Текст книги "Обладатель Белого Золота"
![](/books_files/covers/thumbs_240/obladatel-belogo-zolota-2502.jpg)
Автор книги: Стивен Дональдсон
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
И вновь Хоннинскрю погрузился в молчание.
Ковенант не проронил ни слова. Он не обладал достаточной силой духа, чтобы спокойно выслушивать подобные исповеди, но Хоннинскрю был Великаном. И другом. С той давней встречи с Мореходом Идущим-За-Пеной Ковенант не мог закрыть свое сердце перед Великаном. И сейчас, раздавленный и удрученный, он просто молчал, давая Хоннинскрю возможность выговориться.
Через несколько мгновений капитан тягостно вздохнул.
– У Великанов не принято наказывать за безрассудство, – промолвил он – и я не был наказан, хотя принял бы справедливую кару с радостью. Ну а Трос-Морской Мечтатель был Великаном из Великанов, и он не винил меня за глупость, изменившую всю его жизнь. Он забыл о моей оплошности, но я, – голос Хоннинскрю посуровел, – я все помню. Помню о своей вине. И хоть я тоже Великан, эта история не радует меня. А порой мне кажется, что я виноват в большей степени, чем думал поначалу. Глаз Земли – великая тайна. Никто не знает, почему он снисходит на одного Великана, а не на другого. Но вполне возможно, что именно удар гиком каким-то образом пробудил в нем эту способность. Может быть, Глаз Земли снизошел на него как раз в момент удара – потому-то он и лишился чувств. Конечно, досталось ему крепко, но Великаны, даже юные Великаны, не так-то легко впадают в беспамятство.
Неожиданно Хоннинскрю поднял голову, и Ковенанту стало не по себе. Глаза Великана свирепо сверкали из-под нависших бровей, а избороздившие лицо морщины казались глубокими, будто шрамы.
– Вот потому, – медленно произнес Великан, – я и пришел к тебе. Необходимо восстановить справедливость. Моя вина должна быть искуплена хотя бы отчасти, но сделать это не в моих силах. В обычае нашего народа отдавать мертвых морю, но мой брат встретил свою кончину в ужасе, и море не освободит его. Подобно умершим из Коеркри, он обречен на вечные терзания. Если его духу не будет дарована каамора... – тут Великан на миг прервался, – ...он будет преследовать меня, покуда в Арке Времени сохранится хотя бы один камень.
Великан уставился себе под ноги.
– Каамора необходима, но в целом мире не найдется огня, что мог бы дать ему упокоение. Он – Великан и даже в смерти неподвластен пламени.
Только сейчас Ковенант уразумел, к чему клонит капитан, и все его страхи, начиная с опасения, запавшего в душу с того самого момента, как Хоннинскрю заговорил об «освобождении», и кончая ужасом перед роковым предопределением – уничтожить мироздание самому или поступиться кольцом и отдать его на растерзание Фоулу, – сошлись воедино.
«Зло, кажущееся тебе наихудшим, таится в тебе самом, – говорил Презирающий. – Ты сам, по своей воле вложишь белое золото в мою руку». И он был прав – иным исходом могло быть лишь разрушение Арки Времени. Ковенант был разбит, раздавлен из-за того, что утаил правду от Линден. А Хоннинскрю просил его о...
– Ты хочешь кремировать его? – Судорога страха сделала голос Ковенанта хриплым. – С помощью моего кольца? Ты сошел с ума!
Хоннинскрю вздохнул.
– Умершие из Коеркри... – начал было он.
– Нет! – воскликнул Ковенант. Тогда он возжег костер, чтобы избавить их от нескончаемых адских мучений, но теперь риск был бы слишком велик. Он и так стал причиной слишком многих бедствий. – Пойми, остановить это я уже не смогу.
На мгновение стих даже плеск волн, словно его горячность потрясла и само море. Казалось, что корабль Великанов сбился с курса, и даже фонарь замерцал, словно готов был вот-вот потухнуть. Откуда-то издали доносились звуки, напоминавшие сдавленные стоны, хотя Ковенант не исключал, что это ему мерещится. Его органы чувств позволяли воспринимать окружающее лишь поверхностно, и происходящее вне каюты оставалось для него сокрытым.
