Текст книги "Последнее убийство в конце времен"

Малыш стоит у окна и заглядывает за край. Чем дальше остается сад, тем активнее делается ребенок, как будто пробуждается.

Тея закрывает за ними дверцу кабинки, высовывает руку в окно и дергает за рычаг пуска. Кабинка вздрагивает, с визгом срывается с места и отъезжает от станции.

Клара и мальчик смеются от восторга, глядя вниз, на далекую деревню. Отсюда она похожа на игрушечный форт у подножия вулкана, сложенный из покосившихся кубиков и опоясанный крошечной стеной. В бухте блестит океан, серый бетонный пирс едва различим на фоне ярко-голубой воды.

Блуждающий взгляд мальчика упирается в стену из черного тумана, которая окружает остров. Поняв, куда он смотрит, Клара вздрагивает и отворачивается. Жители деревни не глядят на край света. Они приучили себя не замечать его, как раньше люди могли не замечать собаку, рычащую за забором.

Сзади жалобно стонет Хуэй. Она зажмурилась и свесила голову между колен. Ее тошнит.

Спуск идет четыре минуты, земля с каждой секундой приближается, и вот кабинка уже проскальзывает через пролом в стене деревни и замирает у платформы нижней станции.

Собрав вещи, путешественники выходят наружу. У станции уже собрались жители деревни, они встречают ребенка.

Впереди всех стоят те двое, кого я выбрала на роль родителей мальчика. Они нервничают. Толпа притихает, когда мальчик отходит от Теи и делает шаг к тем двоим.

– Я Бен, – говорит он и протягивает им руку.

Его мать разражается слезами и тут же подхватывает его на руки, разбрасывая пыльцу. Его отец заключает в объятия их обоих, чем вызывает бурные аплодисменты толпы. Жители деревни забрасывают счастливых родителей цветными порошками, отчего все вокруг становится фиолетовым, желтым, синим и красным. Увлекая за собой семью, жители деревни гурьбой возвращаются во двор для прогулок, где уже готов праздничный стол с пирожками, панакотой и другими лакомствами. Теперь они будут танцевать, петь, есть и купаться до позднего вечера.

Дождавшись, когда скроется толпа, Гефест спускается на землю.

– Не возражаешь, если я оставлю это в твоей лаборатории? – спрашивает он Тею, постукивая по приспособлению, которое привез из кальдеры.

– Нет, конечно, – отвечает она. – Что ты делаешь сегодня днем? Надо же наверстывать упущенное. У меня есть немного пойла, которое почти как водка. Его можно разбавить.

– Мать просила меня забежать на маяк, – говорит он. – Вернусь, и сразу к тебе.

– Отлично, – отвечает она.

Тея смотрит ему вслед и озабоченно вздыхает.

– На сегодня все, – говорит она ученицам, а сама все еще думает о Гефесте. – Коробку отдай мне.

Хуэй с явным облегчением протягивает старейшине свою ношу и идет к общежитию.

Клара тоже хочет пойти за ней, но тут замечает Эмори, которая ждет ее во дворе, в полном одиночестве. Мать стоит неподвижно, сцепив перед собой руки, на ее лице написана надежда.

Сердце Клары подпрыгивает и падает. Несмотря на все их разногласия, эти три недели она скучала по матери.

– Аби? – мысленно спрашивает она, глядя поверх голов уходящих на веснушчатое лицо и копну непокорных каштановых локонов матери.

– Да, Клара.

– Как по-твоему, она передумала? Если я пойду к ней сейчас, примет она мой выбор?

– Нет, – допускаю я.

– Мы опять будем ругаться?

– Сейчас, может быть, нет, но потом будете.

– Я так и думала, – бормочет девушка устало.

Тея наблюдает за ней, ее голубые глаза сияют на солнце. Что бы о ней ни думали другие, глаза Теи обладают удивительной способностью становиться то ледяными, то теплыми в зависимости от ситуации. Прямо сейчас они выражают заботу о юной ученице.

– Я чувствую, ты не готова к счастливому воссоединению с родительницей, – понимающе говорит она.

– Может быть, у тебя есть для меня какая-нибудь срочная работа?

