Читать книгу "Ратник княгини Ольги"

Глава V
Обмен угрозами

Ночь в Киеве прошла неспокойно. Несмотря на дождь, моросящий без перерыва, было много пьяных и буйных. Какой-то злоумышленник попытался поджечь ограду детинца: его так и не поймали, а пламя, перекинувшееся ветром на крышу, едва не спалило дотла княжеский амбар. Горшечники разодрались с кожевниками, были покалеченные. Одну девку взяли силком на Подоле, а потом утопили, чтобы не указала на виновных.

Ольга почти не спала, надеясь, что Игорь даст о себе знать хотя бы словечком или слабым дуновением. Для того чтобы облегчить ему переход из тьмы в свет, волхвы в капищах жгли большие яркие костры, резали скотину и бросали мясо в огонь. Ветер носил по Киеву тревожный запах гари, порождал слухи о том, что княгиня повелела принести в жертву невинных отроков и дев. Еще болтали, что Перун поджег молнией священный дуб на Щекавице1616
  Щекавица – гора в Киеве над Подолом.


[Закрыть], но и это тоже были враки.

Весточки от мужа Ольга так и не дождалась. То ли гневался он на нее за что-то, то ли нынешние волхвы разучились творить чудеса. Она и прежде держала их на отдалении, считая людьми хитрыми, жадными и лживыми, а теперь окончательно разуверилась. Если бы богам понадобилось сообщить свою волю Ольге, зачем бы они стали делать это через волхвов? Разве нельзя обратиться к ней напрямую?

Своими сомнениями, посещавшими ее уже достаточно давно, Ольга не делилась ни с кем. Народ волхвам верил безоговорочно, так что ссориться с ними было опасно. Объявят неугодной богам, что тогда? Нет, лучше догадки при себе держать. Особенно теперь, когда престол под Ольгой опасно шаток.

Утром к ней забежал Святослав, похвастался деревянным витязем, вырезанным дядькой Ясмудом, выпросил на завтрак медовый калач с маком и побежал нового витязя клянчить. Потом она приняла нескольких бояр, пришедших с большими и малыми делами. Под конец объявили, что к Ольге на прием просится Свенхильд.

Поколебавшись, она распорядилась направить его в светлую горницу под крышей, где обычно по утрам Игорь с соратниками сиживал. Свенхильд почти всегда присутствовал на этих советах. Но теперь Ольге было неприятно видеть его здесь. Она больше не доверяла воеводе. Вчера он хотел заткнуть рот Ясмуду, чтобы не всплыла неприглядная правда о нем самом. За меч в присутствии Ольги хватался. Осмелел Свенхильд после смерти Игоря, обнаглел. С чем явился сегодня? О чем просить станет? Или требовать?

Придерживая восковыми пальцами черную накидку на груди, Ольга поднялась по резным ступеням наверх. Платок не стала вокруг головы наматывать, а свободно распустила под княжеской шапкой, отделанной золотом и драгоценными каменьями. Не просто вдова великого князя Игоря, а его преемница. Сумеет подчинить себе воевод, все войско перед ней склонится. А какая власть без войска?

– Здравствуй, княгиня, – промолвил Свенхильд, слегка склонив голову при ее появлении.

– И ты тоже здравствуй, – сказала она, отметив про себя отсутствие в его поведении прежней почтительности.

Заняла место Игоря во главе дубового стола, гостю сесть не предложила. Холодно посмотрела на него ясными глазами, казавшимися особенно светлыми на фоне мрачного одеяния. Гридни ее сегодня не охраняли, поскольку в жилой терем с оружием вход запрещен. Ну а как плохо обыскали воеводу? Или подмигнул он стражникам, обещая вознаградить за рассеянность?

– С чем пришел, Свенхильд? – спросила Ольга. – Только не говори, что с дурными вестями. Мне одной хватит.

– Говорят, что беда не ходит одна, – произнес он, без спросу усаживаясь напротив. – Но ты не бойся, княгиня. Не огорчу тебя.

– Мне бояться некого, – отрезала она. – А огорчить я и сама любого могу.

– Вот! – Свенхильд по обыкновению поднял палец. – Уважаю тебя за характер, княгиня. Люба ты мне. Хочу предложение тебе сделать.

– И как только глаза твои от стыда не лопнут! – гневно воскликнула Ольга. – След Игоря еще не простыл, а ты уже с предложением.

Он тихо засмеялся, отчего лицо его не сделалось веселее.

– Ты неправильно истолковала мои слова, княгиня, – сказал он, двигая рыжей бородой. – Не о женитьбе говорю с тобой.

– Тогда о чем? – смутилась Ольга.

– О сыне твоем, – произнес Свенхильд со значением.