Трудно было сказать, услышал ли что-либо капитан. По-прежнему понурый, со склоненной головой, он медленно, словно с трудом владел своим телом, поднялся на ноги. Хотя гамак висел высоко над полом, голова и плечи Великана возвышались над Неверящим. Стараясь не встречаться с Ковенантом взглядом, Хоннинскрю сделал шаг вперед, и фонарь оказался у него за спиной. Угрюмое лицо капитана скрыла тень.
– Да, – упавшим голосом прохрипел он. – Ты прав, друг Великанов.
В этом обращении слышался оттенок горького сарказма.
– Твоя мощь угрожает самому мирозданию. Какое значение при таких обстоятельствах имеют терзания Великанов – одного или двух? Прости меня.
Ковенант разрывался между отчаянием и любовью, словно Кевин-Расточитель. Ему хотелось заплакать, заплакать навзрыд, но тут до его слуха донеслись громкие торопливые шаги. Кто-то спешил к его каюте. В следующее мгновение дверь распахнулась – на сей раз Кайл этому не воспрепятствовал. На пороге появился матрос.
– Капитан, – встревоженно воскликнул он, – скорее поднимись на палубу. Нас окружают никоры.
Глава 2
Обитель прокаженного
Медленно, словно он осознавал угрозы и действовал лишь в силу привычки, Хоннинскрю поднялся и вышел из каюты. Возможно, он уже упустил способность воспринимать происходящее, но на зов своего корабля все же откликнулся. Едва капитан перешагнул порог, Кайл закрыл за ним дверь, словно подсознательно чувствовал, что Ковенант за Великаном не последует.
Никоры! При одном упоминании о них сердце Ковенанта тревожно сжалось. Этих ужасных, похожих на гигантских змей морских чудовищ считали порождениями Червя Конца Мира. На пути к Острову Первого Дерева «Звездной Гемме» уже доводилось пересекать кишащие ими воды. Тогда они не удостоили дромонд внимания, но кто может сказать, что будет теперь, когда Червь растревожен, а остров погрузился в пучину.
И разве один корабль, пусть даже и каменный, в силах устоять против такого множества исполинских тварей? Что может предпринять Хоннинскрю?
Но, несмотря ни на что, Неверящий так и не покинул своего гамака, а продолжал лежать, тупо уставясь в потолок. Побежденный, раздавленный, он не решался даже попытаться отвести от корабля Великанов казавшуюся неминуемой беду. Ведь не вмешайся Линден, там, у Первого Дерева, он стал бы новым Кевином, пытавшимся покончить со Злом, совершив Ритуал Осквернения. Угроза, исходящая от никоров, бледнела в сравнении с опасностью, которую представлял собой он сам. Изо всех сил Ковенант старался замкнуться в себе, отрешиться от окружающего. Он не хотел знать, что происходит за стенами каюты, ибо не чувствовал в себе сил это вынести.
– Я болен собственной виной, – твердил себе Ковенант, но легче от подобных признаний не становилось. Сама его кровь являла собой отраву. Только бессильный мог бы считать себя безвинным, но он не таков. Не бессилен и, увы, не честен, ибо причина случившегося коренилась в эгоистичности его любви.
И все-таки отрешиться от грозившей дромонду беды Ковенант не мог, ибо опасности подвергались его друзья. Между тем «Звездная Гемма» колыхалась на воде, словно потеряв управление. Сразу после ухода Хоннинскрю с палубы донеслись крики и топот, но вскоре на корабле Великанов воцарилась тишина. Будь у него способности Линден, Ковенант смог бы узнать обо всем с помощью самого камня, но сейчас он был слеп и отрезан от мира. Лишь онемелые пальцы судорожно вцепились в край гамака.
Шло время. Ковенант чувствовал себя жалким трусом. Страхи, словно зародившись в тенях над его головой, мрачно клубились вокруг. Он пытался взять себя в руки, но проклятия и мысли о неизбежной гибели помогали мало. Перед его мысленным взором стояло горестное, искаженное болью лицо Хоннинскрю.