– Работа всегда есть, Клара. – Из складок одежды она вынимает пузырек с красной жидкостью и протягивает его Кларе. – Это кровь мальчика. Нужно сделать анализ.

Клара берет пузырек, глядя, как он сверкает на свету.

– С ним что-то не так?

– Все так, просто немного странно, – отвечает она. – Прими ванну и сразу приходи ко мне в лабораторию. А я пока скажу твоей маме, что ты еще не закончила.

– Спасибо.

– Не за что, малышка.

Клара виновато опускает голову и идет со станции прямиком в лабораторию, а ее мать остается стоять во дворе.

15

– Это неразумно, – предупреждаю я Ниему, когда та выходит из тенистой школы и через прожаренный солнцем задний двор идет к лаборатории Теи. – Не важно, что ты собираешься ей сказать, она все равно тебя не простит.

– Чем бы ни завершился мой сегодняшний эксперимент, потом Тея все равно откажется со мной разговаривать, – отвечает она, опуская глаза от свирепого солнца. – Так что надо снять с себя эту ношу, пока у меня еще есть шанс.

В воздухе еще стоит пыль, поднятая жителями деревни, которые только что прошли здесь с ребенком. Ниема прикрывает рукавом рот, чувствуя, как пыль уже покрывает ей кожу.

Это единственная проблема жизни в деревне. Здесь она никогда не чувствует себя чистой. В Блэкхите все было стерильно и аккуратно. Душ принимали дважды в день: утром и вечером. Каждый день – чистая одежда, выглаженная, без складок. Ощущение чистоты – единственное, чего ей по-настоящему не хватает из прошлой жизни.

С прогулочного двора несутся радостные крики, а затем и первые звуки песни. Значит, там скоро подадут еду, думает Ниема. Ей жаль, что приходится пропускать торжественный момент, но она слишком нервничает, чтобы идти к людям.

Она получила от Гефеста сообщение, что кандидат для эксперимента готов, а значит, она сможет привести свой план в действие уже сегодня. К завтрашнему утру у нее будет то, о чем раньше никто и мечтать не смел: средство, которое позволит избавить человечество от его несовершенств, коренным образом изменив его природу. Она заложит основы идеального человечества. Утопия станет реальностью, и все благодаря ее настойчивости и уму.

– Или, наоборот, исчезнет навсегда, – говорю я.

– Я и не подозревала, что создала такую пессимистку, – раздраженно отвечает Ниема на мой отказ аплодировать ее грезам наяву.

Ниема – великий ученый, но она самонадеянна, как все гении. Ей никогда не приходилось отступать перед неразрешимыми задачами, и потому она не представляет, что в науке что-то может пойти не так, как ей нужно. Ее жизнь всегда была полна света, и она считает, что так будет всегда.

Четыре ступеньки ведут в лабораторию Теи, которую Ниема всегда считала одним из самых красивых помещений в деревне. Когда-то здесь была столовая: зеленый кафель до сих пор покрывает стены, а колонны из кованого железа поддерживают мезонин – эта роскошь особенно удивительна в таком месте, которое строилось, чтобы наводить страх, а отнюдь не восхищать.

По старым столам и каталкам расставлено тринадцать научных приборов, толстые черные провода от них тянутся по полу.

Эту лабораторию построил для Теи Гефест, когда они потеряли Блэкхит. Он боялся, что она сойдет с ума, если останется без своей работы. Большую часть ее нынешнего оборудования он собрал из того, что нашел в заброшенном госпитале на северном берегу острова.

Устройство этой лаборатории стало настоящим подвигом Гефеста, одним из немногих его поступков, которыми гордится мать.

Тея сидит, склонившись над микроскопом, но, услышав шаги Ниемы, поднимает голову.

Ниема, увидев Тею, морщит нос. Футболка и шорты молодой женщины в грязи, лицо перепачкано, темные волосы взъерошены. Пыльца из сада кальдеры покрывает ее с головы до ног, а она, похоже, даже не замечает.

Она всегда была такой. Насколько Ниема может судить, для Теи важна только работа; все остальное, даже аморальные поступки, не имеет для нее ровно никакого значения. Конечно, будь Тея иной, она бы не получила докторскую степень в четырнадцать, а Ниема не взяла бы подростка на работу в самую престижную научную лабораторию мира. Только Тея способна провести три недели в лесу и, вернувшись, тут же взяться за работу, даже не приняв душ.

