Текст книги "По Берлину. В поисках следов исчезнувших цивилизаций"
![](/books_files/covers/thumbs_240/po-berlinu-v-poiskah-sledov-ischeznuvshih-civilizaciy-51340.jpg)
Автор книги: Светлана Руссова
Жанр: Культурология, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Однако среди традиционных романтических ландшафтных парков, разбитых в соответствии с западноевропейскими представлениями о свободной жизни природы, дающей возможность болотцам умиротворяюще зарастать тиной, а травам, кустарникам и деревьям тянуться по своей прихоти к нещедрому на жар северному солнцу, – есть в Берлине и нечто особенное.
Erholungspark Marzahn. Этот парк – реализация гетевской формулы гармонии Востока и Запада. В одном пространстве здесь соединяются достопримечательности Берлина и Бранденбурга – модели известнейших строений региона от сельской кирхи Мариенфельде до замков Фридрихсфельде или Бисдорф, воспроизведенных в масштабе 1:25, – и знаменитая садово-парковая архитектура Испании, Китая, Кореи, Боливии и Японии.
В мае 2003 г. здесь был торжественно открыт созданный японскими специалистами при поддержке японского посольства в Германии и общества немецко-японской дружбы миниатюрный японский Сад текущей воды. А в сентябре 2003 г., к столетию своего существования на территории Германии, китайская строительная фирма Тчингтао дополнила Сад возрождающейся Луны китайским чайным павильоном. Затем парк прирос Корейским, Боливийским и Восточным садами. Последний устроен по образцу знаменитого арабского дворцового парка Альгамбры в Гранаде.
За один день совершить мини-тур по Бранденбургу и Берлину, заглянув при этом в Китай и Японию... Звучит фантастически? Но если вы немного романтичны и хотите насладиться красотой уходящей осени или наступающей весны, – идите в Erholungspark Marzahn, а там всего через 200 м от входа по левой дорожке... Япония!
Вначале вы будете немного удивлены, и даже разочарованы, когда увидите, какая она маленькая, а взбираясь вверх-вниз и снова вверх по ступеням (их всегда будет три или пять!), вы не встретите ни гейши, ни самурая, и даже ни сакуры! Но когда выветрятся из головы все расхожие клише, почерпнутые из фильма «Сегун», наступит миг – и вы поймете, что отличает восточную цивилизацию от западной. Секрет гармонии с миром здесь бережно передается из поколения в поколение. Хотя и секрета-то особого нет. Надо просто ощутить себя не царем природы, а каплей воды в бесконечном потоке или маленьким камешком на берегу океана. И тогда вы перестанете суетиться и поглядывать на часы, а начнете наслаждаться каждым мигом дарованной жизни. В каждой мелочи, из которых складывается Повседневность, вы различите и оцените Красоту. Все оттенки окружающей зелени с пятнами белых, розоватых и сиреневых цветов. Извилистость тропинки. Плоскости и неровности, гладкость и шероховатость поверхности. Тишину вокруг. Но, главное, вы увидите, как рождается и умирает... вода.
Из всех видов японской садово-парковой архитектуры – это Сад текущей воды, созданный в жанре «сан – суй» («горы – воды»), что предполагает соединение противоположных начал: статичного и динамичного, временного и вечного, хрупкого и массивного. В философии дзэн – основе японского искусства – нет деления на «низкое» и «высокое», поэтичное и прозаическое, романтичное и будничное, достойное и недостойное. Весь мир вокруг достоин любви и удивления. И вода в том числе. Каждая из крохотных пяти частей Сада, отделенных друг от друга живой изгородью вечнозеленых туй, призвана изобразить символ «Вода-Время-Жизнь» в разнобразных фазах: прошлого, настоящего, будущего – в их взаимодействии и взаимоперетекании. От «нулевого» варианта «сухой воды» – имитации галькой круговых движений еще нерожденной воды – до ручейка, водопада, широкой спокойной заводи и – вновь к «сухой воде», теперь уже символу конца. И все возвращается на круги своя...
