Читать книгу "Четыре сезона"

Пока он поспешно извлекал куски бетона, вероятно, услышал, как остальные кусочки полетели в шахту, позвякивая о стенки трубы. Знал ли он уже тогда, что его ждет шахта, или это открытие застигло его врасплох? Затрудняюсь ответить. Он уже мог, конечно, познакомиться с планом инженерных сооружений. А нет, так сразу предпринял шаги, чтобы познакомиться, уж будьте уверены.

К нему должно было прийти понимание: если это и игра, то ставка в ней чрезвычайно высока… если не сказать предельна – на карту была поставлена жизнь. Едва ли он тогда представлял себе свое будущее, но кое-какие идеи, несомненно, были, потому что именно в эту пору он заговорил со мной впервые про Сиуатанехо. Вот так, вдруг, эта дурацкая дыра в стене превратилась из игрушки в священную нишу, на которую он готов был молиться, особенно если он уже знал о главном коллекторе, уходящем за пределы тюрьмы.

До сих пор у него был один повод для беспокойства: ключ под камнем из вулканического стекла на окраине Бакстона. Теперь добавились волнения, что какой-нибудь новый тюремщик – из молодых да ранних – сунет нос за плакат… или что к нему кого-то подселят… или что его переведут с насиженного места в другую камеру. С этими мучительными сомнениями он прожил восемь лет. Могу сказать одно: людей с такой выдержкой на свете единицы. От всей этой неопределенности я, например, через полгода съехал бы с катушек. Энди – тот вел свою игру до конца.

Да, восемь долгих лет он жил с ощущением возможности провала – вернее будет сказать, вероятности провала, – сколько ни придерживай козыри в игре против тюремной системы, исход предрешен… но боги к нему благоволили ни много ни мало девятнадцать лет.

Самой для него страшной иронией могло бы стать помилование. Представляете? За три дня до выхода на свободу помилованного переводят в крыло с минимальной охраной для проверки его физических кондиций и профессиональных навыков. Тем временем в его прежней камере производится генеральная уборка. Вместо обещанной свободы Энди получил бы первый срок в шизо и второй, побольше, в обычной камере… но уже не в родной, разумеется.

Вопрос: если он добрался до канализационной шахты в шестьдесят седьмом, почему он совершил побег только в семьдесят пятом?

Точного ответа я не знаю, но кое-какими соображениями на этот счет могу поделиться.

Прежде всего он должен был стать еще осмотрительнее. Он был слишком умен, чтобы очертя голову застучать молотком в надежде все закончить за восемь или даже восемнадцать месяцев. Он принялся расширять амбразуру сантиметр за сантиметром. К Рождеству, когда Энди заказывал традиционную бутылку виски, дыра была величиной с чашку. Ко дню рождения в шестьдесят восьмом, когда заказывалась такая же бутылка, она была уже с тарелку. К открытию бейсбольного сезона в шестьдесят девятом – с поднос.

Одно время я думал: после того, как он пробил брешь в стене, дела у него наверняка пошли быстрее. Мне казалось, с этого момента, вместо того чтобы измельчать камешки, а мелкую крошку выносить в «обманчиках» на двор, он мог просто-напросто выбрасывать их в шахту. Судя по затраченному времени, он на это не отважился. Видимо, решил, что странные звуки могут вызвать подозрения. Либо, если знал о главном коллекторе, а он, скорее всего, уже знал, мог опасаться, что крупный кусок, упав в шахту, повредит трубу, еще выйдет из строя, не дай бог, канализационная система, начнут проверять. А любая проверка, сами понимаете, похоронила бы все его надежды.

Все так, и тем не менее: к тому времени, когда Никсона второй раз приводили к присяге, я думаю, Энди уже мог протиснуться в свой лаз… если не раньше. Он был щуплый.

Тогда почему он этого не делал?

Все мои разумные доводы, господа присяжные, исчерпаны, дальше начинаются гадания на кофейной гуще. Можно предположить, что вертикальная шахта была основательно загажена и ему пришлось сначала ее расчистить. Впрочем, с этим он бы управился быстрее. Так в чем же дело?

А что, если Энди испугался?