Какое-то время две женщины смотрят друг на друга молча, причем Тея молчит от удивления. Ни та ни другая уже не помнят, когда Ниема в последний раз переступала порог этой лаборатории. Они почти не разговаривают, только передают друг другу сообщения через меня.

– Твой образец там, – говорит Тея, показывая на металлическую коробку, которую привезла Хуэй.

Ниема стоит на пороге, неловко ломая руки.

Она столько раз продумывала про себя этот разговор и все равно не знает, с чего начать. Издержка постоянной правоты: тем, кто всегда прав, незачем просить прощения, и они просто не знают, как это делается.

– Я пришла… Я хотела… – Она запинается и краснеет. – Я знаю, ты думаешь, что я предала тебя и что…

– Не надо, – бормочет Тея, понимая, к чему все идет.

Ниема не слышит. Она так решительно настроена пройти через это, что открывает рот чисто механически.

– …я не сделала все, что могла, чтобы вытащить Элли из Блэкхита, когда мы уходили, – продолжает она, переступая с ноги на ногу и глядя куда угодно, только не на Тею. – Я знаю, ты думаешь, что я бросила ее там и что я должна была…

– Прекрати, – в ужасе перебивает ее Тея.

– Я просто хотела сказать…

– Хватит! – кричит Тея и смахивает со стола ряд пробирок, так что они разбиваются о стену.

Пожилая женщина открывает рот, чтобы подбросить в костер негодования Теи еще парочку извинений, но ее останавливаю я.

– Не надо, – говорю я с нажимом. – Ты делаешь только хуже.

– Ты знаешь, как мне трудно не думать о ней? – говорит Тея срывающимся голосом. – Недели проходят, я живу, как все, и вдруг опять вспоминаю, что сестра… – Она сглатывает, пряча душевную боль, и продолжает: – Сестра там, внизу, в тумане, а я…

И она так сильно сжимает кулаки, что ее ногти впиваются в плоть.

– Зачем ты пришла сюда? – спрашивает она, изо всех сил стараясь держать себя в руках. – Зачем ты опять мне об этом напомнила?

– Я хотела прояснить ситуацию, – говорит Ниема, разводя руками. – Было время, когда ты и я были подругами. Я думала о тебе как о дочери. Я ненавижу то, что творится между нами сейчас.

Тея оборачивается, багровая от гнева.

– И что же между нами творится? – спрашивает она с угрозой. – Как ты думаешь, почему мы больше почти не разговариваем?

Ниема смотрит на Тею, подозревая в ее словах ловушку, но не зная, в чем ее суть.

– Ты обвиняешь меня в том, что я бросила там Элли, – медленно начинает она.

– Я обвиняю тебя не в том, что ты бросила Элли, – недоверчиво усмехается Тея. – Я обвиняю тебя в том, что ты бросила меня.

Тея подходит к Ниеме, ее глаза сверкают.

– Когда пришлось опечатать Блэкхит, ты обещала, что мы вернемся туда, как только сможем. Это было сорок лет назад! Да у тебя ушло меньше времени на то, чтобы получить две нобелевки и создать самую дорогую компанию в мире!

– В подземных лабораториях туман, – отвечает Ниема, тоже распаляясь. – Аварийные двери задраены. Что я, по-твоему, могу сделать?

– Стараться, – выплевывает Тея. – Я хочу, чтобы ты день и ночь сидела в лаборатории и работала изо всех сил, как я. А ты вместо этого каждый день торчишь в этой дурацкой школе. Зачем? Нам нужно, чтобы жители деревни выращивали еду и обслуживали наше оборудование. Им незачем знать историю или разбираться в искусстве.

– Ты же сама берешь у меня учеников, – замечает Ниема, едва сдерживая гнев.

– Они для меня – средство достижения цели, замена отсутствующего оборудования. Я не пою и не пляшу с ними по ночам. – Тея насмешливо фыркает. – У нас под ногами самая передовая лаборатория, которую когда-либо знал мир. Десять лет работы там, и мы бы рассеяли туман и убрались с этого острова, но ты здесь играешь в учительницу. Я знаю тебя, Ниема. И знаю, что сейчас ты просто тянешь время.