В изящном бамбуковом павильончике вы можете поразмышлять над этим образным воссозданием модели существования мира и человека, присев на узенькую часть скамеечки, отделенной и вместе с тем соединенной с другими такими же сиденьями, на которых одновременно с вами будут пытаться проникнуть в моцартианскую безыскусность эстетики дзэн другие посетители.
А когда вы, уязвленные Красотой Ускользающего Момента, ощутите в себе способность если не к сочинению, то хотя бы к пониманию коротких японских стихотворений – хокку, выйдите за пределы волшебного Сада и направьтесь мимо жутковатых каменных свинок, притаившихся в рощах рододендронов, – к Китайскому саду. Там, среди ландшафтов, воссоздающих рельеф Поднебесной, пагод, зарослей бамбука, изогнутых сосен, желтых лилий и алых кленов, вы поймете, почему так бурно были увлечены дальневосточной эстетикой французские живописцы Э. Дега, Э. Мане, К. Моне, А. Тулуз-Лотрек, В. Ван-Гог. Насладитесь ароматом чая, созерцанием глади воды, в которой привольно чувствуют себя лягушки и золотые рыбки. Отметьте изысканность сочетания золотых и синих иероглифов на серых валунах. А на выходе обязательно похлопайте на счастье одного из сторожевых крутолобых каменных львов.
И тогда вам не страшны граффити на панелях домов...
РУССКИЙ БЕРЛИН
Ну а если вы хотите больше узнать об истории русской культуры, тогда вам прямая дорога – в Шарлоттенбург.
Первые следы пребывания здесь человека относятся ко 2 тысячелетию до Р. Х. Но первое значительное поселение – Лютце – появилось только около 1239 г. Впоследствии маленький городок стал называться Лютценбург. Недалеко от него появилось другое селение, Шарлоттенбург, получивший свое название в честь Софии Шарлотты, супруги курфюрста Фридриха III, впоследствии короля Фридриха I. Таким образом, Лютценберг утратил свое значение и после смерти королевы (1705) слился с Шарлоттенбургом в одно поселение, с 1920 г. ставшее седьмым по счету районом Берлина.
Во времена кайзеровской империи в этих местах образовалась обширная колония вилл. Сначала здесь селились, в основном, семьи знатных и богатых людей. Особенное значение для района сыграла постройка знаменитой улицы Курфюрстендамм (Kurfürstendamm). Она протянулась по западному Берлину на 3,5 км. Чрезвычайно представительный, солидный, широкий (53 м) проспект, когда-то бывший всего лишь конной дорогой для короля и его семьи в Охотничий замок в Грюневальде, – разрастаясь, стал привлекательным и для бизнесменов, художников. Аристократы же и члены правительства всегда оставались жить в районе Унтер ден Линден.
Время расцвета Шарлоттенбурга пришлось на «золотые двадцатые» – 20-е годы. ХХ в. Буквально бесчисленное количество всевозможных увеселительных заведений – театров, кафе, кино, баров, кабаре, ревю, варьете – зазывали посетителей. К сожалению, очень скоро свободная культурная и общественная жизнь импозантного Курфюрстендамма пришла к концу. Послевоенные новостройки существенно изменили его лик. От прежних времен остались лишь немногие свидетели.
Прежде всего это Шарлоттенбургский мост (Charlottenburger Brücke) c бронзовыми памятниками королю Фридриху I и его супруге Софии Шарлотте, знаменитый магазин Ка-Де-Ве на Виттенбергплатц (Ka-De-We, Kaufhaus des Westens) c диковинами со всех концов света, Kaiser-Wilhelm-Gedächtnis-kirche – построенная в стиле поздней романтики в 1891 – 1895 гг. с колоколом в 13 794 кг на Auguste-Viktoria-Platz.
Восстановлена в своем прежнем виде после военных разрушений «сахарница» – так мило называют берлинцы Западный театр (Theater des Westens), построенный в 1895 – 1896 гг. архитектором Бернхардом Зерингом и представляющий собой редкое смешение стилей: палаццо, ампир и модерн. В свое время на сцене этого театра пели Карузо и Мария Каллас.
