Читать книгу "Четыре сезона"

– А старшие еще за руль полезут, – поддакнул Мерт. Старина Мерт был себе на уме, хотя и не сказал вслух того, о чем наверняка подумал, как любой из нас: «Если эти деньги, друг ты мой сердечный, тебе что нож острый, я, так и быть, возьму их себе. Не в службу, а в дружбу».

– Вот именно, за руль полезут, захотят учиться водить, черт бы их подрал. – Байрона всего передернуло. – А знаешь, что меня ждет в конце года? Стоит ошибиться разок-другой с налогом, и вот тебе уже счет – будь любезен, плати из своего кармана. Или, того хуже, бери в долг у какого-нибудь пархатого в ссудном банке. И все равно ведь проверят твои бумаги. Тут как ни крути. А уж если дошло до проверки, что-то из тебя непременно вытрясут. С дядей Сэмом не поспоришь. Этот запустит пятерню под рубашку и так выдоит, что потом грудь как тряпка. Ему все, тебе шиш. Эх, мать их так.

Он погрузился в мрачные раздумья о том, как же ему не повезло с этими тридцатью пятью тысячами. В каких-нибудь пяти метрах от него Энди Дюфрен размазывал флейцем смолу. Вдруг он бросил кисть в ведро и направился к месту, где сидели Мерт и Хэдли.

Мы все напряглись, и я увидел, как еще один охранник, Тим Янгблад, потянулся к кобуре. Часовой на вышке толкнул локтем напарника, и они оба выжидательно застыли. В этот момент я подумал, что Энди сейчас нарвется на пулю или на дубинку, если не на то и другое сразу.

И тут он спросил Хэдли, тихо так:

– Вы верите своей жене?

Хэдли молча на него вытаращился. Лицо у него начало краснеть, а это обычно не предвещало ничего хорошего. Еще секунда, и он выхватил свою «пушку», чтобы двинуть рукоятью в солнечное сплетение, где сходятся все нервные узлы. Один сильный удар может отправить человека на тот свет, но это здесь никого не останавливает. А если и не отправит, то так вырубит, что вмиг забудешь, с чем шел.

– Слушай, парень, – сказал Хэдли, – у тебя времени в запасе только на то, чтобы подобрать кисть. А затем ты у меня нырнешь головой вниз с этой крыши.

Энди бесстрастно смотрел на него глазами, как лед. Похоже, он даже не слышал обращенных к нему слов. К сожалению, я уже не мог втолковать ему, что почем, объяснить азы тюремной жизни. К азам тюремной жизни относилось, например, следующее: никогда не встревай в разговор охранников, помалкивай в тряпочку, пока тебя не спросят (а спросят – ответь то, что от тебя ждут, и снова помалкивай). Черный ты или белый, краснокожий или желтолицый – в тюрьме все едино, здесь на всех нас печать равенства. В тюрьме все – черномазые, и лучше сразу свыкнуться с этой мыслью, если желаешь выжить при таких начальничках, как Хэдли и Грег Стаммас, которые тебя прикончат и глазом не моргнут. Кто сидит на казенном харче, тот, считай, перешел в собственность государства, и горе тому, кто забудет об этом. Я видел таких, которые лишились глаза или пальцев на руках-ногах, а одному даже укоротили его сокровище, и он еще был рад, что дешево отделался. Я бы сказал, что песенка Энди спета. Ему, пожалуй, позволят помахать до вечера кистью, а в душевой его встретит громила с бритвой, который подрежет ему на ногах сухожилия и оставит корчиться на цементном полу. От громилы, правда, можно откупиться пачкой сигарет или тремя самокрутками. Я бы сказал Энди, чтобы он, по крайней мере, не лез на рожон.

Но я продолжал промазывать смолой крышу, словно ничего не произошло. Я, как и все, прежде всего должен думать о собственной заднице. Ей уже досталось однажды, а в таком местечке, как Шоушенк, хватит разных Хэдли, которые с удовольствием завершат начатое дело.

Между тем Энди продолжал:

– Возможно, я неточно выразился. Дело не в том, верите вы ей или не верите. Вопрос следует сформулировать иначе: вы уверены, что она не затеет с вами двойную игру? Что она вам не подставит ножку?