«Мой брат встретил свою смерть в ужасе», – говорил капитан. А он, Ковенант отказал ему в такой просьбе. А теперь еще и никоры!
Даже раздавленный человек еще сохраняет способность чувствовать боль. Сжав волю в кулак, Ковенант заставил себя сесть и хрипло, с дрожью в голосе, позвал:
– Кайл!
Дверь тут же открылась, и телохранитель вошел в каюту. Глубокий, тянущийся от плеча до локтя шрам на руке харучая являлся свидетельством его верности; выглядел Кайл, как всегда, бесстрастно.
– Юр-Лорд? – спокойно спросил он.
Невозмутимый тон Кайла не содержал даже намека на то, что он был последним из служивших Ковенанту харучаев.
Ковенант подавил стон.
– Что, черт подери, творится снаружи?
Кайл слегка сдвинул брови, но глаза его оставались бесстрастными.
– Я не знаю.
До вчерашнего вечера, до того момента как Бринн принял на себя роль ак-хару Кенаустина Судьбоносного, Кайл ни разу не оставался по-настоящему один, ибо свойственная его расе способность к ментальной связи позволяла постоянно ощущать контакт с сородичем. Но теперь он был одинок.
Одолев хранителя Первого Дерева, Бринн стяжал великую славу и для себя лично, и для всего народа харучаев, но Кайла он оставил в положении, постичь всю тяжесть которого человек, не способный к взаимопроникновению мыслей, просто не мог.
Грубовато-резкий ответ Кайла – «Я не знаю» – напомнил Ковенанту об этом, и у него перехватило горло. Он не хотел оставлять харучая в его томительном одиночестве, но хорошо помнил слова Бринна: «Кайл займет мое место подле тебя и будет служить, как служил Страж Крови Баннор» – и знал, что никакая просьба не заставит харучая свернуть с намеченного пути. Горькая память о Банноре не позволяла Ковенанту даже предположить, что кто-либо из харучаев станет оценивать себя по иным меркам, нежели принятым у его народа. Ковенанта по-прежнему переполняла горечь: судьба властна даже над убийцами и прокаженными. С трудом прочистив горло, он прохрипел:
– Кайл, мне нужна моя старая одежда. Она в ее каюте.
Харучай кивнул, словно не заметил в этой просьбе ничего странного, и вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.
Ковенант снова растянулся в гамаке и стиснул зубы. Он вовсе не хотел надевать ту одежду, не хотел возвращаться к той суровой и безрадостной жизни, какую вел до того, как встретил любовь Линден. Но как иначе мог он покинуть свою каюту? Без того презренного одеяния он не мог сейчас обойтись, ведь любая другая одежда означала бы ложь.
Кайл вернулся не один, и, увидев его спутника, Ковенант мигом забыл про принесенный харучаем узел. Из-за искривленного позвоночника и сгорбленной спины Красавчик казался необычайно низкорослым для Великана: голова его даже не доставала до висящего гамака. Но неукротимое выражение придавало его изуродованному лицу особое достоинство. Несколько суетясь от возбуждения, он бросился к Ковенанту.
– Ну разве я не говорил, что она воистину Избранная! – без всяких предисловий воскликнул Красавчик. – О Друг Великанов, в этом не может быть сомнений. Возможно, это всего лишь одно из многих чудес, ибо путешествие наше воистину изобилует чудесами, но я не смею надеяться, что увижу что-либо, превосходящее это. Камень и море! О Друг Великанов, она вернула мне надежду.
Недоброе предчувствие, уколовшее Ковенанта, заставило его мрачно воззриться на собеседника. Какую еще роль успела взять на себя Линден, в то время как он так и не решился открыть ей правду?
– Ты не понимаешь, – мягко промолвил Красавчик, – да оно и не диво. Ведь ты никогда не видел, как под звездным небом появляются из моря никоры, и не слышал, как Избранные усмиряют их своим пением.
Ковенант молчал. У него просто не было слов, чтобы выразить одолевающие его противоречивые чувства: ощущения гордости, облегчения, и... горькой потери. Женщина, которую он любил, спасла корабль Великанов. А он – он, некогда одолевший в поединке самого Презирающего – более ничего не значил.