На Бисмаркштрассе, 110, можно увидеть театр имени Шиллера (Schiller-Theater), построенный как «театр для народа» архитекторами Якобом Хайльманном и Максом Литтманом. На этой же улице, но под номерами 34 – 37, расположено здание третьего по счету Оперного театра в Берлине (Deutsches Opernhaus). К гордости театра, здесь в лучшие времена дирижировали Рихард Штраус, Бруно Вальтер, Лео Блех, Вильгельм Фуртвенглер, Отто Клемперер. Во время войны здание сильно пострадало, но в 1961 г. было восстановлено.
На углу Харденбергштрассе и Фазаненштрассе находится Академия искусств, включившая в себя после объединения в 1975 г. Высшую школу искусств и Высшую школу музыки (консерваторию). Она была построена в 1898 – 1902 гг. архитекторами Генрихом Кайзером и Карлом фон Гроссхаймом в стиле нового барокко. Кроме концертного и театрального залов здесь есть еще и коллекция музыкальных инструментов, куда вошли такие редкие экземпляры, как флейта Фридриха Великого, рояли Баха, Мендельсона, Вебера и Клары Шуман.
Стоит посмотреть и Шарлоттенбургский ратхауз с необычно высокой башней на Otto-Suhr-Allee, 96 – 102. Он построен в 1899 – 1905 гг. и декорирован орнаментикой в стиле модерна. Главный вход обрамлен двумя аллегорическими фигурами, воплощающими Мудрость и Справедливость.
Но сердце Шарлоттенбурга, конечно, – в королевском замке. Вначале – 1695 – 1699 гг. – это был небольшой замок Литценбург. Затем архитектор Эосандер фон Гете расширил его, пристроив южный флигель и оранжерею и украсив здание высоким 48-метровым куполом, а довершил перестройку Георг Венцеслаус фон Кнобельсдорф, добавивший замку восточный флигель и Новый замок. На верх купола водружена позолоченная фигура Фортуны, служащая обыкновенным флюгером. Перед входом в замок на постаментах установлены римские скульптуры гладиаторов (I в. до Р. Х.). Во внутреннем пространстве замка – прекрасный парк, переходящий в лес. Там, в глубине, среди могучих деревьев спрятан от докучливого взгляда мавзолей (1810 – 1811), в котором покоятся король Фридрих Вильгельм III, королева Луиза, вторая жена короля – княгиня Лигнитц, а также император Вильгельм I и императрица Августа.
Конечно, в разное время русские путешественники, очарованные «сумрачным германским гением», жили в Берлине по самым разнообразным адресам. Но после Октябрьской революции эмигранты основали здесь настоящую русскую колонию, насчитывавшую в 20-е годы ХХ в. до 360 000 человек. 20 – нач. 30-х годов стали настоящим бумом для немецкой культуры благодаря прежде всего обилию русских талантов, наводнивших Берлин. Здесь жили Андрей Белый, Николай Бердяев, Алексей Ремизов, Владислав Ходасевич, Саша Черный, Владимир Набоков, Марина Цветаева, часто приезжали Максим Горький, Виктор Шкловский, Владимир Маяковский, Сергей Есенин...
Приявший изгнанников город стал, по выражению Владислава Ходасевича, «мачехой городов русских», со всеми вытекающими отсюда смыслами. Журналисты, врачи, служащие, офицеры, банкиры, художники, политики, философы и писатели, бежавшие из советской России, воссоздавали своеобразный русский микрокосмос, не смешивающийся с соседствующим немецким. Они организовывали здесь все, к чему привыкли в русской жизни: театр («Голубая птица»), газеты («Руль», «Дни», «Накануне», «Вперед»), журналы («Сполохи», «Жар-птица»), издательства (число доходило в некоторые годы до 90), десятки разнообразных комитетов (от организации помощи в образовании русских детей за границей до организации финансовой помощи русским художникам), проводили время между поисками работы и очередным посещением отдела визовых регистраций в спорах о политике и поэзии в разнообразных кафе (Nollendorfplatz, Prager Platz, Kurfürstenstraße, 75). А селились, в основном, в районе Шарлоттенбург. И, несмотря на объективную красоту и толерантность Берлина, чрезвычайно предубежденно к нему относились.
