Читать книгу "Четыре сезона"

Энди был не такой – в отличие от меня. Сама идея Тихоокеанского побережья звучала для меня привлекательно, однако в душе гнездился страх: стоит только там очутиться, как я тут же в ужасе сбегу обратно – от грандиозности увиденного.

Короче, после того разговора о Мексике и о Питере Стивенсе у меня впервые закралось подозрение, что Энди подумывает, как бы слинять отсюда. Я готов был молиться богу, чтобы ему сопутствовала удача, но, по-моему, шансы его были мизерны. С курицы, несущей золотые яйца, как вы сами понимаете, хозяин глаз не сводит. Не у каждого зэка голова на плечах и чувство собственного достоинства. Нортон уверен, что можно использовать одно и растоптать другое.

Как существуют на свободе отзывчивые политики – я о тех, кого можно купить за деньги, – так существуют в неволе отзывчивые тюремщики; если точно знаешь кому и при этом имеешь что, в нужный момент кое-кто отвернется в другую сторону. Не мне вам говорить, что все это в порядке вещей, но для Энди Дюфрена подобный путь был закрыт – Сэм Нортон следил за каждым его шагом. И Энди, и охранники отлично это знали.

О том, чтобы его зачислили в команду работяг по программе «Право бесправных», думать не приходилось, ведь назначения проводил сам Нортон. А уйти вот так запросто, на виду у всех, как Сид Нидоу, Энди не смог бы.

Будь я на его месте, мысли об этом ключе под камнем измотали бы мне всю душу. Поди усни, когда от Шоушенка до Бакстона меньше тридцати миль. Близок локоть, да не укусишь.

Я по-прежнему считал, что ему надо нанять адвоката и добиваться пересмотра дела. Главное, вырваться из железных объятий Нортона. То, что Томми Уильямсу заткнули рот в обмен на всякие послабления, еще ничего не значит. Адвокат с хорошей бульдожьей хваткой заставит его разговориться, и, может быть, даже без особых усилий. В конце концов Уильямс питал симпатию к Энди. Время от времени я высказывал Энди все эти соображения, он улыбался и отвечал, что обдумывает, как ему поступить, но взгляд у него был какой-то отсутствующий.

Да, он обдумывал, как ему поступить, однако у него были свои соображения на этот счет.

В семьдесят пятом Энди Дюфрен бежал из Шоушенка. Его не поймали и вряд ли когда-нибудь поймают. Я думаю, Энди Дюфрена вообще уже не существует. Зато, я думаю, где-то в Мексике, в местечке Сиуатанехо, живет человек по имени Питер Стивенс. Владелец небольшого отеля. А на дворе стоит 1977 год от Рождества Христова.

Сейчас я вам расскажу все, что я знаю и о чем только догадываюсь. А что мне еще остается?

Двенадцатого марта 1975 года двери камер в пятом блоке открылись в 6:30, как это происходит каждый день за исключением воскресенья. И, как всегда, заключенные выстроились в коридоре в две шеренги, а двери камер снова захлопнулись. Заключенные двинулись строем к выходу из блока; здесь двое охранников должны были их пересчитать, после чего они спустились бы в столовую, где их ждал завтрак: овсянка, яичница и жирный бекон.

Все шло по заведенному распорядку до момента, когда был завершен пересчет. По списку было двадцать семь человек, но на деле оказалось двадцать шесть. Проверяющие доложили по телефону начальнику охраны, и только потом заключенным пятого блока разрешили отправиться на завтрак.

Начальник охраны Ричард Гоньяр, довольно приличный малый, и его помощник Дэйв Беркс, жизнерадостный такой кретин, появились в пятом блоке незамедлительно. Гоньяр открывал двери камер, и они заглядывали внутрь, держа наготове дубинки и огнестрельное оружие. Обычно в подобных ситуациях выясняется, что кого-то ночью прихватило, причем так здорово, что утром он не смог выползти из камеры. Более редкий случай: кто-то умер… или покончил с собой.