Вглядевшись в лицо Ковенанта, Красавчик вздохнул и еще более мягко и деликатно продолжил:
– Об этом ее деянии можно рассказывать бесконечно, но я постараюсь быть кратким. Ты, наверное, слышал о том, что Великаны умеют в случае нужды призывать никоров. Последний раз мы воспользовались этим умением, когда тобой овладел странный недуг, насланный Опустошителем.
Сам Ковенант ничего не помнил, но о том, что пребывал в бреду, между жизнью и смертью, знал по рассказам.
– Однако разговаривать с ними мы не умеем, наш дар понимания языков не простирается столь далеко. Опыт несчетных поколений бороздивших моря предков позволил нам затвердить слова, на которые они отзываются. Но мы повторяем их механически, не понимая значения, да и знаем лишь слова, позволяющие призвать никоров, но не утихомирить их. А кораблю, вступившему в море никоров, когда они в гневе, едва ли следует их призывать.
Губы Великана тронула легкая улыбка, и он продолжал рассказ:
– А Линден Эвери – вот уж кто настоящая Избранная! – нашла способ обратиться к ним и спасти нас. Правда, руки у нее слабые, поэтому ей пришлось прибегнуть к помощи Яростного Шторма. Вместе они спустились в самый глубокий трюм. Сквозь толщу камня Избранная прочла планы никоров, ощутила их ярость и, поняв, что им требуется, принялась выстукивать по корпусу ритм. Она стучала, а Яростный Шторм вторила ей, выстукивая тот же ритм молотом. И никоры вняли ей! – торжествующе воскликнул Красавчик. – Они расступились и пропустили нас целыми и невредимыми, а сами устремились прочь, унося свою злобу и ярость на юг.
Великан ухватился за край гамака, словно желая заставить Ковенанта получше вникнуть в его слова:
– Надежда не потеряна! Пока у нас есть силы терпеть, а Избранная и Друг Великанов остаются с нами, остается и надежда.
Это простодушное заявление заставило Ковенанта вздрогнуть. Слишком многим людям он причинил зло, и для него надежды не оставалось. Какой-то части его «я» хотелось кричать. Неужто, в конце концов, ему придется сделать именно это? Отдать кольцо – смысл всей его жизни – Линден, не видевшей Страны до того, как ее изуродовал Солнечный Яд, а потому неспособной по-настоящему любить ее.
– Расскажи все это Хоннинскрю, – слабо пробормотал Ковенант. – Ему не помешает любой намек на надежду.
Глаза Красавчика погасли, но он не отвел взгляда.
– Капитан рассказал мне о твоем отказе. Я не больно-то разбираюсь в таких делах и, что хорошо, что плохо, судить не берусь, но сердце подсказывает мне – ты поступил как должно. И это хорошо. Не думай, будто меня не печалит гибель Морского Мечтателя или я не понимаю обиды и горя капитана. Но я понимаю и другое – сколь опасна твоя сила. Никоры пропустили нас, но кто знает, как ответили бы они на пламя. Никому не дано постичь твою судьбу и твое бремя, но мне сдается, что, следуя своим путем, ты поступаешь верно.
Сочувствие Красавчика было столь неподдельным, что Ковенанта бросило в жар. Слишком остро он сознавал, что поступал вовсе не правильно. Но страх и отчаяние пригасили все прочие чувства. И ему было не по себе под пристальным взглядом собеседника.
– О Друг Великанов, – со вздохом промолвил Красавчик, – вижу, что скорбь твоя невыносима, но ума не приложу, как тебя утешить.
Неожиданно он наклонился, достал кожаную флягу одной рукой, протянул ее Ковенанту.
– Но если рассказ о деяниях Избранной не приносит тебе успокоения, может, ты выпьешь «глоток алмазов» и дашь отдых своей плоти? Не будь слишком суров к себе.
Эти слова заставили Ковенанта вспомнить Умерших Анделейна. Женщина, дочь которой он изнасиловал и довел до безумия, говорила так: «Наказывая себя, ты свершаешь Осквернение и тем самым действительно заслуживаешь наказания».