Хэдли поднялся. Поднялся Мерт. Поднялся Тим Янгблад. Хэдли стал красным, как пожарная машина.

– Тебе предстоит только уточнить, сколько костей останется у тебя несломанными, – сказал он. – Подсчетами ты займешься в лазарете. Пошли, Мерт. Сбросим этого сынка.

Тим Янгблад извлек пистолет. Солнце жарило вовсю. Вся наша бригада смолила крышу с утроенным рвением. Можно было не сомневаться, что Мерт и Хэдли сейчас столкнут его вниз. Жертва несчастного случая, бывает. Заключенный № 81433-ШНК спускался по лестнице с пустыми ведрами и оступился. Не повезло бедняге.

Они схватили его – Мерт за правую руку, Хэдли за левую. Энди не сопротивлялся. Он в упор смотрел на лошадиное, налитое кровью лицо Хэдли.

– Если она с вами заодно, – продолжал он все тем же ровным бесстрастным тоном, – я не вижу причины, мистер Хэдли, почему бы вам не получить все до последнего цента. Байрону Хэдли – тридцать пять тысяч долларов, дяде Сэму – ноль целых, хрен десятых.

Мерт потащил его к краю, Хэдли же застыл на месте. Какое-то мгновение это напоминало игру в перетягивание каната. Затем Хэдли сказал:

– Ну-ка, обожди, Мерт. Ты это о чем, парень?

– О том, что если вы с ней заодно, вы можете отдать деньги ей.

– Ты, парень, говори толком или костей не соберешь.

– Налоговое управление допускает единовременный дар одного супруга другому, – сказал Энди. – До шестидесяти тысяч долларов.

У Хэдли сделались такие глаза, словно его огрели палкой по голове.

– Не может быть. Без налогов?

– Без налогов… – подтвердил Энди. – Они не могут взять себе ни цента.

– Откуда тебе знать такие вещи?

Тут подал голос Тим Янгблад:

– Он был банкиром, Байрон. Так что ему…

– Заткнись, Макрурус, – отмахнулся Хэдли, даже на него не глядя. Тим Янгблад прикусил язык и покраснел. Он был лупоглазый и к тому же губошлеп, за что и получил рыбье прозвище. Хэдли в упор разглядывал Энди. – Ты, значит, тот самый умник, который застрелил свою жену. Сейчас я поверю такому вот умнику, а завтра буду обтесывать камешки. Хочешь, чтобы я сидел с тобой за компанию?

Энди был невозмутим:

– Если бы вам дали срок за неуплату налогов, вас бы отправили не в Шоушенк, а в федеральную тюрьму. Но вас не отправят. Необлагаемая налогом дарственная на супругу – это узаконенная хитрость. Я оформил десятки, если не сотни подобных актов. К нему прибегают люди, желающие заморозить небольшой капитал, или те, кто неожиданно получил кругленькую сумму. Вроде вас.

– Я думаю, ты все врешь, – сказал Хэдли, но он так не думал – по лицу было видно. Оно как-то оживилось, сделавшись довольно комичным в сочетании с лошадиным профилем и обгорелым лбом. Байрон Хэдли словно натянул на лицо маску – неуместную до неприличия. С выражением надежды.

– Я не вру. Впрочем, вам нет резона принимать мои слова на веру. Обратитесь к адвокату…

– К засранцам этим? К этим горлохватам? – с пол-оборота завелся Хэдли.

Энди пожал плечами.

– Тогда в налоговое управление. Они вам скажут то же самое и бесплатно. Собственно, что меня слушать. Вы сами найдете способ все разузнать.

– Образованный, мать твою! Будут мне тут всякие умники-уголовники объяснять, где у пчелы жало.

– Чтобы оформить дарственную, – как ни в чем не бывало заговорил Энди, – вам не обойтись без услуг адвоката или банкира, а это стоит недешево. Но… если хотите, я готов подготовить для вас все бумаги за бесценок. Мои условия – три пива каждому из моих коллег…

– Коллег! – заржал Мерт и хлопнул себя по колену. Это он умел. Надеюсь, что старина Мерт загнулся от рака кишечника в такой глуши, где о морфии еще не слыхали. – Коллеги, а? Во дает! Забыл, как вас тут…

– Заткни пасть! – рявкнул Хэдли, и Мерт заткнулся. А Хэдли уже обращался к Энди: – Как ты сказал?