В этот раз вместо больного или покойника их ждало нечто более загадочное: никого. В пятом блоке четырнадцать камер, по семь с каждой стороны. Так вот, все они были аккуратно убраны – за плохое содержание камеры зэка лишают свидания, – и все пусты.

Первым делом Гоньяр подумал, что произошла ошибка при подсчете или же кто-то из подчиненных решил над ним так подшутить. Словом, после завтрака вместо развода на работу зэкам пришлось вернуться в камеры. Не обошлось без шуточек и подначек. Любое нарушение порядка встречается с восторгом.

Заключенные один за другим препровождались в камеры, двери за ними захлопывались. Какой-то клоун заголосил:

– Адвоката мне! Я требую адвоката! Я вам не арестант какой-нибудь, мать вашу!

Беркс рявкнул:

– Заткнись, если не хочешь, чтобы я тебе всадил промеж рогов.

– Ты сначала своей бабе всади, – не унимался клоун.

– Всем заткнуться! – прикрикнул Гоньяр. – Или будете тут торчать до завтра.

Он и Беркс снова двинулись по коридору, считая по головам. До конца коридора им идти не пришлось.

– А в этой камере кто? – спросил Гоньяр у одного из ночных надзирателей.

– Энди Дюфрен, – последовал ответ, и на этом рутинная проверка закончилась. Пришел момент объявлять тревогу.

Во всех фильмах про тюремную жизнь, какие я видел, везде, стоит кому-то совершить побег, сразу взвывает сирена. В Шоушенке не так. Первым делом Гоньяр связался с начальником тюрьмы. Затем объявил проверку внутреннего режима. И, наконец, известил полицию Скарборо о возможном побеге.

Такова процедура. Обыскивать камеру не требовалось, и поэтому никто ее не обыскал. Пока. Да и что тут обыскивать? Невооруженным глазом все видно. Квадратная клетушка, решетка на окне, решетка на двери. Унитаз, голая койка. Симпатичные камешки на подоконнике.

И, само собой, плакат. На тот момент – Линда Ронстадт. Прямо над койкой. На этом месте всегда висел какой-нибудь плакат, вот уже двадцать шесть лет. Когда же его сорвали – а сорвал плакат, между прочим, сам Нортон, и в этом лично я усматриваю перст божий, – все застыли как громом пораженные.

Но это произошло уже вечером, в 18:30, то есть спустя двенадцать часов с момента, когда было доложено, что Энди исчез, а возможно, и все двадцать – с момента его действительного исчезновения.

С Нортоном случилась истерика.

Подробности поведал очевидец Честер, который в тот день вощил полы в административном крыле. На этот раз ему не пришлось приникать ухом к замочной скважине. Нортон устроил Ричу Гоньяру такой разнос, что слышно было в канцелярии.

– Как вы сказали? «Можно не беспокоиться, на территории его нет»? Что это значит? Это значит только то, что вы его не нашли! Так ищите! Из-под земли достаньте! Чтобы он стоял передо мной! Вы меня слышите? Передо мной!

Гоньяр что-то ему ответил.

– Не в вашу смену? – взвился Нортон. – Это вы так думаете. А я думаю, вам еще предстоит выяснить, когда он сбежал! И как. Если он вообще сбежал. Короче, если к трем часам вы не доставите его в мой кабинет, я вам обещаю: полетят головы. А я слов на ветер не бросаю.

Гоньяр опять что-то сказал, от чего Нортон еще больше взвился:

– Не было? А это что?! Что это, я вас спрашиваю? Вечерняя рапортичка по пятому блоку! Все заключенные были разведены по камерам. Все! Вчера в девять часов вечера Дюфрен был на месте. И где же он сейчас? Испарился? Чтобы в три, повторяю, он стоял здесь!

Но в три Энди не стоял в кабинете начальника тюрьмы. Около шести Нортон самолично ворвался в коридор пятого блока, где мы весь день сидели под замком. Допрашивали ли нас? Издерганные тюремщики, которые затылком чувствовали обжигающее дыхание разъяренного дракона, терзали нас до позднего вечера. Все мы отвечали одно: ничего не видели, ничего не слышали. И, кстати, отвечали правду. За себя могу поручиться. Единственное, что мы могли подтвердить: когда камеры запирались, Энди был на месте, и через час, когда погасили свет, тоже.