Но Ковенанту не хотелось думать об Этиаран.
«Если ты не находишь успокоения», – припомнил он слова Красавчика и запоздало представил себе, как в недрах дромонда Линден трудится ради спасения корабля и Поиска. Он не мог слышать выбиваемого ею ритма, но словно воочию увидел сосредоточенное, обрамленное пшеничными волосами лицо со строгими складочками у рта и между нахмуренных бровей. Лицо, каждая черточка которого была невыразимо прекрасной.
И этот образ, вместе с осознанием того, что сделано ею для спасения судна, принес долгожданное успокоение. Ковенант поднес флягу к губам и отпил из нее.
Когда он пришел в себя, каюту заливали лучи полуденного солнца, а во рту еще оставался привкус напитка Великанов. «Звездная Гемма» вновь пришла в движение. Ковенант не мог припомнить, снились ли ему сны. Единственным воспоминанием, вынесенным им из дремоты, было ощущение пустоты, нечто, походившее на доведенную до логического конца бесчувственность прокаженного. Больше всего ему хотелось повернуться на другой бок, снова заснуть и никогда больше не просыпаться. Но обведя затуманенным взором залитую ярким, слепящим глаза солнцем каюту, Ковенант неожиданно увидел сидящую на стуле возле стола Линден.
Склоненная голова и уроненные на колени ладони женщины наводили на мысль, что ждать ей пришлось довольно долго. Поблескивающие в солнечном свете волосы придавали ей особо торжественный вид – вид человека, перенесшего тяжкие испытания, не уронив достоинства и вышедшего из них, обретя очищение.
«На свете есть еще и любовь», – с душевной мукой вспомнил он слова старика с Небесной Фермы. А Елена, его умершая дочь, пребывающая в Анделейне, сказала: «Позаботься о ней, любимый. Позаботься хотя бы ради того, чтобы в конечном итоге она смогла исцелить нас». При виде Линден у него защемило сердце. Он потерял и ее. Потерял все.
Словно почувствовав на себе его взгляд, Линден подняла глаза, машинально убрала с лица длинный локон, и Ковенант увидел, что случившееся не прошло для нее даром. Усталые глаза глубоко запали, щеки покрыла мертвенная бледность, а складочки у уголков рта выглядели так, словно их пробороздили слезы. Он смотрел, и в нем нарастал беззвучный протест. Неужто все это время, с того самого часа, как они избавились от никоров, Линден провела у его постели? Она, так нуждавшаяся в отдыхе?
Встретив его взгляд, Линден поднялась на ноги и сдвинула брови, что было явным признаком гнева или тревоги. Изучая Ковенанта с помощью своего видения, она приблизилась к гамаку и, по-видимому, ощутила нечто, отчего линии у ее рта сделались еще строже.
– Так ли это? – требовательно вопросила она. – Ты решил отступиться?
Ковенант вздрогнул – неужто его неверие в себя столь очевидно?
В тот же миг выражение ее лица изменилось, на нем появилось сожаление. Линден опустила глаза и бесцельно развела руками – так, словно ее рукам была известна неудача.
– Я не то имела в виду... – начала она. – ...то есть я пришла не затем, чтобы сказать тебе это. Я вообще сомневалась, стоит ли приходить сейчас. Ты столько перенес – может быть, следовало дать тебе подольше времени... – Линден снова подняла глаза, и, встретив обращенный к нему взгляд, Ковенант поразился ее целеустремленности. Она находилась здесь потому, что имела свое собственное представление – и о надежде, и о нем. – ...Но Первая собиралась прийти сама, вот я и решила опередить ее... – Линден вперила в Ковенанта такой взгляд, словно искала способ вытряхнуть его из гамака, из его отрешенности и одиночества. – Она хочет знать, куда мы направляемся теперь.
– Куда? – Сердце Ковенанта горестно сжалось. – Куда? – Казалось, что в одном этом слове заключалась вся его горестная судьба. Куда может направляться он?
Ведь он совершенно разбит, и вся его мощь обратилась против него. У него ничего не осталось: делать ему нечего, идти некуда. На какой-то миг Ковенант испугался того, что сейчас, на ее глазах, лишится тех остатков достоинства, что придавала ему отрешенность, и сломается окончательно.