– Я сказал, что все сделаю за три бутылки пива для каждого из моих коллег, если вы эти условия сочтете приемлемыми. Мне кажется, когда весна и ты работаешь на воздухе, не хватает только одного, чтобы почувствовать себя человеком, – пенящегося пива. Так мне кажется. Никаких проблем, и вам скажут спасибо.

Я потом переговорил с теми, кто был на крыше – Ренни Мартином, Логаном Сен-Пьером, Полом Бонсентом, – и выяснилось, что у всех тогда сложилось одинаковое впечатление… или, скорее, ощущение. Хозяином положения неожиданно стал Энди. Да, на бедре у Хэдли висел пистолет, а в руках он держал дубинку, и за спиной у Хэдли был его дружок Грег Стаммас, а за Стаммасом – вся тюремная администрация, а за ней – ударная мощь целого штата, и вдруг среди разлившегося полуденного золота все это стало неважно, и сердце подпрыгнуло у меня в груди, как когда-то, давным-давно, до того черного дня в тридцать восьмом, когда за мной и еще четырьмя новенькими закрылись железные ворота и я впервые очутился в тюремном дворе.

Энди смотрел на Хэдли своими холодными, прозрачными, бесстрастными глазами, и все вокруг понимали, что дело уже не в тридцати пяти тысячах. Я много раз прокручивал в памяти тот эпизод, поэтому знаю, что говорю. Это был поединок один на один, и Энди его просто-напросто припечатал, вроде того как в армрестлинге сильный припечатывает к столу руку более слабого. Согласитесь, у Хэдли был прямой резон кивнуть Мерту, и тот бы отправил Энди в свободный полет, а Хэдли преспокойно воспользовался бы бесплатным советом.

Прямой резон. Но он этого не сделал.

– Пожалуй, я могу устроить вам всем по паре пива, – наконец произнес Хэдли. – Когда такая работа, приятно попить пивка.

Этот прыщ на заднице еще набивал себе цену.

– Я обращаю ваше внимание на то, о чем вам не скажут в налоговом управлении. – Энди не мигая смотрел на Хэдли. – Оформляйте дарственную на жену, только если вы в ней уверены. Если вы допускаете хотя бы один шанс из ста, что она может затеять двойную игру или вообще оторваться с этими денежками, тогда мы придумаем что-нибудь другое…

– Двойную игру? Со мной? Запомните, мистер Банкир: даже если она налопается гороха и захочет разрядиться автоматной очередью, сначала она должна будет получить мое согласие.

Мерт, Янгблад и другие охранники с готовностью откликнулись на этот юмор. Энди даже не улыбнулся.

– Я напишу, какие потребуются бланки, – сказал он. – Вы возьмете их на почте, я все заполню, а вы подпишете.

Предложение прозвучало как нельзя более кстати. Хэдли победоносным взглядом обвел нашу компанию и заорал:

– А вы, доходяги, чего глазеете? Пошевеливайтесь, мать вашу! – Он снова повернулся к Энди: – А ты, мистер Банкир, пойдешь со мной. И вот что: если ты решил поводить меня за нос, тебе не хватит двух выходных, чтобы отыскать в душевой собственную голову.

– Я понимаю, – тихо сказал Энди.

Да, он это понимал. Как показало будущее, он понимал гораздо больше, чем я… и все мы, вместе взятые.

Вот так получилось, что последние два дня работ по осмолке крыши производственных мастерских, в десять часов утра команда заключенных, сидя рядком, потягивала «Блэк лейбл» под наблюдением самой строгой охраны, которую когда-либо знавала тюрьма Шоушенк. Пиво было теплое, как моча, но вкуснее я в жизни своей не пил. Мы тянули пивко, припекало солнышко, и даже полуудивленная-полупрезрительпая гримаса на лице Хэдли – как будто перед ним пили из горла не люди, а обезьяны, не могла сломать нам кайф. Это продолжалось двадцать минут, двадцать минут свободы. С таким же успехом мы могли тянуть пивко, просмолив крышу собственного дома.