Выше я постарался объяснить понятие «режимный человек». Сначала тебе невмоготу в четырех стенах, завтра ты с ними примиряешься, послезавтра ты их принимаешь как должное… и, наконец, когда твое тело, и твоя душа, и твой дух приспосабливаются к этой жизни на уровне сознания и подсознания, тебе становится в этих стенах хорошо. За тебя решают, когда тебе принимать пищу, когда писать письма, когда курить. Если ты работаешь в прачечной или в производственных мастерских, тебе через каждый час отводят пять минут на то, чтобы оправиться. В течение тридцати пяти лет мое время наступало через двадцать пять минут после начала работы, в другое время даже желания не возникало. А если я почему-либо пропускал свою пятиминутку, то мог преспокойно ждать следующую, через час.

Я думаю, Энди внутренне боролся с этим тигром – синдромом режимности, а также с растущим страхом, что все его усилия окажутся напрасными.

Сколько ночей он пролежал без сна под этим плакатом, в размышлениях о притягательном коллекторе как о спасительной соломинке? План-чертеж, конечно, сообщил ему цифры о длине и диаметре трубы; чего он не мог сообщить, так это с чем ему предстоит столкнуться внутри трубы – не задохнется ли он там, отступят ли при его приближении гигантские крысы или, наоборот, нападут… и еще на один вопрос не давал ответа план-чертеж: когда (и если) он проползет эту трубу насквозь, что ждет его в конце пути? Вот вам сюжетец еще более забавный, чем неожиданное помилование: Энди проникает в главный коллектор, проползает пятьсот ярдов в темноте, едва не задохнувшись от миазмов, и натыкается на обрешетку из стальных прутьев. Ха-ха-ха, очень смешно.

Наверняка тревожили его и другие вопросы. Предположим, все удалось, и он выбрался из коллектора, – сможет ли он раздобыть цивильную одежду и пробраться через прилегающую к тюрьме местность незамеченным? И еще: выбрался он из коллектора, сумел скрыться с глаз долой раньше, чем в Шоушенке подняли тревогу, добрался до Бакстона, поднял камень… а под ним пусто. Не обязательно что-то драматическое вроде воздвигнутого на этом месте высоченного многоквартирного дома или разбитой там же автостоянки под будущий супермаркет. Разве не мог какой-нибудь мальчишка, собирающий интересные камешки, подобрать кусок вулканического стекла – а заодно и ключ под ним – и унести домой в качестве сувениров? Или охотник отшвырнул ногой камень, а белка или ворона с их слабостью к блестящим предметам утащила ключ. Или его вымыло весенним паводком. Или… да все что угодно.

Вот я и думаю – считайте это гаданием на кофейной гуще, – что на какое-то время Энди как бы оцепенел. Если на то пошло, кто не рискует, тот не проигрывает. Вы спросите, что ему было проигрывать? Библиотеку, раз. Развращающий покой режимной жизни, два. Наконец, надежду когда-нибудь зажить под другим именем.

И все-таки, как мы знаем, он дождался своего часа. Рискнул и… даже дух захватывает!.. и выиграл, не так ли? А победителей не судят.

Вы спрашиваете, откуда мне знать, что он действительно сумел уйти? И как дальше развивались события? После того как он добрался до этого зеленого луга в окрестностях Бакстона и заглянул под камень… если камень оказался на месте.

Увы, я не могу описать эту сцену по той простой причине, что до сих пор нахожусь в стенах известного заведения и, похоже, еще долго буду находиться.

Но вот вам мой ответ. В начале осени семьдесят пятого, а если точнее, 15 сентября, я получил открытку со штемпелем городка Макнери в Техасе. Городок этот расположен у самой границы с Мексикой, напротив Эль-Порвенира. На открытке не было ни слова. Но я догадался. Это так же верно, как то, что мы однажды умрем.

Макнери – это место, где Энди пересек границу. Макнери, штат Техас.

Вот, собственно, и вся история. Я и не предполагал, что на нее уйдет столько времени и столько страниц. Я засел за нее сразу после получения этой открытки, а заканчиваю сегодня, 14 января 1976 года. Я исписал три карандаша, извел пачку бумаги. Листки я надежно прятал… а хоть бы и не прятал, с моим куриным почерком сплошная морока.

Я не предполагал, что в памяти всплывет столько воспоминаний. Писать о самом себе – это все равно что опустить прут в чистую протоку и ковырять илистое дно.