– Ничего я не тяну, – кричит Ниема, наконец-то поддавшись гневу. – Ну, допустим, разгоним мы этот туман, но ведь вне этого острова все равно нет ничего, кроме развалин и смерти. Туман убил все. Почему ты так стремишься туда, в эту пустыню? Если бы ты только отбросила свою спесь, у тебя были бы здесь друзья. Жизнь.

– Жизнь! – фыркает Тея. – До апокалипсиса меня окружали величайшие умы. Мы умели строить города из кораллов, причем в считаные месяцы. Мы сделали солнце и море источниками неисчерпаемой энергии, получили пищу из синтезированных белков. Мы выходили в стратосферу и всего за несколько часов перелетали с континента на континент. А теперь я торчу в лаборатории, где нет ничего, кроме оборудования столетней давности, да и оно собрано из кусков и скреплено скотчем, чтобы не разваливалось. Меня окружают улыбчивые идиоты, которые хлопают глазами, когда я объясняю им, что такое атом. Почему я должна довольствоваться этим?

– Потому что так лучше! – кричит Ниема и с такой силой ударяет кулаком по столу, что оборудование на нем подпрыгивает. – Все эти чудеса, о которых ты мне тут рассказываешь, чем они помогли человечеству? Да, у нас было сколько угодно еды и энергии, но для кого? Только для тех, кто платил. На улицах ваших прекрасных городов из кораллов дети голодали, как встарь. В бедных странах люди продолжали умирать от болезней, которые мы научились лечить сотни лет назад. В мире шли войны. Женщины боялись возвращаться одни домой по вечерам. Детей похищали прямо на улицах. Да, мне тоже не хватает многого из того, что у нас было раньше, Тея, но я счастлива, что мы больше не такие, как тогда. Я еще не соскучилась по насилию, которое царило у нас повсюду. Я не скучаю по нищете, по гневу или по страху перед выборами, на которых может победить любой психопат.

– И что ты предлагаешь? – с досадой спрашивает Тея. – Торчать на этом острове до скончания времен, как в ловушке? Когда туман появился, ты говорила, что наш долг – спасти как можно больше людей и защищать их столько, сколько потребуется, чтобы вернуть им мир. Когда ты отказалась от этой задачи? Когда тебе стало довольно этого жалкого клочка суши?

Ниема даже отшатывается, столько неприкрытого презрения она читает в лице Теи. Конечно, она знала, что разговор не приведет их к примирению. Она знала, что Тея будет против эксперимента, и потому скрывала свою затею. И все же Ниема не догадывалась, как они с Теей далеки друг от друга. Не понимала, что между ними лежит теперь отравленная пустыня. И наконец поняла.

– Мне пора, – говорит она тихо, берет со стола металлическую коробку и поворачивается к двери, откуда внутрь льется яркий свет.

– Что увидела в кальдере моя ученица, Хуэй? – спрашивает вдруг Тея, и Ниема замирает, не дойдя до двери. – Она явно испугалась, но ничего мне не сказала, и Аби тоже молчит, видимо по твоему приказу. Единственное, что сказала мне твоя рабыня, – это что ты опять готовишь какой-то эксперимент.

Ниема оседает, но не оборачивается.

– Я сделаю объявление, когда буду готова, – говорит она. – Вероятно, ближе к полуночи. Если хочешь узнать больше, приходи во двор. Там я все объясню, с радостью.

– Нет, – отвечает Тея, возвращаясь к микроскопу. – Я не буду плясать перед тобой на задних лапках, Ниема. Я тебе не Гефест, который всегда готов.

Ниема поворачивается к ней лицом.

– Сегодня я расскажу жителям деревни правду об этом острове, – говорит Ниема. – Хватит секретов.

Она репетировала эту фразу весь день, пытаясь придумать, как рассказать обо всем Гефесту и Тее, не разозлив их. Пробовала разные интонации – сначала надменную и отстраненную, потом умоляющую, извиняющуюся и, наконец, властную, но с оттенком заботы. Она и представить себе не могла, что известие вот так просто сорвется с ее губ, не окрашенное ничем, кроме усталости.

Тея потрясена. Она вытаращивает глаза, открывает и закрывает рот, ища ответ.