Только Энди не пил. Я уже говорил вам, что без особого повода он в рот не брал спиртного. Он сидел на корточках в тенечке, свесив руки между колен, и поглядывал на нас с улыбочкой. Поразительно, сколько человек его таким запомнило, если знать реальных свидетелей разговора между Энди Дюфреном и Байроном Хэдли. Насколько я помню, нас было девять или десять, но уже через пять лет набралось бы добрых две сотни «очевидцев».

Так что сами видите, на вопрос, рассказываю я вам историю человека или легенду, которой этот человек оброс, как песчинка жемчужной оболочкой, следует ответить прямо – истина лежит посередине. Одно я точно знаю: Энди Дюфрен был не такой, как я, не такой, как другие заключенные, с которыми мне довелось столкнуться. Он пронес с собой в тюрьму пятьсот долларов в заднем проходе, но этот хитрый лис сумел пронести нечто большее – чувство собственного достоинства или, может быть, ощущение, что он все равно выйдет победителем… а может, он просто остался свободным человеком в этих треклятых серых стенах. Он словно нес в себе какой-то свет, который погас только однажды, и это тоже – часть легенды.

К началу Мировой серии пятидесятого года – если помните, Бобби Томпсон совершил свой знаменитый хоум-ран в конце сезона – все неприятности с «сестричками» у Энди закончились. Стаммас и Хэдли постарались. Если бы Энди Дюфрен представил им или их свите вещественное доказательство – исподнее с пятнышком крови, – все «сестрички» легли бы спать с сильной головной болью. Нет, никто из них лезть на рожон не хотел. Как я уже заметил, в нашем заведении всегда сыщется бойкий юнец, севший за угон машины, или за поджог, или за баловство с малолетними. Короче, после того памятного дня на крыше пути-дорожки Энди и «сестричек» разошлись.

Он начал работать в библиотеке под началом старого волка Брукси Хатлена. Тот получил это место в конце двадцатых, так как имел диплом колледжа. Вообще-то его специальностью было животноводство, но в учебные заведения начальной ступени вроде Шоушенка выпускник колледжа залетает так редко, что только совсем уж ленивый способен не взять то, что само плывет в руки.

Брукси сел еще при президенте Кулидже за убийство жены и дочки после отчаянного проигрыша в покер, и в пятьдесят втором был помилован. Как водится, мудрые власти штата выпустили его на свободу, когда обществу от него не было уже никакого проку. Из главных ворот вышел на негнущихся ногах страдающий артритом шестидесятивосьмилетний старик в польском костюме и французских туфлях, с бумажками о помиловании в одной руке и автобусным билетом на «Грейхаунд» в другой. Из глаз его текли слезы. Его мир давно ограничился тюремными стенами. Все, что лежало за их пределами, наполняло беднягу Брукси таким же священным ужасом, как в пятнадцатом веке Атлантика – суеверных мореходов. В тюрьме старина Брукси был фигурой. Образованный человек, библиотекарь. Обратись же он сейчас в какую-нибудь библиотеку провинциального Киттери, ему не то что места – читательского билета не дали бы. Я слышал, он умер в приюте для бездомных стариков где-то под Фрипортом в пятьдесят третьем, продержавшись на полгода дольше, чем можно было предположить. Власти штата отыгрались на Брукси, ничего не скажешь. Заставили полюбить паскудное заведение, а затем вышвырнули на улицу.

Энди заступил на место Брукси и проработал библиотекарем двадцать три года. Он употребил ту же силу, с какой ранее подчинил себе Байрона Хэдли, чтобы раздобыть все необходимое для библиотеки, и на моих глазах комнатушка, пропахшая скипидаром (до двадцать второго года в ней держали банки с краской и с тех пор по-настоящему даже не проветрили) и уставленная одними дайджестами и выпусками «Нэшнл джеографик», превратилась в лучшую тюремную библиотеку в Новой Англии.