Один хохмач высказал предположение, что Энди «утек» через замочную скважину. Оригинальная гипотеза стоила ему четырех суток карцера. В тот вечер с начальством лучше было не шутить.

В общем, Нортон пожаловал к нам в блок – точнее сказать, ворвался – и начал полыхать своими голубыми глазищами, грозя спалить все живое. Он таращился на нас так, словно все мы были в сговоре. Может, он и вправду так думал.

Войдя в злополучную камеру, он обшарил ее взглядом. Здесь все было так, как Энди оставил. Постель разобрана, но простыни не смяты. Камни на подоконнике… правда, не все. Самые любимые он прихватил с собой.

– Камешками забавляемся, – прошипел Нортон и с грохотом смахнул их на пол. Гоньяр, чья смена давно закончилась, поморщился, но смолчал.

Взгляд Нортона упал на плакат. Линда Ронстадт, засунув пальцы в задние карманы светло-коричневых брючек в обтяжку, смотрела на нас через плечо. Густой калифорнийский загар, какая-то удавка на шее. Для баптиста Сэма Нортона, ревнивого блюстителя нравственности, это было уже слишком. Видя, как он на нее пялится, я вспомнил слова Энди, что у него бывает такое чувство, будто он вот сейчас шагнет сквозь этот плакат и окажется лицом к лицу с живой красоткой.

В сущности, именно так он и поступил, в чем Нортону предстояло убедиться буквально через несколько секунд.

– Какая мерзость! – пробормотал он и резким движением сорвал плакат со стены.

За плакатом в бетонной стене зияла дыра.

Лезть в дыру Гоньяр отказался.

Нортон приказал ему… нет, приказал – не то слово. Его визг слышали в отдаленных уголках тюрьмы. И все-таки Гоньяр отказался наотрез.

– Хотите отсюда вылететь? – визжал Нортон, точно истерическая дамочка во время месячных. Совершенно потерял голову. Шея сделалась багровой, на лбу вздулись две жилы. – Так я вам это устрою… французишка! С треском вылетите отсюда! Считайте, что эта система, в пределах Новой Англии, для вас навсегда закрыта!

Не говоря ни слова, Гоньяр протянул ему служебный пистолет рукоятью вперед. Его терпение лопнуло. Пошел уже третий час, как его не отпускали домой. Если представить себе, что в Нортоне до сих пор тихо бурлил котел безумия, то внезапное исчезновение Энди из наших тесных рядов привело к тому, что котел лопнул. Нортоном воистину овладело безумие. По крайней мере, на несколько часов.

Я, конечно, не берусь судить, что там бурлило в его душе, но, думаю, любой из двадцати шести заключенных, ставших невольными свидетелями разноса в тот вечер, серый зимний вечер перед заходом солнца, любой из нас, ветеранов отсидки пятого блока, на чьем веку сменилось немало начальников, и таких, что стелили жестко, и таких, что стелили мягко, все сошлись бы на одном: у Сэма Нортона, выражаясь языком инженеров, давление пара превысило критическую точку.

И знаете, в те минуты мне почудилось, что я слышу смех Энди Дюфрена. Не сойти мне с этого места.

Кончилось тем, что в дыру полез один из ночных надзирателей, шкет такой, Рори Тремонт. По части серого вещества у него было негусто. Может, он рассчитывал получить медаль на грудь, кто его знает. Слава богу, ростом и сложением он был такой же, как Энди, потому что сунься туда кто-то из толстозадых – а таких здесь большинство, – застряли бы как пить дать… и не выковыряли бы.

Тремонта обвязали вокруг талии нейлоновой веревкой, которая нашлась у него в багажнике машины, и дали ему большой фонарь. Между тем Гоньяр уже раздумал менять место работы, и так как он единственный сохранил способность рассуждать здраво, он принес синьки с планом-схемой инженерных сооружений. Нетрудно догадаться, что показала схема: отверстие в разрезе имело вид сэндвича. Вся стена была толщиной в десять футов: по четыре – внешняя и внутренняя стенки и два фута – простенок для канализационных труб. Они-то и содержали в себе главную опасность… во всех смыслах.