– Первая говорит, что мы должны куда-то идти, – продолжала Линден. – Солнечный Яд по-прежнему существует, так же как и Лорд Фоул. Мы лишились Первого Дерева, но все остальное осталось прежним. Не можем же мы всю оставшуюся жизнь плавать кругами.
Говоря все это, Линден, скорее всего, пыталась заставить Ковенанта понять то, что для нее было уже очевидно. Однако на него эти слова подействовали иначе: почти без перехода боль сменилась жгучей досадой. Линден, возможно и не осознавая того, вела себя жестоко. Своими ошибками, провалами и ложью он уже предал все, что любил. Так какую же еще ответственность должен он теперь, по ее мнению, взвалить на свои плечи?
– Я слышал, ты избавила нас от никоров, – с горечью в голосе вымолвил Ковенант. – Я тебе не нужен.
Тон Ковенанта заставил Линден поежиться.
– Не говори так! – воскликнула Линден. Судя по глазам, ей было понятно все, словно она слышала каждый стон его исстрадавшейся души. – Ты нужен мне.
Ковенант чувствовал, как его отчаяние приближается к той грани, за которой оно грозит перерасти в истерику. В словах Линден ему почудилось ликование, торжествующий смех Презирающего. Возможно, он зашел по этой дороге слишком далеко, так далеко, что уже сам, во всяком случае какой-то частью своего «я», превратился в Презирающего, стал совершеннейшим его инструментом, а то и воплощением его воли. Но увещевания Линден не позволили ему поддаться этому чувству: он не мог обойтись с ней так, ибо любил эту женщину и уже причинил ей немало горя.
На миг голова его пошла кругом: в залитой ярким светом каюте все казалось расплывчатым, непрочным и зыбким. Он предпочел бы кромешную тьму, тень, в которой можно было бы спрятаться от гнетущей реальности. Но Линден по-прежнему стояла возле гамака, и Ковенанту казалось, будто и его голова, и весь мир вращаются вокруг нее. И ее слова, и ее молчание воплощали требование, отказать в котором он не мог. Но в то же время Ковенант не был готов сказать ей правду. Подпитываемый своими страхами, он непроизвольно искал какую-нибудь зацепку, чтобы перевести разговор в иное русло. Искал – и нашел. Щурясь от солнечного света, заплетающимся языком Ковенант спросил:
– Что они сделали с Морским Мечтателем?
Линден обмякла, видимо почувствовала, что кризис предотвращен, и слабым голосом ответила:
– Хоннинскрю хотел кремировать его, как будто такое возможно. – По мере того как Линден говорила, тягостные воспоминания подступали со все большей силой, и каждое слово давалось ей с трудом. – Но Первая велела Великанам похоронить его в море. Мне показалось, что в тот момент Хоннинскрю готов был броситься на нее. Но потом в нем что-то надломилось. Конечно, не в прямом смысле, но мне показалось, будто я слышала, как что-то треснуло...
По тону Линден можно было понять, что трещина эта прошла и по ее сердцу...
– Он поклонился Первой, словно не знал, что еще сделать со своей мукой, и вернулся на мостик. Вернулся к своей работе. – Линден беспомощно пожала плечами. – Держится он прекрасно, и понять, что с ним творится, можно лишь заглянув ему в глаза. Но когда они предавали Морского Мечтателя морю, он им помогать не стал.
В слепящем свете Ковенант видел лицо Линден не слишком отчетливо, но ему показалось, что глаза ее затуманились. Наверное, Морского Мечтателя все-таки следовало сжечь. Освободить от посмертного ужаса в кааморе белого пламени. Но одна лишь мысль об огне вызвала у Ковенанта нестерпимый зуд. Он ненавидел себя – ненавидел за ложь. Он знал – или, во всяком случае, должен был знать, – что случится. Но скрыл от нее правду. И виною тому его эгоистичная любовь. Не в силах заставить себя даже взглянуть на Линден, Ковенант процедил сквозь зубы:
– Что заставило тебя сделать это?