Он действовал не спеша. На двери появился ящичек «Учет читательских предложений», и Энди терпеливо выбраковывал карточки с остроумными пожеланиями типа ДАВАЙТЕ КНИШКИ ГДЕ ТРАХАЮТ или ПОСОБИЕ ПО ИЗ ВРАЩЕНИЯМ. Он заказывал то, что отвечало более серьезным запросам. Списался с крупнейшими книжными клубами Нью-Йорка, и два из них – «Литературная гильдия» и «Книга месяца» – стали высылать ему все бестселлеры по экземпляру с максимальной скидкой. Он выяснил, что существует информационный голод на такие невинные увлечения, как поделки из мыла, резьба по дереву, фокусы и пасьянс. Он раздобыл соответствующую литературу. И, конечно, Эрла Стэнли Гарднера и Луиса Ламура, самый ходовой товар во всех тюрьмах. Есть две темы, которые никогда не приедаются заключенным: судебные разбирательства и жизнь на воле. А еще – что было, то было – он держал под конторкой коробку с дешевыми изданиями, содержащими «клубничку», выдавал их не каждому и следил за тем, чтобы книги возвращались в целости и сохранности. Впрочем, их быстро зачитывали до дыр.

В пятьдесят четвертом он начал слать запросы в сенат штата в Огасте. Стаммас, ставший к тому времени начальником тюрьмы, всячески подчеркивал, что Энди для него «свой парень». Он вечно околачивался в библиотеке, смолил с ним одну сигаретку и даже, случалось, по-отечески обнимал за плечи или похлопывал по спине. Этим он нас не мог ввести в заблуждение. Энди Дюфрен ни для кого не стал «своим парнем».

Так вот, Стаммас просвещал Энди, что на воле тот, возможно, и был банкиром, но та жизнь осталась в прошлом, и ему пора уже свыкнуться с новой, тюремной. Этой компашке бизнесменов-республиканцев из Огасты пиши не пиши, для них денежки налогоплательщиков, предназначенные для исправительных заведений, имели только три статьи расходов: толще стены, крепче решетки и больше охраны. Что касается сената штата, продолжал просвещать Стаммас, то обитатели Томастена и Шоушенка, Питсфилда и Саут-Портленда для них – человеческие отбросы. На то и срок дается, чтобы они хлебнули лиха, и с божьей помощью они его хлебнут по полной. А что из тюремной пайки хлеба приходится выковыривать долгоносиков, то это, извините, издержки производства.

В ответ Энди вежливо улыбался и спрашивал Стаммаса, что произойдет с бетонной панелью, если миллионы лет, в год по капле, на нее будет шлепаться вода. Стаммас весело смеялся и похлопывал его по спине. «Ты, старичок, столько не протянешь, но если бы у тебя был в запасе миллион лет, ты бы, конечно, с улыбочкой долбил себе в одну точку. Валяй, пиши. Я даже лично отправлю твои письма, если ты не забудешь оплатить почтовые расходы».

Энди не забывал. Как известно, хорошо смеется тот, кто смеется последним, и последним оказался он, Энди, – правда, к тому времени ни Стаммас, ни Хэдли уже не смогли это оценить. Поначалу все запросы на выделение фондов для библиотеки исправно отклонялись, и так до шестидесятого года, когда он получил чек на двести долларов, – сенат, скорее всего, выписал его в надежде, что Энди заткнется и отстанет со своими просьбами. Напрасные надежды. Энди почувствовал, что просунул одну ногу в дверную щель, и удвоил усилия: теперь он посылал два письма в месяц. В шестьдесят втором он получил четыреста долларов, а дальше до конца десятилетия в библиотеку поступало семьсот долларов ежегодно, как часы. К семьдесят первому эта сумма возросла до тысячи. Конечно, не бог весть что по сравнению с тем, что выделяется библиотеке средней руки в небольшом городке, и все же тысячи баксов достаточно, чтобы уставить стеллажи дешевыми изданиями рассказов о Перри Мейсоне и вестернами Джейка Логана. К моменту, когда Энди распрощался с нами, можно было зайти в библиотеку (вместо кладовки, где когда-то хранились банки с краской, она теперь занимала три комнаты) и выбрать книгу на любой вкус. А если бы чего-то не нашлось, Энди почти наверняка достал бы эту вещь на стороне.

Вы, верно, задаете себе вопрос: явилось ли все это результатом услуги, которую Энди оказал Байрону Хэдли в связи со свалившимся на него наследством? И да, и нет. О том, как дальше развивались события, вы и сами могли догадаться.