«Положим, ты писал не о себе, – слышу голос с галерки. – Ты писал про Энди Дюфрена. В этой истории ты – второстепенный персонаж». Не могу согласиться. Это все – про меня. Все, черт возьми, до последнего слова. Энди – это та частица моей души, которую им не удалось запереть в камере, и она непременно возрадуется, если в один прекрасный день распахнутся тюремные ворота и из них выйду я в своем затрапезном костюме, с двадцатью шальными долларами в кармане. И как бы ни состарилась моя душа, как бы ни надломилась и ни скукожилась от страха, эта ее малая частица не утратит способности радоваться. Другое дело, что в Энди эта частица была самой душой, и он ее не растранжирил.

В Шоушенке многие, не только я, помнят Энди. Мы радовались, что ему удалось бежать, хотя и грустили тоже. Никуда не денешься, есть птицы, которым заказано жить в клетке. Слишком яркие у такой птицы перья, слишком независимо звучит ее чистый голос. Вот и приходится выпускать ее на волю, или же она сама упорхнет, когда будут ставить корм. Да, и в эту минуту та половина сердца, которая понимает, что нельзя было такую сажать в клетку, не может не ликовать, зато другая половина впадает в уныние – как пусто, как тоскливо стало в клетке после ее отлета.

Вот и вся история. Я рад, что выговорился, пускай ценой каких-то недосказанностей и горечи, поднявшейся со дна души, как тот ил. Я рад, что вы дослушали до конца. А ты, Энди, если ты сейчас там, где должен быть по моим расчетам, насладись за себя и за меня видом ночных звезд, потрогай песок, войди в океан, почувствуй себя свободным.

Вот уж не думал, что продолжу свой рассказ, и тем не менее: стопка смятых, потрепанных страниц лежит передо мной на столе. Сейчас я распечатал новехонькую пачку и приготовился исписать еще несколько страничек. Эту пачку я купил в магазине – зашел как ни в чем не бывало в канцелярский магазин на Конгресс-стрит в Портленде и купил пачку бумаги.

Мне казалось, я поставил точку в этой истории мрачным январским днем семьдесят шестого в своей тюремной камере. А нынче июнь семьдесят седьмого, и я дописываю этот «хвост» за столом в дешевом номере портлендского отеля «Брюстер».

В открытое окно врывается транспортный гул – оглушительный, пьянящий, пугающий. Я поминутно бросаю взгляд на окно и убеждаюсь, что оно не зарешечено. Ночью я плохо сплю, слишком велика и шикарна эта кровать, хотя дешевле номера в гостинице не сыщешь. Утром я в страхе вскакиваю в 6:30 как штык и не сразу понимаю, где нахожусь. Меня мучают кошмары. Во сне я лечу вниз, от этого свободного падения перехватывает дыхание. Ощущение одновременно жуткое и волнующее.

Что произошло в моей жизни? А вы не догадались? Меня освободили. После тридцати восьми лет дежурных слушаний и дежурных отказов (за эти тридцать восемь лет успели умереть три моих адвоката) я добился условного освобождения. Вероятно, они решили, что к пятидесяти восьми годам меня достаточно выпотрошили, чтобы я мог представлять какую-то опасность для общества.

Я чуть не сжег рукопись, которую вы читаете. Досрочно освобожденных шмонают не меньше, чем угодивших в садок «мальков», в рукописи же моей хватало взрывоопасных мест, за которые меня бы развернули на сто восемьдесят градусов и накинули еще годков шесть-восемь. Не говоря уже о том, что в «мемуарах» упоминалось название городка, где, по моим расчетам, должен был находиться Энди. Мексиканская полиция охотно сотрудничает с американской, а мне бы очень не хотелось получить свою свободу – или, скажем иначе, возможность сохранить свой труд, на который я потратил столько времени и сил, – ценой свободы Энди Дюфрена.

Тут я вспомнил, как в сорок восьмом Энди пронес в тюрьму пятьсот долларов, и тем же способом вынес из тюрьмы рукопись. На всякий случай я подстраховался и переписал страницы, где упоминался городок Сиуатанехо. Если бы во время «проверки выпускника», как это называется в Шоушенке, мои писания были обнаружены, я бы схлопотал новый срок, а Энди… ищейки взяли бы ложный след – город Лас-Интрудрес на океанском побережье Перу.