– Сделать что?.. – Особое видение, однако, не наделяло Линден даром предвидения, и она просто не поняла, о чем зашла речь.
– Ты бросилась в огонь! – со страстью и горечью воскликнул Ковенант. Он винил себя, а не ее – винить ее не имел права никто. – Я отослал тебя, чтобы попытаться спасти твою жизнь. Ничего другого мне придумать не удалось, да и, насколько я понимаю, было уже поздно что-то предпринимать. Червь уже пробудился, я уже уничтожил...
Горло Ковенанта перехватил спазм. Несколько мгновений он не мог произнести ни слова, но затем конвульсивно сглотнул и продолжил:
– Я не видел иного способа спасти тебя, вот и отослал. Но ты бросилась в огонь. Я был связан с тобой, магия связала нас воедино. Впервые все мои чувства были обнажены. И единственное, что я увидел, это как ты бросаешься в огонь. Почему ты вынудила меня вернуть тебя обратно?
Линден ответила ему гневным взглядом, словно он задел обнаженный нерв.
– Почему? Да потому, что в том состоянии, в каком ты оказался, я ничем не могла тебе помочь.
Неожиданно женщина сорвалась на крик:
– Там находилось лишь твое тело, а тебя не было и в помине. А без тебя это тело представляло собой всего-навсего кусок гниющего мяса. Даже будь у меня возможность доставить тебя в больницу – да что там, будь у меня возможность прямо на месте сделать переливание крови и операцию, я все равно не смогла бы тебя спасти. Мне было необходимо, чтобы ты вернулся со мной. А как иначе могла я добиться твоего внимания?
Мука в голосе Линден заставила Ковенанта вновь взглянуть на нее. У нее был такой вид, что ему показалось, будто он камень, который теперь треснул и трещина дошла до самого сердца. С гамака он видел взволнованное, освещенное солнечными лучами лицо и решительно – такой решимости он не встречал ни в одной женщине – сжатые кулаки. Она, конечно же, винила себя, хоть и не была виноватой, а стало быть, он не мог более уклоняться. Настало время сказать ей правду.
Когда-то он искренне верил в то, что утаивает истину ради ее же блага, щадит ее, не желая взваливать на нее лишнюю ношу. Но теперь Ковенант яснее понимал свои побуждения и осознавал, что утаил правду по одной простой причине – эта правда его не устраивала. А поступив так, он сделал свои отношения с Линден неискренними, отравив их обманом.
– Мне следовало рассказать тебе раньше, – запинаясь от стыда, пробормотал Ковенант. – Я пытался говорить о чем угодно, но не об этом – слишком уж больно это ранит.
Словно ощутив присутствие между ними чего-то странного, Линден бросила на Ковенанта сердитый взгляд, но на сей раз он не отвел глаз.
– Так бывает всегда. Происходящее здесь никак не воздействует физически на тот мир, – откуда мы с тобой родом. Здешний мир замкнут в себе самом. Всякий раз повторяется одно и то же: в Страну я попадаю больным, может быть, даже умирающим, но попав сюда, исцеляюсь. Дважды моя проказа исчезала без следа. Я вновь начинал ощущать каждый свой нерв...
Ковенант осекся. Сердце его дрогнуло, и причиной тому были как нелегкие воспоминания, так и горестный взгляд Линден.
– Но стоило мне покинуть Страну и вернуться в свой прежний мир, как и мое физическое состоянием тоже оказывалось прежним, словно я и не бывал в Стране. Я снова становился прокаженным. Проказа не излечивается. На сей раз я получил удар ножом – но когда мы попали в Страну, исцелил рану с помощью дикой магии. Точно так же я исцелил и Кайла, а ведь чтобы раздобыть кровь, они располосовали ему руку. Теперь там и шрамов-то почти не осталось, но все это не имеет значения. Происходящее здесь никак не влияет на происходящее там. Если что и меняется, то лишь наше отношение ко всему этому.
Ковенант говорил, но испытывал при этом такой стыд, что все же не выдержал и отвел глаза.