Обе его руки легли на стол так, что одна накрывала другую. Он сидел напротив, молчал и наблюдал за ней с любопытством.

– Что тебе до Святослава? – спросила Ольга, надеясь, что только она услыхала, как дрогнул ее голос.

– Он скоро вырастет, – заговорил Свенхильд, похлопывая по столу сложенными ладонями. – Малец и теперь не по годам умен, а через пять лет совсем взрослый станет. Давай его на престол посадим.

– Как это?

– Очень просто. Ты будешь заниматься делами женскими, а Святослав – мужскими. Сделаем его князем. Ничего, что мал пока. Я рядом буду, всегда подскажу, что делать, как правильно поступить.

– А-а! – протянула Ольга. – Вот, значит, каков твой замысел.

– Соглашайся, – с нажимом произнес Свенхильд, не потрудившись назвать ее княгиней. – Тогда и он невредим останется, и с тобой ничего плохого не случится. Вокруг ведь враги, и они не дремлют. Ударят исподтишка, как уклонишься? А уж я о вас позабочусь. – Не отрывая рук от стола, он подался вперед и понизил голос: – Ясмуда прогонишь прочь, дядькой меня назначишь. Таким образом и род свой убережешь, и княжество. Доверься мне, Ольга. Мне много не надо. Побуду дядькой при Святославе, пока не возмужает, и сам уйду.

– Так сладко растекаешься, что меду не надо.

– Не нравится? Я и по-другому могу.

– Вот как ты заговорил, – протянула Ольга, медленно качая головой. – Угрожаешь, воевода? А если я тебе угрожать стану?

Свенхильд откинулся на спинку кресла, сплел руки на груди.

– Я бы испугался, если бы один был, – сказал он. – Да только нет у тебя больше силы, вдовушка. Все воеводы со мной согласны. Не посадишь Святослава на престол по своей воле, так мы тебя заставим.

– Бить княгиню станете? – спросила Ольга, поднимаясь над столом и упираясь в него тонкими пальцами. – Терзать? В темнице голодом морить?

– Зачем же, – усмехнулся Свенхильд. – Мы же не звери, не иноземцы пришлые. Свои люди. По-свойски и разберемся.

– Это как же?

– Если выйду из терема не солоно хлебавши, то стоит мне только свистнуть, как вечевой колокол зазвенит, народ созывая. Соберутся люди на площади, послушают нас и рассудят, кто им защиту даст, а кто погибель.

– Ты не посмеешь.

Ольга не услышала своего голоса. Она просто знала, что произнесла эти слова, потому что до Свенхильда они дошли.

– Так решил военный совет, княгиня. Мы теперь сила. Не противься – не сломаем. У тебя сын. О нем думай.

– А про Русь кто подумает? Про Киев?

– Это уже не твоя забота.

– Так, значит? – Ольга обошла стол, остановившись в двух шагах от воеводы. – Что ж, будь по-твоему.

Он просиял так, что рыжие волосы его стали похожи на пламя.

– Согласна?

– На суд народный согласна, – уточнила она. – Созывайте вече. Выйдем вместе и спросим людей. Как скажут, так и будет.

Свенхильд пожал плечами и неспешно встал, с грохотом отодвинув тяжелое кресло.

– Твой выбор, – сказал он, возвышаясь над Ольгой. – Но, прежде чем решишь окончательно, хочу предупредить. Народ нынче напуган и опечален, а потому зол. Всяко может быть. Потом не жалуйся.

– Ты тоже, Свенхильд, – отчеканила Ольга, внутренне поражаясь своей решимости и отваге. – Такое не прощается.

Некоторое время он смотрел в ее серые глаза, потом круто повернулся и вышел из горницы. Было слышно, как он спускается по лестнице, грузно топая по ступеням.

Ольга перешла на крытую галерею, опоясывающую двор поверху. Она увидела, как Свенхильд пересекает двор, надевая на ходу пояс с мечом. Дружинник подвел к нему коня такой же рыжей масти, но с белыми гривой и хвостом.

Дворня наблюдала за ними, разбившись на кучки. Ольга с неприятным удивлением заметила, что кузнец совсем пьян и держится на ногах лишь потому, что опирается на плечо подмастерья.

Не дожидаясь, пока привратники разведут створы ворот пошире, Свенхильд ударил коня каблуками и поскакал со двора. Трое дружинников в развевающихся плащах последовали за ним. Снаружи послышался троекратный посвист, поднявший птиц с крыш и деревьев.