Комитет по трудоустройству условно освобожденных направил меня «помощником по разгрузке» в большой продовольственный универсам торгового квартала в южной части Портленда – проще говоря, мальчиком на подхвате. На это место, как известно, берут людей двух категорий: юнцов и старичков. Для покупателя что первые, что вторые – все на одно лицо. Кстати, если вы постоянно делаете закупки в универсаме «Фудвей» в квартале Спрюс-Молл, не исключено, что я помогал вам донести пакеты до вашей машины на стоянке… если, конечно, вы там появлялись в марте – апреле семьдесят седьмого, потому что через месяц меня там уже не было.

Поначалу мне казалось – нет, этот мир не для меня. Помните, я писал, что тюремный мирок устроен по модели большого мира, но я себе не представлял, какие здесь скорости. Даже пешеходные. Человеческая речь и та словно куда-то мчится. И насколько же она громче.

Приспособиться к новым условиям – большего испытания у меня в жизни не было; и еще вопрос, сумею ли я его пройти и как скоро. Взять женщин. За сорок лет я и забыл, что они составляют половину человечества, и вдруг универсам… и женщины, сразу столько женщин! Пожилые дамы, беременные в свободных маечках, на которых стрелка указывает на живот, а надпись крупными буквами уточняет: ЗДЕСЬ РЕБЕНОК; стройные девицы с сосками, оттопыривающими кофточки, в мое время не избежать бы им ареста и медицинского освидетельствования на предмет психической вменяемости, – женщины на любой вкус. Весь день я находился в состоянии боевой готовности и тихо чертыхался: «Старый козел!»

Еще проблема – уборная. Всякий раз, когда у меня возникала естественная потребность (а возникала она, как по часам, ровно через двадцать пять минут после открытия магазина), я испытывал непреодолимое желание попросить разрешения у моего босса. Одно дело знать, что в этом прекрасном мире ты волен справлять нужду, когда тебе заблагорассудится, и другое дело избавиться от многолетней привычки согласовать работу своего мочевого пузыря с охранником, если не хочешь угодить на пару дней в карцер.

Мой босс сразу невзлюбил меня. Это был молодой человек лет двадцати шести – двадцати семи, и видно было, что я вызываю у него брезгливость, как вызывает брезгливость скулящий пес, униженно подползающий на брюхе к человеку. Господи, я сам смотрел на себя с таким чувством. Но я ничего не мог с собой поделать. Мне хотелось сказать ему: «Вот что бывает, молодой человек, когда вся сознательная жизнь прошла за решеткой. Каждый начальник для тебя – хозяин, а ты – его пес. Что ты теперь пес, начинаешь понимать в тюрьме, но так как там каждый арестант – такой же пес, никто этому не придает особого значения. За пределами тюрьмы – дело другое». Но этому – говори не говори. Слишком молод, не поймет. То же самое с инспектором по УДО, с которым я виделся раз в неделю. Это был добродушный здоровяк, в прошлом морской пехотинец, с рыжей копной волос и большим запасом польских анекдотов. Когда запас иссякал, он говорил, обращаясь ко мне: «Ну что, Ред, думаешь удариться в бега?» Я кивал, и мы расставались до следующей недели.

А музыка по радио! Когда я загремел в Шоушенк, песни большинства биг-бендов звучали так, словно в них переложили сиропа. Сейчас все пели, словно сношались. А поток машин! В первые дни я готовился к переходу улицы, как к последнему.

Всего оказалось больше – и все было пугающе странным, не знаю, понимаете ли вы, о чем я, надеюсь, хоть немного понимаете. Я уже прикидывал, что бы мне такое сотворить, чтобы попасть обратно. Для условно освобожденного достаточно любого проступка. Стыдно в этом признаваться, но я подумывал о том, чтобы залезть к покупателю в карман или украсть из универсама какие-нибудь продукты – что угодно, лишь бы вернуться туда, где жизнь течет размеренно и все известно наперед.