– Теперь понимаешь, почему я не говорил тебе правду? Перво-наперво, во всяком случае в самом начале, я полагал, что тебе и без того хватает забот. Ты и сама могла узнать все довольно скоро. Но потом все изменилось. Я действительно не хотел, чтобы ты знала, ибо не мог просить тебя любить мертвеца.
По мере того как он говорил, потрясение Линден переросло в гнев.
– Ты хочешь сказать, что планировал умереть? – требовательно вопросила она, стоило ему умолкнуть. – И даже не потрудился поискать способов остаться в живых?
– Нет! – в отчаянии вскричал Ковенант. – Как ты думаешь, почему я так стремился обрести Посох Закона? Он был единственной моей надеждой, ибо обладание им сулило возможность бороться за очищение страны не прибегая к дикой магии. И возможность отослать тебя обратно. Ведь ты врач, разве не так? Вот я и хотел, чтобы ты меня спасла.
В глазах Линден стояла такая мука, что Ковенант не мог оправдаться даже перед собой.
– Я старался... – беспомощно промолвил он. – Я... Я не говорил тебе потому, что хотел любить тебя. Хоть некоторое время. Вот и все.
Линден шевельнулась, и Ковенант похолодел, испугавшись, что сейчас она повернется к нему спиной и уйдет. Покинет его навсегда. Но она не ушла, а, попятившись к стулу, рухнула на него, словно что-то в ней надломилось, съежилась и закрыла лицо руками. Плечи Линден дрогнули, но она не проронила ни звука, ибо еще у смертного ложа матери научилась сдерживать рыдания. Однако когда она заговорила, голос ее дрожал.
– Ну почему, почему я приношу гибель всем, кто мне дорог?
Жгучее осознание вины стало еще острее – Ковенант чувствовал, что и эта боль лежит на его совести. Больше всего ему хотелось вылезти из гамака, подойти к ней, обнять ее... Но он не решался, ибо считал, что лишился такого права. Ему оставалось лишь попытаться подавить в себе стыд и раскаяние и попытаться ее утешить.
– Нет, – возразил он, – ты ни в чем не виновата. Ты делала что могла. Я должен был сказать тебе правду. Ты спасла бы меня, будь это в твоих силах.
Линден вспылила, да так, что это захватило Ковенанта врасплох.
– Прекрати! – вскричала она, чуть ли не выплевывая слова. – Я не ребенок. У меня своя голова на плечах, и нечего оберегать меня от правды. – Солнечные блики играли на ее лице. – С тех пор как мы вернулись на корабль, ты валяешься в этом дурацком гамаке и мучаешь себя, будто во всем случившемся и вправду виноват ты. Но это не так! Все дело в том, что Фоулу удалось втянуть тебя в свой замысел. Ну и что ты собираешься делать теперь? Оставить все как есть и доказать, что он прав?
– Но я ничего не могу поделать! – воскликнул Ковенант, ибо каждым своим словом она словно втирала соль в его раны. – Он действительно прав. Как ты думаешь, кто он такой? Откуда он взялся? Я, я и есть этот самый Фоул. Он всегда лишь частица моего «я», злобная и презирающая часть моей сущности. Та часть, которая...
– Нет! – категорически отрезала Линден. Она не сорвалась на крик лишь потому, что давно научилась владеть собой. – Ты не он. Он не собирается умирать!
С равным успехом Линден могла бы заявить: «Это я приношу с собой смерть». Нечто подобное читалось в каждой черточке ее лица, хотя вслух она произнесла совсем другое:
– Каждый человек совершает ошибки. Но ты всего-навсего пытался бороться за свою любовь. У тебя есть ответ, а вот у меня его нет... – Она вымолвила это с жаром, в котором не было места жалости к себе: – ...нет, и не было с самого начала. Я не знаю Страну так, как знаешь ее ты. У меня нет никакой мощи, никакой власти. Единственное, что в моих силах, это повсюду следовать за тобой. И раз уж ты... – Руки ее судорожно сжались... – Раз уж ты собрался умереть, сделай так, чтобы твоя смерть не была напрасной.
И тут – словно на мгновение прикоснувшись ко льду – он понял, что Линден пришла вовсе не потому, что Первой вздумалось узнать, куда направляется Поиск. Прежде всего, это было нужно ей самой.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?