Из дыры донесся голос Тремонта, гулкий и какой-то неживой:

– Ну и пахнет же здесь, начальник.

– Не обращай внимания. Продвигайся вперед!

Вот исчезли в дыре колени Тремонта, затем пятки. По стенкам плясали тусклые зайчики, отбрасываемые фонарем.

– Начальник, тут такой запах…

– Я сказал, не обращай внимания! – был ему ответ.

В голосе Тремонта появилась скорбная нота:

– По-моему, это говно. Ах ты, черт, так и есть, говно… вытащите меня скорее, а то я сейчас… ма-а-а-а… – дальнейшие звуки сомнений не вызывали.

Это меня доконало. Я уже не мог удержаться. Все, что копилось во мне целый день (да что там день – тридцать лет!), вдруг вырвалось наружу, и я захохотал как ненормальный – откуда он только взялся в этих серых стенах, не признающий никаких границ смех свободного человека? И какое же это было наслаждение!

– Вытащите его отсюда! – завизжал Сэм Нортон.

А я до того разошелся, что даже не понял, кого он имеет в виду, меня или Тремонта. Я схватился за живот и топал ногами и все не мог остановиться. Я бы не смог остановиться даже под угрозой расстрела.

– Вытащите его, я сказал!

Да, господа присяжные заседатели, он имел в виду меня. И меня вытащили и поволокли в карцер, где я провел пятнадцать суток. Приличный срок. И все эти пятнадцать суток, стоило мне вспомнить об этом дурачке и бедолаге Рори Тремонте, причитающем «говно… так и есть, говно…», и представить себе, как в это время Энди Дюфрен, одетый с иголочки, мчит на юг в собственной машине, на меня нападал новый приступ смеха. В общем, скучать в карцере мне было некогда. Веселился же я так отчаянно, наверно, потому, что душой и сердцем я был там, мне казалось, что Энди Дюфрен – это я, я, который, искупавшись в дерьме, вынырнул чистенький по ту сторону мрачной стены и вот теперь держу путь к Тихоокеанскому побережью.

О дальнейших событиях я потом узнал из самых разных источников. Хотя какие уж там особенные события. После того как Рори Тремонт потерял в канализационной шахте свой завтрак, он, по всей видимости, решил, что терять ему больше нечего, и двинулся вперед. Сорваться головой вниз он не боялся – труба оказалась настолько узкой, что надо было протискиваться. Дышал он, по его собственному признанию, урывками и старался гнать от себя мысли, что вот так можно себя заживо похоронить.

Наконец вертикальная шахта уперлась в главный коллектор, куда стекались нечистоты из всех четырнадцати сортиров пятого блока; эту трубу проложили тридцать лет назад, и рядом с ней, возле искореженного отверстия, Тремонт нашел геологический молоток.

Энди удалось вырваться на свободу, но путь к ней оказался нелегким.

Труба главного коллектора была еще ýже, чем та, по которой спустился вниз Рори Тремонт. Дальше он не полез, и других волонтеров, насколько мне известно, не нашлось. Это было уже почти за гранью. Когда Тремонт обследовал рваную дыру и инструмент, которым она была пробита, из коллектора выскочила крыса. Позже он клялся и божился, что крыса была размером со щенка кокер-спаниеля. В каком виде бедняга выбрался из канализации – словами не передашь.

В отличие от Тремонта, Энди Дюфрен в коллектор полез. Возможно, он знал, что через пятьсот ярдов труба выведет его к ручью, петляющему среди болот западнее тюрьмы. Скорее всего, знал. Синьки с планом-чертежом инженерных сооружений Шоушенка не держались за семью печатями, при некоторой изобретательности он мог изыскать возможность взглянуть на план одним глазком. Такая натура: если он за что-то брался, то медленно, но верно доводил дело до конца. Наверняка он знал или разузнал, что коллектор пятого блока был последним в Шоушенке, еще не подключенным к новой ассенизационной системе, и наверняка он отдавал себе отчет в том, что если ему не удастся осуществить свой замысел до середины семьдесят пятого года, то он уже не осуществит его никогда, потому что в августе нас должны были подключить к общей системе.

