мгновения милое, мечтательное сияние всех ее черт и переливающаяся ямочками игра, как по волшебству, растворяли все то, что только что казалось признаками слабого болезненного созданья. Но, похоже, веселой она бывала чаще из вежливости, нежели по настроению.

Старшенькая была красивее, но из-за буйного темперамента и почти цыганской страстности широко расставленных аквамариновых глаз меньше привлекала Бакчарова. Этакий запасной вариант. У нее был гладкий, чуть глянцевый округлый лоб. Она имела жеманную привычку во время беседы, переминая нежными плечиками, окидывать всего собеседника кокетливым взором, прилежно избегая его собственных глаз. И уже это ужимистое избежание взора само по себе являлось той подпольной игрой с едва знакомыми мужчинами, которая называется словом «флирт». Так же и ее совершенно очаровательная улыбка, сладкая, как нектар, никогда не бывала прямо обращена к собеседнику, а держалась, так сказать, собственной далекой цветущей пустоты или блуждала с близорукой вкрадчивостью по случайным предметам.

Во время танцев дочери губернатора не уступали друг другу в изяществе и ловкости, но если в младшей было больше плавности и покорности, то в старшей больше страсти и независимой точности.

Вечер и не думал подходить к концу, когда у Бакчарова кругом уже пошла голова от перетягивания его из одного кружка по интересам в другой, несмешных шуток, всем известных историй и вообще всей этой бессмысленной салонной болтовни. Кончилось все тем, что начальник томского гарнизона генерал Турчилов подошел к нему с бокалом в руке и, намекая на что-то, тронул мизинцем свою бровь. Дмитрий Борисович признался, что не понимает. Тогда коренастый человек в мундире оттащил его в сторону и тихо сообщил:

– Конечно, после Европ, господин учитель, вам здешние барыни не могут понравиться, – проговорил он с пьяным сарказмом, неопределенно указывая рукой в зал, – но если хорошенько поискать, то и здесь можно найти девочку… Короче говоря, а не поехать ли нам туда?

Бакчаров с ужасом понял, куда его приглашают, тут же отказался, сбивчиво извиняясь, добавил:

– Другим разом, господин генерал, – и отошел.

Вскоре после этого изможденный учитель честно признался в том, что еще чувствует после болезни слабость, и, произнеся чувствительную прощальную речь, удалился.

Очень довольный вечером и гордый своим гостем, губернатор проводил Бакчарова наверх. Вскоре и его дочери одна за другой также сослались на плохое самочувствие и отправились каждая в свою комнату заливаться горючими слезами.

Ночью Бакчаров вновь прокрался в «Левиафанъ» и убедился, что играет и поет в нем действительно Человек. Пончо болталось на Человеке как на вешалке, невиданное ранее сибиряками сомбреро так съехало на затылок, что больше напоминало нимб. Иван Александрович пел песню про то, как в Бразилии он выиграл в карты двух девочек в качестве месячных жен, одна из которых оказалась мальчиком и братом другой. Тогда Иван Александрович, недолго думая, сделал мальчика своим месячным пасынком. Пасынок оказался на редкость тупым и даже после всех истязаний, доставляемых ему Человеком, так и не выучил русского алфавита. Только под конец он проявил недюжинные таланты в освоении славянского языка – во время побега со своей сестрой от Ивана Александровича он всадил три пули в своего месячного папу из его же пистолета, выкрикивая самые грязные русские ругательства.

 
Ах, бразильянка, бразильянка,
Где твой бронзовый браток?
Ах, бразильянка, бразильянка,
Где мой ласковый сынок?
Я ему в сыром подвале,
Если б вы не убежали,
Преподал бы трали-вали…
Русской грамоты урок!
 

Горланил, срывая связки, Человек под дружный хохот сибирских бородачей.

На этот раз Бакчаров расположился поближе к исполнителю так, чтобы видеть его лицо. Учитель сразу подметил манеру исполнения Человека. Было в ней нечто отрешенное от окружающего, жесткое и в то же время чуткое. Смуглое лицо Человека было изрезано морщинами, вокруг сухого рта серебрилась щетина, а строгие до индейской свирепости глаза были красны от табачного дыма, как раны. Но Человек, не обращая на это внимания, угрюмо смотрел перед собой, хрипло, по-стариковски, горланил песню, жестко и в то же время виртуозно цапая костлявыми длинными пальцами гитарные струны. Вот он проревел, захлебываясь от ярости, припев и снова запел куплет, тихо, словно романс.