Шоушенк облетел слух, что в тюрьме сидит финансовый гений. Весной и летом пятидесятого Энди помог открыть счета на предъявителя двум охранникам, желавшим дать своим детям высшее образование, еще двум подсказал, какие приобрести акции на фондовой бирже (дела у обоих пошли в гору, один даже смог себе позволить через два года досрочно выйти на пенсию), и, чтоб мне сдохнуть, если не он подучил нашего дорогого начальничка Джорджа Данэхи, больше известного по прозвищу Куриная Жопка за его манеру поджимать губы, как обойти различные налоговые ловушки. Правда, вскоре после этого его все равно поперли с теплого местечка, а он, поди, уже размечтался о миллионах, которые получит за свою дурацкую книжку. К апрелю пятьдесят первого Энди составлял налоговые декларации для половины персонала, к началу пятьдесят второго его услугами пользовались практически все. Платили ему, пожалуй, самой ценной для заключенного монетой: человеческим отношением.

Позже, когда кабинет начальника тюрьмы занял Грег Стаммас, статус Энди поднялся еще выше – с чем это связано, я вам не скажу. Есть вещи, которые я знаю, а о других приходится догадываться. Я знаю, например, что кое-кто из заключенных время от времени получает разного рода привилегии – вроде радиоприемника в камере или тайных свиданий, и замешаны в этом люди с воли. Мы их называем «ангелами». Вдруг кому-то разрешили не работать по субботам в производственных мастерских, и сразу всем ясно: у него там свой ангел, который кой-кого подмазал. Обычно взятку суют среднему персоналу, а те уже делятся с остальными – как выше, так и нижестоящими.

Прибыльным делом были авторемонтные мастерские, на которых погорел Данэхи Куриная Жопка. На какое-то время они ушли в подполье, зато в конце пятидесятых развернулись пуще прежнего. Добавим сюда вольняшек, работавших в тюрьме по контракту и отстегивавших что положено администрации. Наверняка что-то ей перепадало и от компаний, поставляющих оборудование для прачечной, производственных мастерских и штамповочного цеха, построенного в шестьдесят третьем. Ну а в конце шестидесятых уже вовсю торговали «колесами», на чем администрация тоже хорошо погрела руки.

Словом, золотой ручеек никогда не пересыхал. Конечно, не сравнить с бурным потоком левых доходов в таких тюрьмах, как Аттика или Сан-Квентин, но и не мелочовка. Деньги же со временем превращаются в проблему. Их просто так не затолкаешь в бумажник, чтобы потом, когда ты захочешь соорудить бассейн за домом или каменную пристройку, расплачиваться с рабочими скомканными двадцатками и рваными десятками. С какого-то момента приходится объяснять, откуда у тебя денежки… а не сумеешь толково объяснить, сам наденешь робу с номером на спине.

В общем, без Энди им было не обойтись. Они вытащили его из прачечной и дали место библиотекаря, но, если взглянуть иначе, он так и остался в прачечной. Только вместо грязного белья его поставили отмывать грязные деньги. Он обращал их в акции, облигации, ценные бумаги и т. д. и т. п.

Он мне признался однажды, спустя лет десять после того дня на крыше, что он вполне отдавал себе отчет в происходящем, однако совесть его была относительно спокойна. С ним ли, без него ли, вымогательства все равно бы продолжались. В Шоушенк он попал не по своей воле. Он стал жертвой фантастического невезения и в тюрьме вел себя как невинно осужденный, не как миссионер или чей-то благодетель.

– К тому же, Ред, – сказал он мне со своей полуулыбкой, – то, чем я занимаюсь здесь, мало чем отличается от того, чем я занимался на свободе. Вот тебе совершенно циничная аксиома: потребность индивидуума или компании в квалифицированных советах по финансовым вопросам возрастает прямо пропорционально количеству людей, которых этот индивидуум или компания рассчитывают облапошить. Во главе данного заведения, – продолжал он, – стоят тупые и жестокие монстры. Во главе того мира тоже стоят жестокие монстры, только не такие тупые, потому что уровень компетентности чуть выше.