Пятьсот ярдов. Пять футбольных полей, вытянутых в длину. Почти полмили. Он прополз это расстояние, имея при себе в лучшем случае авторучку с подсветкой или пару коробков спичек. Он прополз сквозь такое, что я даже не могу, да и не хочу себе вообразить. От него должны были шарахаться крысы, а которые посмелее – в темноте им сам черт не страшен – запросто могли атаковать его. Труба такая узкая, что только-только протиснуться; значит, в местах, где трубы сваривались, ему пришлось буквально продираться. От одного лишь страха застрять там я бы, наверно, сто раз свихнулся. А он – ничего.

Там, где труба выходила из-под земли, обрушивая в ручей всю дрянь, поисковая группа обнаружила на земле отпечатки грязных ботинок. А в двух милях от этого места нашли арестантскую робу – уже на следующий день.

Как все это расписали газеты, вы можете себе представить, но, обратите внимание, не нашлось ни одного человека в радиусе пятнадцати миль, который сообщил бы о том, что у него украли машину или одежду или что он видел, как голый мужчина крадется при свете луны. Даже собаки на соседних фермах не брехали больше обычного. Беглец вылез из канализационной трубы и растаял как дым.

А дым, готов поклясться, потянулся в сторону Бакстона.

* * *

Через три месяца после того памятного дня Сэм Нортон сдал дела. Он сломался, о чем я вам сообщаю с превеликим удовольствием. Куда только подевалась его пружинистая походка. Бывший начальник тюрьмы уходил из своего офиса ссутулившийся, шаркая ногами, мало чем отличаясь от какого-нибудь доходяги, который плетется в лазарет за таблеткой кодеина. Новым начальником тюрьмы стал Гоньяр, и этот последний удар судьбы Нортон, вероятно, воспринял как особенно несправедливый. По слухам, Сэм Нортон поселился в Элиоте, где он посещает по воскресеньям баптистскую церковь, а все остальные дни, должно быть, ломает себе голову над тем, как Энди Дюфрену удалось обвести его вокруг пальца.

Я мог бы подсказать ему ответ. Ответ, дружище Сэм, простой: одному бог дал, а другому – извини-подвинься…

Я рассказал то, что знаю, а теперь то, о чем догадываюсь. Возможно, я ошибусь в деталях, но, готов поставить на кон свои часы с цепочкой, общая картина будет точной. Исходя из характера Энди, нетрудно вычислить то единственное решение, которое должно было казаться ему самым привлекательным. Сейчас, когда я заново прокручиваю в уме всю эту историю, я часто вспоминаю Нормадена, нашего блаженного Вождя. «Хороший малый, – сказал он об Энди, проведя с ним в камере восемь месяцев. – Но я был рад, когда меня перевели. Здорово сифонило. Холодрыга. И трогать ничего не разрешал. А так терпимо. Хороший малый, в душу не лез. Только здорово сифонило». Эх, Вождь, Вождь… сила есть, ума не надо. У него единственного из всех нас разгадка была, можно сказать, в кармане, причем задолго до известного финала. Восемь долгих месяцев понадобилось Энди, чтобы выжить индейца и снова остаться одному в камере. Если бы не это вынужденное восьмимесячное бездействие, Энди, думаю, оказался бы на свободе еще до отставки Никсона.

Сейчас я думаю, все началось в далеком сорок девятом – и не с геологического молотка, а с Риты Хэйворт. Я говорил вам, что он жутко нервничал, обращаясь ко мне с этой просьбой, да, видно было, что он нервничает и что его распирает старательно сдерживаемое возбуждение. Тогда я приписал это смущению – не такой был Энди человек, чтобы обнаружить перед кем-то простую человеческую слабость вроде желания обладать женщиной… тем более в своих фантазиях. Но сейчас я думаю, что ошибался. Думаю, его возбуждение имело иную подоплеку.