Если бы не Энди, я, скорее всего, так бы и поступил. Но мог ли я забыть о том, как он год за годом терпеливо вгрызался в бетонную стену, мечтая о свободе? Воспоминания об этом заставляли меня устыдиться собственного малодушия, и я гнал от себя позорные мысли. Вы, конечно, можете сказать, что у него было больше оснований рваться на волю – его ждали документы на другое имя и куча денег. Не совсем так. Он ведь не мог быть до конца уверенным, что документы окажутся на месте, а без документов деньги были бы недосягаемы. Нет, не к деньгам он рвался, а именно к свободе, и послать подальше все, что на меня свалилось как манна небесная, было бы то же самое, что одним плевком размазать все его титанические усилия.

Я начал ездить автостопом в Бакстон по выходным. Было начало апреля семьдесят седьмого, на полях таял снег, в воздухе теплело, и вот уже новый бейсбольный сезон добирался до наших северных краев, возрождая, по-моему, единственную игру, которую одобряет сам господь. Собираясь в дорогу, я брал с собой компас «Сильва».

К городку Бакстон примыкает большой луг под покос, сказал мне Энди, и на севере этот луг упирается в каменную стену, словно воссозданную из стихотворения Роберта Фроста. У основания стены лежит камень, не имеющий никакого отношения к лугу в штате Мэн.

«Идиотская затея», – скажете вы. Сколько может быть лугов под покос в провинциальном городке вроде Бакстона? Пятьдесят? Сто? Исходя из собственного опыта, я бы увеличил последнюю цифру, добавив сюда распаханные участки на месте заливных лугов во времена Энди. Так что, набреди я даже на тот самый, я бы мог его и не узнать. Я мог бы не заметить камня из вулканического стекла… если вообще Энди не увез его в кармане.

Так что я с вами согласен. Идиотская затея. Скажу больше, опасная: наверняка некоторые из этих полей охраняются как частная собственность, и человека, которого выпустили из тюрьмы условно, за малейший проступок с удовольствием снова запихнут обратно. Идиотская затея… впрочем, не более идиотская, чем та, когда один наш общий знакомый тюкал молотком в бетонную стену в течение двадцати семи лет. К тому же, если из человека, который может достать все, ты превратился в седого мальчика на побегушках, приятно, по крайней мере, завести себе хобби. Моим хобби стали поиски камня Энди Дюфрена.

Добравшись автостопом до Бакстона, я слонялся по окрестностям. Слушал пение птиц и талой воды в водостоках, разглядывал пустые бутылки, обнажившиеся в проталинах, – все битые, не подлежащие возврату; пока я отбывал срок, мир здорово погряз в отходах. Ну и высматривал луга под покос.

Подавляющее большинство сразу отпадало. Отсутствовала каменная стена. Или, согласно компасу, была повернута не на ту сторону света. Я, правда, все равно их обследовал. Это доставляло мне удовольствие. Сама прогулка давала ощущение свободы и покоя. В одну из суббот меня сопровождала приблудная собака. А однажды я увидел отощавшего за зиму оленя.

И вот наступило 23 апреля, день, который мне не забыть, даже если я проживу еще столько же. В тот день остро пахло весной, я шел по проселочной дороге – «тропой старого Смита» назвал ее мальчишка, удивший рыбу с мостков. Устроившись на придорожном камне, я съел завтрак, который захватил с собой в фирменном пакете «Фудвея». Остатки я аккуратно закопал, как учил меня перед смертью отец в далекие времена, когда я был не старше этого мальчишки-рыболова.

Около двух часов дня я увидел слева большой луг. Его дальний конец упирался в каменную стену, уходившую строго на северо-запад. Я направился туда; под ногами чавкало. Когда я двинулся вдоль каменной гряды, с ветки дуба на меня недовольно зацокала белка.

Пройдя вдоль стены, я увидел камень. Сомнений быть не могло. Вулканическое стекло, гладкое как шелк. Явно не имеющее никакого отношения к лугу в штате Мэн. Я долго смотрел на него, просто смотрел, чувствуя, как комок подступает к горлу. Сердце бешено колотилось. А рядом белка прыгала параллельным курсом, продолжая чем-то возмущаться.

Наконец, справившись с волнением, я опустился на корточки рядом с камнем – в коленных суставах при этом раздался такой треск, словно охотник, перезаряжая двустволку, перегнул ее пополам, – и прикоснулся к нему пальцами. Нет, не сон. Я не стал его поднимать: что бы под ним ни лежало, подумал я, лучше уйти в неведении. И уж тем более у меня даже в мыслях не было забрать его с собой: камень принадлежал не мне, и унести его отсюда было бы худшим видом воровства. И если я все-таки поднял его, то лишь затем, чтобы ощутить его тяжесть и, вероятно, через полноту осязания убедиться в его реальности.