– Ну а «колеса»? – сказал я. – Ты не думай, что я вмешиваюсь в твои дела, но они не идут у меня из головы. Психотропные, стимуляторы, депрессанты, нембутал… теперь еще эти – «фаза четыре». Чтобы я их когда-нибудь попробовал! Не баловался этим делом и не собираюсь.

– Ты прав, – согласился Энди. – Я тоже не пробовал и не собираюсь. Правда, я и по части сигарет или выпивки, как ты знаешь, не любитель. Что касается «колес», то я их не толкаю. Не достаю и сбытом не занимаюсь. Это дело рук охраны.

– Да, но…

– Знаю, тут грань тонкая. На это я тебе, Ред, так скажу: есть люди, у которых совесть останется чистой при любых обстоятельствах. Это святые. Они позволяют, чтобы на них садились голуби, и готовы ходить с ног до головы в помете. На другом полюсе те, кто рад не вылезать из грязи, кто готов зашибать деньгу на чем угодно: пистолеты, финки, мокрое дело – все едино. Тебе предлагали когда-нибудь контракт?

Я кивнул. Предлагали, и не раз. К кому же обращаться, как не к посреднику. Многим кажется, что если я могу устроить им батарейки для транзистора, шоколад или сигареты с марихуаной, то почему бы мне не свести их с человеком, который по заказу чиркает кого-то перышком?

– Еще бы, – продолжал Энди. – Но ты на это не идешь. Потому что мы, Ред, понимаем: есть третий путь. Он, конечно, не делает тебя праведником, но и не превращает в свинью, которая не вылезает из грязи и нечистот. Человеку всегда приходится выбирать. По крайней мере, если уж идешь по узенькой доске через выгребную яму, старайся балансировать с помощью благих намерений. Насколько это удается, можно судить хотя бы по тому, крепок ли наш сон… и что при этом снится.

– Благие намерения. – Я рассмеялся. – Про них ты мне не говори. По этой досочке, Энди, можно приковылять прямиком в ад.

– Зря ты так. – Он сразу сделался серьезным. – Вот он ад – Шоушенк. Они торгуют «колесами», а я им подсказываю, как лучше распорядиться выручкой. Но у меня при этом еще есть библиотека, и я знаю по крайней мере два десятка добровольцев, штудировавших книги, чтобы потом сдать экзамены за среднюю школу. Может быть, выйдя отсюда, они сумеют отчиститься от дерьма. Когда в пятьдесят седьмом понадобилась вторая комната для библиотеки, начальство пошло мне навстречу. Им тоже хочется меня ублажить. Срабатывает верняк. Ты им, они тебе.

– К тому же обзавелся собственными апартаментами.

– Да. Лично меня устраивает такой расклад.

В пятидесятых население тюрьмы неуклонно росло, а в шестидесятых едва не разразилась катастрофа: каждый второй школьник в Америке вдруг захотел «попробовать», а закон установил ни с чем не сообразные наказания для тех, кто побаловался марихуаной. Но даже когда жильцов у нас сильно прибавилось, Энди Дюфрен по-прежнему жил в камере один, если не считать короткого эпизода, когда к нему подселили молчаливого крепыша индейца по имени Нормаден, которого, как и остальных индейцев в Шоушенке, величали не иначе как Вождем. Вскоре его отселили. Ветераны отсидки считали Энди трехнутым, а он себе посмеивался. Ему нравилось жить одному, а начальству, как он выразился, хотелось его ублажить. Срабатывал верняк.

В тюрьме время движется медленно, иногда, ей-богу, кажется, что оно остановилось, но это не так. Оно движется. Джордж Данэхи сошел со сцены под дружный крик газетных заголовков: СКАНДАЛ В ШОУШЕНКЕ и ТЮРЕМНОЕ ГНЕЗДЫШКО. Его место занял Стаммас и за шесть лет превратил Шоушенк в сущий ад. В период правления Грега Стаммаса койки в лазарете и камеры для штрафников никогда не пустовали.