В. Набоков в Берлине
Примером такого демонстративного нежелания интегрироваться в общество «берлинских туземцев» может служить судьба Владимира Набокова, одного из организаторов, как тогда говорили, «С-Петербурга на Виттенбергплатц» или «Москвы на Шпрее», с задором вспоминавшего, что «за 15 лет жизни в Германии не познакомился близко ни с одним немцем, не прочел ни одной газеты или книги и никогда не чувствовал ни малейшего неудобства от незнания немецкого языка». Но, впрочем, для такой нелюбви к приютившему его городу были и некоторые основания.
Семья Набоковых эмигрировала в 1919 г. из Крыма – сначала в Константинополь, потом в Лондон. Затем разделилась: юноши – Владимир и его брат Сергей – учились в Кембридже, остальные жили в Берлине в самых престижных районах (с авг.1920 г. – Эгерштрассе, 1, Грюневальд, в доме Рафаила Левенфельда, переводчика Тургенева и Толстого; с сент. 1921 г. – Зексишештрассе, 67, Вильмерсдорф). 28 марта 1922 г. в филармонии в Кройцберге от пули террористов, предназначавшейся П. Милюкову, погиб отец Набокова (он похоронен на Русском кладбище в Тегеле). Будущий писатель закончил учебу, вернулся к семье в Берлин и в 23 года стал старшим мужчиной в семье.
Так, с убийства отца, почитаемого как божество, встретились Набоков и Берлин. Убийцы – Таборицкий и Шабельский-Борн, приговоренные к 14 и 12 годам лишения свободы, уже в 1927 г. были досрочно освобождены. Таборицкий в 1936 г. занял очень важный пост, он стал секретарем генерала Василия Бискутского, главы представительства русской эмиграции, фактически – оказался вершителем судеб.
В следующие 15 лет в Берлине в жизни Набокова произошли все самые главные события: пришла литературная известность, здесь были напечатаны все его романы и пьесы на русском языке, 2 сборника стихотворений. Здесь встретил он свою будущую жену – Веру Евсеевну Слоним, с которой прожил до самой своей смерти. Здесь родился его единственный ребенок – сын Дмитрий.
Но, несмотря на то что это был самый плодотворный период в жизни Набокова, материальных благ это не приносило. Чем он зарабатывал на жизнь? Тем же, чем и остальные эмигранты с первой по четвертую «волну»:
– давал уроки тенниса и бокса;
– давал уроки английского и французского языков (1 марка в час = 5 €);
– давал уроки русского произношения;
– составлял кроссворды и шахматные задачи для газеты;
– писал самоучитель по русскому языку с текстами вроде следующих («Он мой директор». «Где твой директор?»
«Мой директор там». «Твой профессор – аристократ». «Мой декан – патриот»);
– работал на фруктовых плантациях на юге Франции;
– работал статистом на киносъемках (10 марок в день = 50 €, а жизнь в пансионе, 1 комната с едой в день – 4 марки, т. е. 20 €).
Литературные же гонорары были очень низкими: за книгу – 200 – 400 марок (соответственно 1000 – 2000 €). Один-единственный раз он получил в немецком издательстве Ulstein 7 500 марок за роман «Король, дама, валет».
Жить Набокову с женой и маленьким сыном приходилось теперь в пансионах (Лютерштрассе, 21, Траутенауштрассе, 9, Люитпольдштрассе, 13, Мотцштрассе, 31, Пассауерштрассе, 12, Вестфелишештрассе, 29, Несторштрассе, 22), снимая 1 – 2 комнаты.
В конце концов, 18 января 1937 г., после бесплодной борьбы с нищетой, начавшихся преследований евреев и потери Верой Набоковой работы из-за нацистских чисток «лиц неарийского происхождения» (как последняя капля – Таборицкий на службе у гестапо, выдающий «арийские свидетельства»!..), получив 250 долларов от родственников по отцовской линии (немецкой семьи Граун, знаменитой, в частности, тем, что один из ее членов – Карл Генрих, придворный капельмейстер Фридриха II, в 1742 г. на открытии Оперы на Унтер ден Линден представил свое оперное сочинение «Клеопатра и Цезарь»), – Набоков уехал на чтение своих лекций в Брюссель, Париж и Лондон с намерением более не возвращаться, 6 мая в Праге к нему присоединились жена с сыном.