Зададимся вопросом: что предопределило появление пролома в стене, до поры до времени успешно прикрытого изображением хорошенькой девушки, которой еще не было на свете, когда появился известный плакат Риты Хэйворт? Стойкость и труд Энди Дюфрена, правильно – я и не собираюсь отрицать ни того, ни другого. Однако были в этом уравнении еще два компонента: невероятное везение и легкий бетон.

Что касается везения, тут, я думаю, все ясно. В отношении бетона я навел справки. Не пожалел времени и двух марок и написал сначала на исторический факультет Университета Мэна, а затем специалисту, чей адрес мне дали на истфаке. Это был главный инженер проекта строительства тюрьмы Шоушенк, в том числе защитных стен того крыла, где должны были содержаться особо опасные преступники.

Это крыло (третий, четвертый и пятый блоки) возводили в тридцать четвертом – тридцать седьмом годах. В обществе как-то не принято говорить о «технологическом прогрессе» применительно к цементу и бетону – то ли дело автомобили и масляные обогреватели и ракетные корабли, – а зря. Современный цемент появился сравнительно недавно, примерно в 1870 году, а современный бетон вообще только в начале нашего столетия. Изготовление бетонной смеси – такое же искусство, как выпечка хлеба. Можно развести водой слишком густо, а можно слишком жидко. Можно не рассчитать точную пропорцию заполнителя – песка или щебенки. Само собой понятно, что в тридцать четвертом бетонную смесь делали не так искусно, как сегодня.

Стены пятого блока были, конечно, прочны, но недостаточно влагонепроницаемы и уплотнены. А если уж совсем без обиняков, то они сырые, как в склепе. В период затяжных дождей они запотевают и даже сочатся. Появляются трещины глубиной до дюйма. Время от времени их замазывают.

И вот в пятый блок попадает Энди Дюфрен. Человек, который не просто окончил школу бизнеса при Университете Мэна, но изучал там курс геологии. Больше того, геология сделалась его главным хобби. Надо полагать, она отвечала его натуре, располагавшей к усидчивости и скрупулезности. Ледниковый период, десять тысяч лет. Период горообразования, миллионы лет. Геологические пласты, которым требуются тысячелетия, чтобы произошел тектонический сдвиг. Давление. Энди как-то сказал мне, что вся эта наука – геология – есть, в сущности, изучение феномена давления.

И, конечно, не забудем про фактор времени.

У него было достаточно времени, чтобы изучить эти стены. Более чем достаточно. Когда дверь камеры захлопывается и свет гаснет, что еще остается?

Новички, впервые попадающие в тюрьму, обычно с большим скрипом адаптируются к условиям изоляции. У них развивается клаустрофобия. Многих приходится тащить в лазарет и накачивать транквилизаторами, пока они не придут в норму. Частенько можно услышать, как новый член нашей веселой семейки грохочет кулаком по решетке камеры с криком: «Выпустите меня!», а пока он кричит, весь отсек затягивает хором: «Свежую рыбку, свежую рыбку, свежую рыбку привезли!»

Когда в сорок восьмом Энди загремел в Шоушенк, он ничего такого не выкрикивал, однако это вовсе не означает, что он не испытывал всего, что полагается. Его могли охватывать приступы отчаяния на грани помешательства; многие, кстати, переходят эту грань. Прежняя жизнь осталась позади, унеслась, как пух, а впереди беспросветный мрак, годы и годы медленной пытки.

И как быть? Судорожно искать, чем бы заглушить свое беспокойство. Тут вариантов множество, даже в тюрьме; когда человеку надо чем-то себя занять, мозги работают с тройной нагрузкой. Я уже вам рассказывал про зэка, сделавшего скульптуру «Три возраста Иисуса». Были среди нас нумизматы, чьи коллекции монет периодически разворовывались, был филателист, был филокартист, который собрал открытки из тридцати пяти стран и который не задумываясь душу бы вытряс из любого, кто тронул бы пальцем его сокровище.

Энди заинтересовался камнями. И стенами камеры.