Ольга взялась холодной рукой за сердце. До этого мига она надеялась, что воевода просто берет ее на испуг. Или, может быть, он свистнул просто так, для острастки? Но в душе Ольга понимала, что Свенхильд не шутит. Теперь, когда Игоря не стало, княжеская дружина в полторы тысячи копий подчинялась ему одному. Остальные воеводы – Мстислав, Ярополк и Бердан – могли вместе собрать еще столько же, тогда как княжеский двор охранялся сотней гридней. Нечего и думать отсидеться в тереме, если начнется смута. Разнесут по камню, рассыплют по округе, вот и весь сказ. Был терем – и нету.

Существовал единственный способ взять верх над воеводами: склонить киян на свою сторону. Лишившись поддержки народа, они не смогут ни ополчение собрать, ни прокормить своих дружинников без применения силы. А начнут разбойничать на своей земле, так будет большая смута, в которой не заинтересован ни Свенхильд, ни его сторонники.

Ольга потерла пальцами виски. На площади уже били в набат, созывая вече. Если воеводам удастся склонить людей на свою сторону, то ее правлению конец. Святослава признают князем только для виду, чтобы издавать указы от его имени. Потом его бесшумно уберут, как это бывало с другими малолетними наследниками. Утопят, отравят, удушат во сне – конец один. А сначала избавятся от Ольги, чтобы не мешала.

Неужели выхода нет?

В немой надежде Ольга подняла взгляд. Небо молчало. Только галки носились над деревьями, скрипуче вторя набату.

Глава VI
Одна как перст

Со всех концов Киева народ стягивался на Вечевую площадь. Она находилась напротив гридницы и терема княгини Ольги, так что она могла видеть, как людские потоки стекаются к воротам. Но не знала княгиня, что по распоряжению воевод уже выкачены и открыты бочонки с пьяной березовицей и забродившей сытой. Питье раздавалось бесплатно. Черпальщики работали без устали, потому что желающих было хоть отбавляй.

Кто не мог дождаться, пока до него дойдет ковш или кружка, подставлял пригоршни, приговаривая:

– Лей, не жалей!

– Пей, да дело разумей, – покрикивали черпальщики в лад. – Не задерживай других и сам не медли. Слышишь? Скоро начинается вече.

Находилось немало охотников, которые возвращались к бочонкам и по второму, и по третьему, и по четвертому разу. Пьяных становилось все больше. Кто не свалился, тот шел дальше, раздуваясь от хмельной удали. Там и сям махали кулаками, а то и кольями. Бабы, визжа, разнимали мужиков и растаскивали в стороны. Босоногие детишки добавляли шума и сумятицы. Хотя им строго-настрого воспрещалось появляться на площади, они заняли все подступы, клянча подачки, наблюдая за потасовками, подворовывая по пустякам, в общем, находясь в самой гуще событий.

Колокол был подвешен на двух столбах посреди площади, вымощенной гладкими валунами. Двое набатчиков, сменяя друг друга, раскачивали било за витую веревку, сохраняя частый тревожный ритм, заставляющий людей ускорять шаг. От них валил пар. Один из бахвальства сбросил зипун и рубаху, и его спина блестела от пота.

Когда люди только начинали сходиться на Подол, под их ногами еще звенел утренний ледок, но вскоре намесили столько грязи, что, входя на мощеную площадь, люди начинали тереть подошвы о камни, чтобы очистить обувь. В результате булыжники покрылись слякотью. Пьянчуги и растяпы оскальзывались и падали там и сям, вызывая взрывы хохота.

Редко когда можно было увидеть столько народу, собравшегося в одном месте, в один час. Глядя на это зрелище, каждый дружинник, каждый воевода, боярин и сама княгиня понимали, что невозможно удержать такую силищу в подчинении, не считаясь с ней. Стоит забыться, перегнуть палку или перетянуть поводья, и власть над этой шумной, бурлящей, неспокойной массой закончится.

Люди, собравшиеся вместе, тоже сознавали свою мощь и испытывали непривычную лихость, побуждающую держаться свободно, задорно, с некоторым вызовом. Бросая взгляды в сторону горделивых теремов на взгорках, они словно бы говорили: ну что, поглядим сегодня, кто из нас важнее, кто главнее? Даже последний нищий или пропойца ощущал свою особенность. В кои-то веки с его мнением и с его голосом придется считаться тем, кто засел в богатых хоромах за высокими оградами.

Это была не та толпа, что мирно гудит и снует на ярмарках и во время праздничных сборищ. Нет, та, что собралась на Вечевой площади, состояла из тех же людей, да только вели они себя иначе и чувствовали тоже не так, как обычно.

Общую напряженность усиливали посланники воевод, шныряющие туда-сюда и нашептывающие, что, дескать, княгиня Ольга была хороша при живом князе, а теперь от нее проку мало, потому как она баба и не сможет дать врагам укорот.

– Сами посудите, – говорили в толпе, – зачем нам баба на престоле? Позор, да и только. Над нами все потешаться станут.

– А кто же, как не она? – спрашивали кияне.