– В прошлый раз, когда один из них узнал правду, он пытался тебя убить, – наконец произносит она.

– Помню, – отвечает Ниема, машинально касаясь пальцами шрама на предплечье.

– Жители деревни поддерживают в порядке механизмы, от которых мы зависим, – говорит Тея, пытаясь повлиять на Ниему. – Они обеспечивают нас едой. Если мы потеряем контроль над ними, то просто не выживем здесь.

– Они заслуживают того, чтобы знать правду.

– Заслуживают? – глухо повторяет Тея, и румянец заливает ее шею. – Думаешь, меня волнует, чего они заслуживают? А чего заслуживаю я, Ниема? – Она ударяет себя в грудь. – Я девяносто лет торчу на этом острове, причем последние сорок не могу войти в Блэкхит. А теперь ты планируешь настроить против нас тех, от кого мы зависим.

Тея вглядывается в невозмутимое лицо Ниемы, надеясь прочитать в нем ответ. Но старуха уверена в своей правоте, как обычно, ее не переубедить. С тем же успехом можно спорить с приливом или уговаривать луну изменить свою форму.

– То есть ты собираешься нас убить, – говорит Тея, признавая свое поражение. – И сама этого не понимаешь.

16

Сумерки, я звоню в колокол, объявляя наступление комендантского часа.

Новые друзья Бена бросают игру, поворачиваются и уходят без объяснений.

– В чем дело? – удивленно спрашивает он. – Куда вы?

– Сейчас комендантский час, – объясняю я. – Где бы ты ни был и что бы ты ни делал, в двадцать сорок пять я укладываю тебя спать, а на рассвете бужу.

– Почему?

Дети всегда задают мне этот вопрос. Они проницательнее взрослых. Со временем их любопытство гаснет. У взрослых аллергия на осложнения.

– Надо отдыхать, – отвечаю я уклончиво.

Он у меня не единственный. Жители деревни постоянно требуют моего внимания, каждый день они засыпают меня тысячами вопросов. Бывает, они сердятся, и тогда им нужно, чтобы кто-то их выслушал, а бывает, что их одолевают сомнения, развеять которые тоже должна я. Они как губки, только вместо воды они впитывают эмоциональную поддержку. Я нужна им вся, и это изматывает. Комендантский час заглушает их голоса, принося желанную тишину. Иногда я ловлю себя на том, что жду этого слишком сильно.

– Но я же не устал, – ворчит Бен.

– Не имеет значения, – говорю я.

– А что будет, если я проснусь раньше? – спрашивает он.

– Ты не сможешь.

– Ни за что?

– Ни за что, – отвечаю я, и это так здорово, хотя был случай, когда трое жителей деревни погибли в пожаре, который произошел во время комендантского часа, – они не смогли проснуться.

Сегодня из ста двадцати двух жителей деревни не сразу идут спать только восемь.

Клара ищет Хуэй, которая прячется от нее весь день, и сейчас идет к бункеру, где ночует Тея.

Сет на пирсе готовит лодку, чтобы отвезти Ниему на маяк. Гефест уже там, заваривает чай для молодой женщины в халате, которая засыпает его вопросами.

Адиль уже у маяка, расхаживает туда и сюда по причалу, нетерпеливо сжимая в руке нож.

Шилпа и Аббас на ферме в восточной части острова помогают отелиться корове.

Эмори плещется в бухте, и стайки рыб-попугаев кружат у ее ног. Она думает о Кларе, которая обычно приходила сюда с ней. У них есть традиция – купаться в последних лучах солнца, глядя, как оно растворяется в океане.

– Колокол звонит, комендантский час близок, – говорю я, чтобы подтолкнуть ее к возвращению в спальню.

Эмори вспоминает сегодняшний день и жалеет, что не повела себя иначе. В течение трех недель она хотела только одного – снова поплавать в океане вместе с дочерью и услышать ее голос. Надо было подойти к Кларе на станции и самой попросить у нее прощения, а не ждать, чтобы она извинилась первой.

– Завтра будет новый день, – говорю я.

– Она сердится на меня? – спрашивает Эмори, грациозно плывя обратно к галечному пляжу с лодками.

– Немного, – отвечаю я. – Но это ненадолго. Она любит тебя.