Первоначальные его намерения, я думаю, не простирались дальше желания вырезать на стене свои инициалы – потом их закроет плакат Риты Хэйворт. А может, не инициалы, а коротенькое стихотворение. Тут-то он и столкнулся с эффектом легкого бетона. Возможно, он начал вырезать инициалы, и вдруг отскочил кусок стены. Я вижу, как Энди лежит на койке и вертит в руках отвалившийся кусок. И думает: черт с ней, с разбитой жизнью. Черт с ним, с невезением, которого я нахлебался сначала там, а теперь хлебаю здесь. Не пора ли все забыть и сосредоточиться вот на этом куске бетона?

Прошел еще месяц-другой, и он спросил себя: «A отчего бы мне не посмотреть, смеха ради, сколько смогу расковырять?» Легко сказать. Сегодня ты поковырялся в стене, а завтра шмон, который по плану раз в неделю (или, того лучше, внеплановый, приносящий обычно богатый улов спиртного, наркотиков, порнухи и холодного оружия), и ты делаешь большие глаза: «Это? Да так, поковырял немного стену. А что, нельзя?»

Такие номера, сами понимаете, не проходят. И поэтому Энди подошел ко мне и спросил, могу ли я достать ему фотоплакат Риты Хэйворт. Не маленький – большой.

И, разумеется, ему понадобился геологический молоток. Я вспоминаю, как достал его в сорок восьмом по просьбе Энди и еще подумал тогда: «Чтобы пробить этой штуковиной нашу стену, понадобится лет шестьсот». Отчасти я был прав. Но учтем, что Энди пришлось пробивать не всю стену, а половину. К тому же бетон оказался слабоватым… и даже при этих условиях он затратил двадцать семь лет и угробил два молотка.

Почти год он потерял из-за Вождя. Не надо также забывать, что работать он мог только ночью, точнее – поздно ночью, когда все засыпали, включая ночных надзирателей. Но самой сложной в его деле была, я думаю, проблема, куда девать вырубленную породу. Проблему звукоизоляции он, по всей видимости, решил, обернув головку молотка суконкой, но что было делать с бетонной крошкой и отдельными кусками?

Куски он, скорее всего, измельчал, а затем…

Я вспомнил первый воскресный день после того, как достал ему молоток. Помню, как он шел по внутреннему двору, весь распухший после недавних стычек с «сестричками». Он нагнулся, поднял гальку… и она исчезла у него в рукаве. Этот тайный карман в рукаве – старая тюремная уловка; иногда его еще делают в отворотах брюк. И другое воспоминание, очень сильное, но не вполне конкретное – возможно, потому, что эту картину я наблюдал не один раз. Воспоминание такое: Энди Дюфреи прогуливается по двору, стоит жаркий летний день, воздух неподвижен. Неподвижен, да… если не считать едва заметных песчаных завихрений там, где ступает его нога.

Вот я и спрашиваю себя, не нашил ли он в штанинах, под коленями, пару карманчиков, которые мы называем «обманчиками». Набиваешь их тем же песочком и отправляешься на прогулку, руки в карманы, а дальше надо улучить момент, когда никто не смотрит, и тихонько так подергать вверх штанины. Карманы, как вы, вероятно, догадались, соединены с «обманчиками» леской или суровой ниткой. Ты делаешь шаг, и содержимое высыпается у тебя из штанин. Благодаря этой уловке многим военнопленным удалось совершить побег во время Второй мировой войны.

Шли годы, стена в камере Энди «худела», а он пригоршнями выносил во двор все «лишнее». Сменялись начальники, он же продолжал свою игру, и все верили, что затеяна она им исключительно ради сохранения библиотеки. Нет, я не ставлю под сомнение важность библиотеки для Энди, но все же главным для него было сохранить за собой право на одиночное заключение в камере номер 14 пятого блока.