Пытаясь определить творческое кредо Владимира Набокова, И. Толстой писал о нем: «Для него не было ничего выше литературы: ни религия, ни мораль, ни добро не представляли в его случае никакой самостоятельной ценности. Литература вбирала все без остатка, являя целый, завершенный мир с полным набором координат, бескрайним пространством и бесконечным временем. С миром реальным литературный мир Набокова соприкасался лишь в той точке, где требовалось рукопись продать». Думается, что сказанное верно только отчасти, так как реальные детали берлинской жизни самого писателя и других русских эмигрантов рассыпаны по многим его произведениям. Примером может служить стихотворение «Берлинская весна», кстати, единственное, где Берлин прямо поименован:
Нищетою необычной
На чужбине дорожу.
Утром в ратуше кирпичной
За конторкой не сижу.
Где я только не шатаюсь
В пустоте весенних дней!
И к подруге возвращаюсь
Все позднее и поздней.
В полумраке стул задену
И, нащупывая свет,
Так растопаюсь, что в стену
Стукнет яростно сосед.
Утром он наполовину
Открывать окно привык,
Чтобы высунуть перину,
Как малиновый язык.
Утром музыкант бродячий
Двор наполнит до краев
При участии горячей
Суматохи воробьев.
Понимают, слава Богу,
Что всему я предпочту
Дикую мою дорогу,
Золотую нищету.
1925
Этих деталей так много, что можно говорить о «берлинском тексте» Набокова, корреспондирующим с его «петербургским текстом» и выступающим в оппозиции «своего – чужого» в качестве характеристики чужого пространства.
Весь топос набоковского Петербурга – это сакральный хронотоп, где греза, мираж, ирреальное пространство потерянных «рая», «сказки», «чуда» соотносятся с сакральным временем Рождества и Пасхи. Следует учесть, однако, что Набоков «играет» с кросспетербургским текстом, в котором топос Петербурга противопоставляется и сопоставляется с топосом Москвы по принципу «чужого европейского» и «интимного своего», так как для него Петербург – «свой» именно потому, что он «нерусский». Берлин же оставался для Набокова чужим, чуждым и нелюбимым еще и потому, что не был Петербургом. Он был остановкой на пути изгнанника, весь топос которой являлся профанным по отношению к сакральному пространству Петербурга. Набоков скрупулезно, с лупой, саркастически-серьезно исследовал его как неизвестный энтомологии вид гусеницы, из которой никогда не выкуклится бабочка.
Грубо натуралистический портрет Берлина создавался целой системой приемов. Среди них – реальные берлинские адреса: Курфюрстендам, Цоо (знаменитый Зоологический сад), аптека на углу Потсдамер и Приватштрассе с механической рекламой мыла и бритья, лекционный зал в Кройцберге, где был убит отец Набокова, адрес дантиста, причинившего в детстве «неприличную» боль – Ин ден Цельтен, 18 А, Грюневальд, Фербеллинерплатц (где были высажены анютины глазки, напоминавшие Набокову и его маленькому сыну своей «кляксой» «толпу беснующихся на ветру маленьких гитлеров»), Винтергартен, Шарлоттенбург, Павлиний остров, Ангальтский вокзал, вокзал на Фридрихштрассе, Тауенциештрассе, Шварцвальд. Реалии быта: Полицейское управление, Финансовое управление, эмигрантские газеты («Руль»), литературные вечера, экскурсии за город, русские рестораны («Pir goroj»), пансионы, магазины, балы, монархические собрания, русский кинематограф.