Отжимая волосы, Эмори смотрит через калитку на пустой двор, наблюдая, как один за другим гаснут огни в спальнях. Прямо как те жизни, которые погаснут сегодня ночью. Но я не делюсь этой метафорой с Эмори. Не стоит ее расстраивать.

Она не понимает, что деревня – механизм, а каждая отдельная жизнь – это его винтик или шестеренка. Пока существует весь механизм, живо и человечество. Сегодня ночью кое-кто умрет, но это не страшно: их можно заменить. Я уже делала это раньше.

Механизм – вот главное. Только он имеет значение.

17

Звезды погасли, неспокойный океан темен. В ночном небе клубятся облака, первые капли дождя тихо падают на одинокую лодку, плывущую к маяку.

Резкие перемены погоды – характерная примета мира после апокалипсиса, в котором палящий зной то и дело прерывается свирепыми штормами. Люди были близки к тому, чтобы исправить ущерб, нанесенный изменением климата, но не успели: их уничтожил туман.

На корме лодки укутанная в темноту Ниема ненавидит себя за свой страх. У нее так сильно дрожат руки, что ей пришлось сесть на них, чтобы Сет не заметил. Сегодня она впервые за все эти годы задумалась о том, как ей придется поступить, если подопытный умрет во время процедуры.

Ей хочется сказать Сету, чтобы он не приставал к маяку, а покатал бы ее вокруг острова до рассвета. А утром она вернется в класс и продолжит жить с того места, на котором остановилась.

– Трусиха, – шипит она себе.

У нее есть шанс подарить человечеству счастливое будущее, освободив людей от тех темных импульсов, которые однажды уже едва не привели их к полному уничтожению. За это стоит заплатить любую цену. Нельзя упускать такую возможность.

С другого конца лодки за Ниемой с беспокойством наблюдает Сет. С тех пор как они покинули деревню, она не сказала ему ни слова, и он так и гребет в тишине.

Это необычно для Ниемы. Она любит выходить в океан, особенно ночью. Плеск волн настраивает ее на возвышенный лад, так что она размышляет о старинной поэзии и философии – о вещах, неслыханных на острове.

Сет не знает, что именно лишает старейшину покоя сейчас, но чувствует, что это как-то связано с металлической коробкой, которая лежит рядом с ней на сиденье. Эту коробку она возит на маяк регулярно, примерно раз в год, но никогда не говорит ему о том, что в ней. Собственно, Сет никогда и не спрашивает – расспрашивать старейшину о том, что она не хочет открыть ему сама, вообще не в его правилах, но это не значит, что ему не интересно.

– Я когда-нибудь говорила тебе, что это мой остров? – вдруг спрашивает его Ниема, скользя по береговой линии взглядом. – Я купила его у одного правительства-банкрота, из-за подземного ядерного бункера, который был на нем. В бункере я построила лабораторию.

– Я не знал, что человек может купить остров, – удивленно отзывается Сет.

– В старом мире покупали вообще все подряд, – отвечает она рассеянно. – Людей, счастье, молодость, воспоминания, благосклонность властей. Остров – это еще пустяк.

Она хмурится, вспоминая себя в то время, и пугается от того, что обнаруживает.

– Я, как и все, думала, что так и надо, и даже считала себя счастливой тогда. Да, да, честное слово, считала, – продолжает она, обращаясь скорее к себе, чем к нему. – Ведь у меня было все – деньги, слава, власть, влияние. А потом я прожила девяносто лет здесь, с вами… И поняла, что значит быть счастливой, что значит любить.

Ниема склоняется вперед, в круг тускловатого света, который отбрасывает фонарь, висящий на носу лодки, и спрашивает:

– А что любишь ты, Сет?

– Что я люблю? – медленно повторяет он, опуская весла в воду. – Я об этом почти не думаю.

– Почему?

Ответить на этот вопрос для Сета все равно что ступить в темноте на тропу, заросшую крапивой, но вопрос задает Ниема, значит он должен отвечать.

– Потому что всякий раз, когда думаю о любви, я вспоминаю Джудит.

– Твою жену?

– Она умерла от лихорадки двадцать лет назад. – Сет тяжело сглатывает, чувствуя, как снова тлеют в груди угольки старого горя.