Я не думаю, что у него был четкий план или твердая вера в конечный успех, во всяком случае – не сразу. Стена, как он наверняка прикидывал, могла оказаться толщиной в добрых десять футов и гораздо прочнее, чем на первый взгляд, и даже если бы ему удалось пробурить ее насквозь, какая была гарантия, что отверстие не выведет его во внутренний двор на высоте десяти метров от земли? Но, как я уже сказал, поначалу он вряд ли всерьез подумывал о побеге. Он мог рассуждать примерно так: «За семь лет я продвигаюсь на один фут… значит, чтобы пройти насквозь эту стену, мне потребуется семьдесят лет… а к тому времени мне стукнет сто один год».

А еще, будь я на его месте, я бы рассуждал так: «Рано или поздно меня схватят за руку, после чего карцер мне обеспечен, и надолго, не говоря уже о жирной черной метке в характеристике». Он не мог сбрасывать со счетов еженедельные проверки и внезапные шмоны – как правило, ночные, устраиваемые не реже, чем раз в две недели. Он должен был отдавать себе отчет в том, что долго так продолжаться не может. Рано или поздно кто-то из надзирателей заглянет за плакат, чтобы проверить, не прячет ли там Энди заточенную ложку или самокрутку с марихуаной, приклеенные к стене скотчем.

Взвесив такую возможность, он, скорее всего, решил: «Плевать». Может, он даже дразнил себя опасностью: интересно, как далеко я сумею продвинуться, прежде чем меня накроют? В тюрьме скука смертная, так что риск быть застигнутым врасплох ночной проверкой мог на первых порах лишь добавить остроты в его размеренную жизнь.

Кстати, я убежден – на одном везении долго не протянешь. Тем более двадцать семь лет. Вместе с тем я полагаю, что первые два года – до середины мая пятидесятого, когда он помог Байрону Хэдли со свалившимся на него наследством, – он действовал именно так, наудачу.

Хотя не исключено, что даже тогда, на ранней стадии, он полагался на аргументы более весомые, чем слепая удача. У него были деньги, так что он мог регулярно кой-кого подмазывать, чтобы его особенно не беспокоили. Как правило, тюремщики охотно идут навстречу, если предложенная цена их устраивает: лишние доллары никогда не лишние, особенно если речь идет о таких невинных забавах, как порнографические открытки или самокрутки. К тому же Энди был образцовым заключенным – тихим, вежливым, почтительным, не бузотером. В тюрьме достается психам и бунтарям – у этих все переворачивают вверх дном по меньшей мере раз в полгода, перетряхивают матрасы, уносят и вспарывают подушки, тщательно проверяют колено унитаза.

С мая пятидесятого Энди перестал быть просто образцовым заключенным. Отныне он становится курицей, несущей золотые яйца, пусть и убийцей, но разбирающимся в налоговой системе получше, чем фирма «Г. и Р. Блоки». Он давал бесплатные советы, как распорядиться недвижимостью, помогал обходить налоги, делал (и небезуспешно) запросы о предоставлении кредитов. Я вспоминаю, как он сидел за столом в своей библиотеке, педантично проходясь по пунктам договора о приобретении подержанного «десото» и объясняя стоящему у него над душой старшему надзирателю все плюсы и минусы такого договора, втолковывая ему, что если купить машину в рассрочку, то можно увернуться от прямого нападения какой-нибудь финансовой акулы, каких в банковской системе и тогда хватало. Наконец бумага отредактирована, надзиратель протягивает к ней руку, по-хозяйски, грубовато… и вдруг спохватывается: ведь он имеет дело не с кем-нибудь, а с волшебной палочкой-выручалочкой.

Энди вел налоговую политику всего персонала тюрьмы, он следил за изменениями на бирже, поэтому от его услуг никак не могли отказаться, даже после того как он отсидел по милости Нортона в холодной. Все так же поступали деньги на его библиотеку, все так же обходили Энди стороной «сестрички», и в камере у него никто особенно не усердствовал. Иными словами, если он и был «ниггером», то «хорошим».

Но однажды, много-много позже, может быть, в октябре шестьдесят седьмого, увлекательное хобби вдруг превратилось в нечто большее. Однажды ночью, когда он торчал по пояс в своей дыре и плакат с Рэкел Уэлч хлопал его по заду, молоток неожиданно провалился по рукоять.