Если «воздушному», «призрачному» Петербургу у Набокова изоморфны сияние, сверкание, серебристый и золотистый цвета, детский смех, восторг, величавость, изобилие, теплота и праздничность, то «приземленному», «чересчур реальному», «слишком материальному», ненавистному Берлину в рассказах, романах, мемуарах писателя соответствуют будничность, сумеречность, бледность, тусклость, сырость, холод, отсутствие тайны, из цветов – черный, белый, серый, тускло-оливковый, тускло-коричневый, нищета, каторжный труд, усталость, скука, неопрятность, грубая пища, примитивность, безвкусие, скудность, скупость, аляповатость, агрессивность и милитаризм.
Воспоминания о Петербурге у Набокова, о прошлом, счастливом и трагическом, гадание о будущем – коннотативно связаны с экзистенциальными состояниями легкости, радости, счастья или переживаниями трагедии, разлома, крушения, катастрофы, потери «рая». Пространство же Берлина связывается всегда только с потерями, кражей, обманом, плагиатом, изменами, насилием, ощущением униженности и отвращением.
В счете, предъявляемом Берлину, сочетаются разновеликие детали. Так, к примеру, в «Других берегах» писатель упоминает о раскраденной отцовской библиотеке, следы которой были обнаружены им на уличных лотках в Берлине, здесь же была им самим потеряна трость из прадедовской коллекции. Тут же он не упустил случая пройтись по своим дальним и хорошо обеспеченным немецким родственникам, судившимся из-за набоковского наследства в то время, как он, бедствуя, скитался из пансиона в пансион.
Физическое отвращение вызывает описание «серых бутербродов», которые жуют немецкие рабочие, «пудовых шуток» обывателей, сцены отдыха немецких бюргеров возле Грюневальдского озера: «Сероногие женщины в исподнем белье сидели на жирном сером песке, мужчины, – одетые в грязные от ила купальные трусики, гонялись друг за другом», – нечистоплотность пансионов: «Эта ванна была вся снутри облеплена хозяйскими волосами, сверху на веревке зловонно сохли безымянные тряпки, а рядом у стены стоял старый, пыльный, поржавевший велосипед».
Сфера немецкой культуры также для Набокова являлась воплощением примитива и вторичности. Так, он отмечал вошедшие в моду военную музыку, «ремесленную» поэзию, «бесталанное» искусство карикатуры, и даже в любимой им энтомологии отказывал немецким ученым в приоритетах, отмечая их консерватизм, устаревшие взгляды и заботу о материальной выгоде: «Немцы силились не замечать новых течений и продолжали снижать энтомологию едва ли не до уровня филателии».
Сарказм писателя нашел выход в коротком рассказе «Путеводитель по Берлину», написанном в декабре 1925 г. Рассказ состоит из 5 (мифологическое число!) частей, вполне описывающих «чужой» мир: I – «Трубы»; II – «Трамвай»; III – «Работы»; IV – «Эдем»; V – «Пивная». Среди мотивов, проходящих через весь текст, отметим оппозицию «звериное – человеческое». Собственно, к «человеческому» относятся лишь образ рассказчика и «белокурого ребенка», в будущем воспоминании которого должно сохраниться рассказанное.
Все остальное, с одной стороны, имеет вполне реальные черты жизни Берлина, что дало возможность немецкому литературоведу Дитеру Циммеру прочитать рассказ как документальный текст и проиллюстрировать его черно-белыми фотографиями 20-х годов ХХ в. С другой стороны, все описываемое в рассказе подчеркивает звериную сущность окружающего, что дает возможность воспринимать образ города как некоего наводящего ужас монстра.
Основными его характеристиками становятся «железность» (трубы, трамваи, рельсы, монеты, пуговицы мундира, чугунные молоты, почтовые ящики, решетки клеток), «агрессивность» (жесткие грубые руки трамвайного кондуктора, грубые пальцы, тряска трамвая, дребезжание фургона, резкие звуки уличных работ, резкие движения, клетки Зоологического сада, «жерла» труб, «бомба» лиственницы, вагонная «корма», морские звезды о пяти концах, даже черепаха напоминает «гугнивого кретина, которого вяло рвет безобразной речью») и «примитивность» (интересы только физиологического характера – пивная, бутылки; пекарь «ангельского» вида; грузчики, переносящие мясные туши; убогая, неопрятного вида еда; биллиард; газеты; отсутствие индивидуальности: имя Отто с симметрично расположенными буквами, подходящее к трубе с ее двумя отверстиями; сексуальные аллюзии: «...и есть что-то вроде покорного ожидания самки в том, как второй вагон ждет, чтобы первый, мужеский, кидая вверх легкое трескучее пламя, снова подкатил бы, прицепился»).