– Прости… какая она была? Я плохо ее знала.

– Она была ученицей, как я, – отвечает он, удивляясь такому внезапному интересу. Раньше Ниема никогда не заговаривала с ним о Джудит. – Она была умной, веселой и очень доброй. Таких, как она, больше нет.

И он погружается в воспоминания.

– Иногда я вижу ее в Эмори, – говорит он, нежно улыбаясь. – Она говорит, как Джудит, и так же наклоняет голову, когда сомневается. – Его голос становится жестким. – Жаль, что она не унаследовала от матери некоторые другие качества.

– Эмори – замечательный человек, – преданно говорит Ниема. – Ты слишком строг к ней.

– Матис тоже всегда так говорил, – отвечает Сет. – Иногда я думаю, что ладил бы с Эмори, будь Джудит жива. Она была с ней терпеливой, не то что я. И лучше ее понимала.

– В старом мире Эмори была бы как дома, – отвечает Ниема. – У нее есть способности, которые не нужны здесь, а там их высоко ценили. Кое-кто из моих прежних друзей, которые зарабатывали себе на жизнь тем, что разгадывали всякие загадки, на руках бы носили твою Эмори. Думаю, что и ей такая работа понравилась бы.

Их маленькая лодка огибает утес, и в темноте над ними вспыхивает огонь маяка. Его луч описывает в воздухе дугу, на мгновение выхватывая из темноты сгорбленную фигуру, крадущуюся по причалу у подножия утеса.

Сердце Ниемы начинает биться чаще.

– Это Адиль? – мысленно спрашивает она меня.

– Да, – отвечаю я. – Он нам пригодится.

– Пригодится? Да он же хотел меня убить! Я согласилась заменить ему смертную казнь изгнанием только потому, что ты просила меня об этом, при условии, что он больше никогда не подойдет ко мне ближе чем на пятьдесят футов.

– Я просила тебя сохранить ему жизнь именно ради того, что должно произойти сегодня. Я готовилась к этому еще до того, как ты все задумала. Адиль – идеальное орудие для нашего замысла. Он не спит во время комендантского часа, а его ненависть к тебе позволяет легко им манипулировать.

– Почему же ты не сказала мне об этом раньше? – возмущается Ниема.

– Это повлияло бы на твое решение, – говорю я, пытаясь унять ее панику разумными доводами. – Я вижу, чем все закончится, Ниема. Сотни вариантов будущего возникали и разрушались перед моими глазами. И только один путь ведет туда, куда нам нужно. Но без Адиля нам его не пройти.

Ниема беспокоится.

– Иногда я не понимаю, то ли ты действуешь в соответствии с моими желаниями, то ли ведешь меня к исполнению твоих, – замечает она мрачно.

– У меня нет желаний, – подчеркиваю я. – Ты создала меня так, чтобы я не обманывалась плохо подобранными словами и неуклюже составленными инструкциями, а действовала в соответствии с намерениями, которыми они продиктованы. Я знаю, что у тебя на сердце, Ниема. Я знаю, чего ты хочешь на самом деле, и я дам тебе это.

– Может быть, и так, но я не житель деревни, Аби. Ты ничего не можешь от меня скрыть.

Ее гнев понятен, но логика ущербна. Еще как могу, и скрываю.

Она сама этого хочет, даже если не отдает себе в этом отчета.

Девяносто лет я управляю деревней под руководством Ниемы, каждый день принимая сотни мелких решений от ее имени. Со временем она все сильнее привязывалась к жителям, и ей труднее становилось подвергать их опасности, так что все наиболее неприятные аспекты этой работы все чаще ложились на меня.

Ниема не понимает, что для успеха ее плана я должна поступать с ней так же, как с остальными: скрывать от нее информацию, исподволь направляя ее поступки. Как любой человек, она становится непредсказуемой, когда эмоции берут над ней верх. Уверенность в том, что она будет поступать в соответствии с логикой, сокращается, даже если это противоречит ее интересам, которые охраняю я. Иногда единственный способ выиграть партию – это позволить фигурам думать, будто они играют сами.

– Что мне делать? – спрашивает у нее Сет. – Причаливать?

Ниема нервно вглядывается в темноту.

– Вряд ли у нас есть выбор, – отвечает она наконец.