И вот я тупо смотрел на предмет, который обнаружился под камнем. Сознание долго отказывалось признавать то, что видели глаза. Это был конверт, завернутый в целлофановый пакет – от влаги. На конверте четким почерком Энди было выведено мое имя.

Я взял конверт и положил камень на то же место, где его оставил друг Энди, а позже он сам.

Я не стал читать это письмо на виду у всего мира. Меня вдруг охватил панический страх, желание как можно скорее оставить это место, пока меня никто не увидел. Позволю себе каламбур, так сказать, по теме: я боялся расколоться.

Я вернулся в гостиницу и там прочел письмо, окруженный острыми запахами ужина, подаваемого в номер пожилым джентльменам – «Бифарони», «Райс-а-рони», «Нудлрони». Готов поспорить: все, что сегодня подается на ужин пожилым джентльменам в Америке, ограниченным в деньгах, непременно кончается на «рони».

Я вскрыл конверт…

Дорогой Ред, если ты читаешь эти строки, значит, ты на свободе. Так или иначе, ты на свободе. Раз уж ты проделал три четверти пути, отчего бы тебе не осилить последней четверти. Я надеюсь, ты не забыл названия городка? У меня всегда найдется дело для человека, который может мне помочь осуществить задуманное.

А пока ты будешь обдумывать мое предложение, выпей за мой счет. Ты можешь всегда на меня рассчитывать. Помни, Ред: надежда – великая штука, может быть, самая великая на свете, а все подлинно великое не умирает. Я надеюсь, это письмо найдет тебя и найдет в добром здравии.

Твой друг,

Питер Стивенс

Прочитав письмо, я долго плакал, уронив голову на руки. В конверте помимо письма лежало двадцать новеньких пятидесятидолларовых бумажек.

И вот я сижу в номере отеля «Брюстер», совершив, с точки зрения закона, новое преступление: нарушил подписку о невыезде. Не такое это, правда, преступление, чтобы устраивать на меня облаву… это я к вопросу о моих дальнейших шагах.

Все мое имущество – рукопись, которую вы прочли, и вещи, которые поместились бы в докторский саквояж. Моя наличность – девятнадцать пятидесятидолларовых, четыре десятидолларовых, одна пятидолларовая и три долларовых бумажки, не считая мелочи. Одну бумажку в пятьдесят долларов я разменял, чтобы купить писчей бумаги и пачку сигарет.

Остается вопрос: что дальше?

Ответ очевиден. Выбирать всегда приходится одно из двух: жить или умирать.

Сейчас я спрячу рукопись в сумку. Защелкну замок, возьму плащ, спущусь вниз и оплачу счет за пребывание в этом клоповнике. Затем я пройдусь пешком до бара в центре, положу перед барменом пять долларов и попрошу два виски «Джек Дэниэлс», неразбавленное, один для меня, второй для Энди Дюфрена. Если не считать нескольких банок пива, это будут первые капли спиртного с тридцать восьмого года, когда я расстался с вольной жизнью. Я оставлю на стойке доллар «на чай» и поблагодарю бармена за теплый прием. Я поднимусь по Спринг-стрит до автобусной станции и возьму билет на «Грейхаунд» до Эль-Пасо через Нью-Йорк. В Эль-Пасо я куплю билет до Макнери. Там, в Макнери, представится возможность проверить, сможет ли такой старый лис, как я, прошмыгнуть через мексиканскую границу.

О нет, я не забыл названия городка. Сиуатанехо. Такое название не забывается.

Меня всего лихорадит, лихорадит так, что я с трудом удерживаю в пальцах карандаш. Эта лихорадка знакома каждому человеку, который почувствовал себя свободным и стоит в самом начале долгой дороги с неизвестным концом.

Я надеюсь, что она приведет меня к Энди.

Я надеюсь, что сумею пересечь границу.

Я надеюсь, что увижу своего друга, и мы пожмем друг другу руки.

Я надеюсь, что Тихий океан такой же синий, каким я видел его в своих снах.

Я надеюсь.