В один прекрасный день 1958 года я взглянул на себя в маленькое зеркальце, припрятанное в камере, и увидел сорокалетнего мужчину. В тридцать восьмом ворота тюрьмы открылись перед, можно сказать, мальчишкой с рыжей копной волос, мальчишкой, который был близок к помешательству из-за разыгравшихся мук совести и подумывал о самоубийстве. От того мальчишки осталось одно воспоминание. Волосы поредели, появилась седина. Глаза запали. В тот день я увидел в зеркальце состарившегося мужчину, чей тихий конец уже не за горами. Это меня напугало. Кому охота загнуться в тюрьме?

Стаммас исчез в начале пятьдесят девятого. Сразу несколько репортеров пытались размотать этот клубок; а один даже проработал в Шоушенке четыре месяца под вымышленным именем – ниточки тянулись во все стороны, только успевай дергать. Газеты уже готовы были набрать привычные заголовки: СКАНДАЛ В ШОУШЕНКЕ и ТЮРЕМНОЕ ГНЕЗДЫШКО, но Стаммас сбежал раньше, чем молот успел обрушиться на его голову. Я его понимаю… о, как я его понимаю. Дойди дело до приговора суда, и его могли бы запросто упечь в тот же Шоушенк. А здесь он бы и пяти часов не протянул. Двумя годами ранее избавились мы и от Байрона Хэдли. Этого сукиного сына хватил инфаркт, и он досрочно ушел на заслуженный отдых.

«Дело Стаммаса» никаким боком не задело Энди Дюфрена. В пятьдесят девятом назначили нового начальника тюрьмы, и нового зама, и нового начальника охраны. На ближайшие восемь месяцев Энди превратился в рядового заключенного. Тогда-то к нему и подселили крепыша индейца. А затем все опять вошло в старую колею. Индейца отселили, и Энди мог снова вкушать прелести одиночного заключения. Да, люди наверху меняются, но рэкет процветает вечно.

Как-то раз я спросил индейца про Энди.

– Хороший малый, – ответил Вождь. Разобрать, что он говорил, было непросто: у него заячья губа и расщепленное нёбо, так что слова превращались в сплошную кашу. – В душу не лез. Мне нравилось. Но я ему мешал. Видно же. – Индеец передернул плечищами. – Я бы и сам там не остался. Здорово сифонило. Холодрыга. И трогать ничего не разрешал. А так терпимо. Хороший малый, в душу не лез. Только здорово сифонило.

Если мне не изменяет память, Рита Хэйворт провисела у Энди в камере до пятьдесят пятого. Затем появилась Мэрилин Монро – из фильма «Зуд седьмого года», тот кадр, где она стоит на решетчатом люке в метро и теплая воздушная струя вздувает юбку. Мэрилин продержалась до шестидесятого года, и края плаката сильно истрепались, когда ее заменила Джейн Мэнсфилд. У Джейн был не бюст, а, извиняюсь за выражение, коровье вымя. Не прошло и года, как ей на смену пришла английская актриса… кажется, Хэйзел Корт, хотя тут я могу ошибиться. В шестьдесят шестом она сдала свои полномочия, и в законные права вступила Рэкел Уэлч, с которой Энди прожил рекордный срок – шесть лет. Последней в этом ряду оказалась красотка Линда Ронстадт, исполнительница песен в стиле кантри-рок.

Однажды я его спросил, что значат для него эти плакаты. Он как-то странно, с удивлением посмотрел на меня.

– Наверно, то же самое, что они значат для любого заключенного, – сказал он. – Свободу. Глядя на красивую женщину, испытываешь такое чувство, будто ты вот сейчас… ну, может быть, не сейчас, когда-нибудь… шагнешь сквозь этот плакат и окажешься с ней рядом. Свободный как пташка. Я даже догадываюсь, почему мне больше других нравилась Рэкел Уэлч. Дело было не в ней, а в песчаном пляже, на котором она стояла. Какой-нибудь Мексиканский залив. Тихое место, где ты слышишь собственные мысли. Разве у тебя, Ред, не возникало такое чувство? Что можно шагнуть сквозь плакат?

Я ответил, что никогда об этом так не думал.

– Надеюсь, ты когда-нибудь поймешь, что я имел в виду, – сказал он. И как в воду глядел. Много лет спустя я хорошо понял, что он имел в виду. И тогда я первым делом вспомнил слова Вождя о том, какая холодрыга была в камере Энди Дюфрена.