Не последнюю роль в отторжении Берлина для Набокова играла и специфичность берлинского пространства: «чужое» на границе со «своим», ставшим «чужим», проникновение сюда реалий советской жизни – газет и журналов, советских чиновников, свободно преодолевавших границы, закрытые для эмигрантов, а также толпы бывших соотечественников, наводнивших город и вполне освоившихся в этом пространстве. Все это опошляло пафос изгнанничества, создавало видимость прежней жизни и прежней культуры, в прямом смысле – Москвы на Шпрее. Потому через романы «Защита Лужина» и «Подвиг» проходит вполне чеховский лейтмотив – «В Берлин! В Берлин!», что Берлин для Набокова ассоциируется с топосом Москвы, чуждым топосу Петербурга: «Но, пожалуй, самым неожиданным в этом новом, широко расползавшемся Берлине, таком тихом, деревенском, растяпистом по сравнению с гремящим, тесным и нарядным городом Мартынова детства, – самым неожиданным в нем была та развязная, громкоголосая Россия, которая тараторила повсюду – в трамваях, на углах, в магазинах, на балконах домов».
И более того. Распознание в «чужом» – «своего чужого», тенденции к тоталитаризму, позволило Набокову их отождествить и, отождествив, отторгнуть: «Я, кстати, горжусь, что уже тогда, в моей туманной, но независимой юности, разглядел признаки того, что с такой страшной очевидностью выяснилось ныне, когда постепенно образовался некий семейный круг, связывающий представителей всех наций: жовиальных строителей империи на своих просеках среди джунглей; немецких мистиков и палачей; матерых погромщиков из славян /.../».
Несостоявшийся «роман» Набокова с Берлином закончился бесславно. Как, собственно, не состоялись «романы» и с другими городами и странами мира – Англией, Францией, Америкой. Добившись своего, славы и денег, в наконец спокойной и обеспеченной старости в Швейцарии, в маленьком курортном городке Монтре, в фешенебельном отеле, где когда-то в начале XX в. останавливалась семья русского царя и где он провел последние 16 лет своей жизни, став единственным из русских авторов, принадлежавших всему миру, а не одной национальности или одному языку, – он не переставал терзаться, мучился во снах только одним градом, Китежем, потерянным Эдемом – Петербургом.
Путем Набокова – из Берлина все дальше на запад – во Францию, Америку, Канаду – прошли тысячи эмигрантов. Первая волна русской эмиграции схлынула, оставив после себя легенды и фотографии в старых газетах. А мы можем пройтись по их берлинским адресам.
К примеру, Алексей Ремизов, жил в Берлине с августа 1921 по декабрь 1923 г. в пансионе Шнабель по Bayreuther Str, 10, затем по Kirchstr (Gierkezeile), 2, и в конце – Lessingstr, 41 (Tiergarten).
Алексей Толстой в эти же годы снимал комнаты в пансионе Фишер по Kurfürstendamm, 31, затем по Beltziger Str, 46.
В пансионе Элизабеты Шмидт по Trautenaustr, 9, жили в свое время Марина Цветаева и Илья Эренбург, в пансионе d’Albert (Passauer Str, 3) – Андрей Белый.
По Bundesallee, 207, с 1922 по 1923 г. жил Виктор Шкловский, а в пансионе Фазанен-Эк по Fasanenstr 41 – Борис Пастернак (с августа 1922 по февраль 1923 г.).
В пансионе Крампе (Viktoria-Luise-Platz, 9) жили Андрей Белый и Владислав Ходасевич.
В пансионе Pragerplatz (Pragerplatz, 9) снимали комнаты Илья Эренбург, Марина Цветаева и Алексей Толстой, а в маленьком курортном пригороде Берлина Bad Saarow в эти же годы жили Владислав Ходасевич и Максим Горький.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?