Бакчаров и в этот раз не решился заговорить с Человеком, только пытался поймать его взгляд и кивнуть в знак приветствия. Авось узнает. Но во время игры Человеку было явно не до случайных знакомых. Отложив встречу на другой раз, Бакчаров покинул «Левиафанъ» и вернулся в свою угрюмую комнату. На ночном столике он обнаружил записку ошеломляющего содержания:

«Бакчаров, теперь я знаю, что Вы подлец! Я знаю про то, что Вы сделали в столице. Я знаю про Вас решительно все! Гнусность Ваших лживых слов за столом у губернатора не могла не поразить меня. Убирайтесь из города прочь, не оскорбляйте его честных граждан своей подложной сущностью и омерзительным духом».

– Что такое? – вырвалось у Бакчарова, и он перечитал письмо.

Более не раздумывая, Бакчаров бросился вон из комнаты в надежде поймать автора по горячим следам. Но дом уже спал. Бакчаров не решился будить господ, сбежал в подвал и переполошил прислугу. Ему повезло, и он быстро нашел среди слуг письмоносца своего обидчика.

– Увы, сударь, – сконфузился старый слуга, – с меня была взята клятва о неразглашении. Единственное, что мне дозволено, это передать ваш письменный ответ.

– Что за игры! – возмутился Бакчаров. – Я требую, чтобы человек, вручивший тебе эту пасквиль, был мне немедленно назван.

Слуга лишь развел руками.

– Ладно, – сказал Бакчаров. – Тогда давай мне перо и лист бумаги.

Слуга не замедлил выполнить требование, и учитель принялся сочинять ответ. Послание получилось пространным, нарочито учтивым. Заканчивалось оно так: «В конечном счете, даже если предположить, что я каким-то невообразимым образом оказался для Вас злейшим врагом, то неблагородно, трусливо и недостойно с Вашей стороны оскорблять меня, скрываясь. Таким образом Вы сами становитесь в положение, при котором обычно справедливо употребляют такие выражения, как – гнусный, подлый, омерзительный человек. С уважением, Дмитрий Бакчаров», – гордо расписался он и гневно вручил свой ответ слуге.

На следующее утро Бакчаров обнаружил на своем ночном столике конверт. В нем была более краткая, но не менее возмутительная записка, гласившая: «Учитель, научися сам!» Дмитрий Борисович с несвойственным ему остервенением разорвал записку и принялся нервно бродить по комнате, разнообразно сжимая свои губы и пытаясь сообразить, кто же этот подлец.

Пока что он знал о нем только одно – мерзавец присутствовал на вечере в честь его выздоровления. Но там было полсотни господ из благороднейших томских фамилий. Кому из них Бакчаров успел так досадить, он ума приложить не мог.

В конце концов, он бессильно уселся на кровать, склонив и обхватив руками голову. Потом вскочил и начал строчить ответ.

«Кто бы Вы ни были, но у меня нет сомнений в том, что Вы редкий мерзавец и негодяй. Все написанное Вами в мой адрес – гнусная ложь! Если Вы не извинитесь сегодня же до полуночи (хотя бы таким же анонимным образом), я вызываю вас на дуэль! Должен предупредить Вас о том, что в фехтовании и стрельбе едва ли хоть один житель этого города сможет со мной сравниться. Завтра в пять утра я буду ожидать вашего представителя в саду у черного хода губернаторского дома. Выбор места и оружия за Вами. В случае отказа или неявки все ваши оскорбления будут считаться словами лжеца и труса, недостойного внимания благородного человека. Бакчаров».

В этот день Дмитрий Борисович встретил слугу, поднявшего ему завтрак, не как обычно в постели, а при полном параде, одетым в свои лучшие вещи.

– Стефан! – строго окликнул он слугу, когда тот уже собирался смыться.

– Слушаю, ваше благородие, – пискнул старик так, словно ему наступили на хвост.

– Скажи мне, Стефан, то, что ты оказался замешан в этой истории с перепиской, связано как-нибудь с твоими личными симпатиями?

– В смысле, ваше благородие? – испугался слуга.

– На чьей ты стороне? – грозно спросил учитель, прогуливаясь по комнате и хмуро глядя себе под ноги.

– Всегда на вашей стороне, сударь! – тут же выпалил старикан. – Я хозяином приставлен к вам, чтобы во всем вам оказывать услужение, покуда вы излечиваетесь в его доме.

Бакчаров остановился и выдержал паузу.

– В таком случае ты будешь моим секундантом, – деловым тоном объявил он и вытащил из рукава конверт со свежим приглашением на дуэль.

– Ах, господи, горе-то какое! – выпалил старый слуга, схватившись за голову.