– Так сынок ее малолетний. Пока Святослав не вырастет, будет уму-разуму у старших учиться, как положено. А повзрослеет – сам править начнет. Так у всех чужеземцев заведено, которые к закату от нас.

– Разве ж они нам указ, чужеземцы?

– А как же! Они поумней нас будут. Сами посудите. У них города каменные, не чета нашим, деревянным, которые горят, как поленницы сухие. Дороги не грязные, а камнями мощенные. Через реки мосты каменные наведены – не шатаются, не раскатываются под колесами. Мастеровым золотом жарким платят, а не медью тусклой. У земледельцев круглый год мясо и масло на столе. А черного хлеба на Западе и не видели, там только белый едят.

– Ага, скажешь! Прямо молочные реки там текут! С молочными, глядь, берегами.

– Не веришь? Так сбегай посмотри.

– Га-га-га! Хо-хо-хо!

– Эк ущучил!

– Язык, что твое било, подвешен.

– Эй, умник! Значит, говоришь, за младшенького голосовать следует?

– Верно рассуждаешь. Детская душа добрая, мягкая. Глядишь, будет трудовому люду от мальца послабление. Не станет с нас Святослав три шкуры драть.

– Я, пожалуй, за него слово отдам.

– И я… И я… И я, братцы.

И вот уже многие сотни народа доносили до окружающих мысль о низложении княгини Ольги, свято веря, что сами так надумали, а не приняли решение по подсказке. И наливались люди той веселой злостью, которая всегда овладевает ими, когда появляется возможность унизить тех, кто поднялся выше, имеет больше, умеет лучше. Припоминались разные обиды, большие и малые, в душе поднималась муть, хотелось дать выход недобрым чувствам.

Толпа набухала, набирала силу. Сдавленная со всех сторон высокими оградами и толстыми воротами на кованых петлях, она ворочалась подобно огромному зверю, посаженному в тесную клетку. Нарастающая мощь рвалась наружу.

Кипящий водоворот людских голов прихлынул к помосту, срубленному из толстых дубовых бревен. Чтобы освободить проходы, конные дружинники наседали на передние ряды, вынуждая их пятиться, отодвигая напирающих сзади. За всадниками двигались цепи пеших воинов, выставивших перед собой щиты и тупые концы пик.

Постепенно удалось освободить пространство, достаточное, чтобы знать могла приблизиться к помосту и взойти на него. Но из-за этого усилилось общее столпотворение на площади. Застигнутые врасплох купцы и ремесленники, как могли, оберегали свой товар, действуя сперва уговорами, а потом и дубьем. Они обосновались на площади с самого раннего утра, не подозревая, что вместо базарного дня будет объявлено всенародное вече. Теперь многие возы были перевернуты, из разорванных мешков сыпалось зерно, под ногами хрустели глиняные черепки, над головами, истошно крича, взлетала вырвавшаяся на свободу птица. Деревянные ряды трещали и рушились.

– Не трожь, прибью! – вопила какая-то баба, взобравшись на кадку и размахивая топором.

Ее стащили за подол, она пропала из виду, как щепка в бурлящей воде. Другого защитника добра сбили с ног вывернутым из земли камнем. Особенно старались устроить беспорядки охотники до чужого добра и любители безнаказанно потискать чужих жен и девок. Дай им волю, они бы всех заразили своим бесшабашным азартом. Но на помосте уже появился Свенхильд. Он вскинул правую руку и провозгласил:

– Народ! Слушай сюда! Начинаем вече наше славное.

На красное место он вышел, как и положено, в красном же плаще, расшитом жемчугами и золотыми нитями заморскими. Шапку соболью с парчовым верхом не снял, зато все мужики разом оголили головы, следуя стародавнему обычаю: гляди, воевода, не скрываем от тебя ни дум своих, ни глаз.

– Грамоту принимать будем, – объявил Свенхильд. – Дело важное, кияне. На ваш суд выносится. Как порешите, так и сделаем.

Он намеренно кричал во всю силу, чтобы поскорее сорвать связки, потому что давно знал, что хриплый голос доходит до народа лучше, будь то хоть воины, хоть мирные люди. Вторая хитрость заключалась в том, что Свенхильд приказал дружинникам как бы ненароком придерживать шествие других воевод и самой княгини, дабы очутиться на помосте первым. Это придавало ему старшинство в глазах собравшихся. Кто раньше начал и кричит громче, тот и главный.

Мстислав, Бердан и Ярополк, раскусившие замысел соратника, пустили в ход плети, торопясь тоже возвыситься над толпой. Дружинники неохотно давали дорогу, расступаясь сами и раздвигая людей пиками, взятыми поперек. Гридни Ольги прорывались с другой стороны, увязая в людских заторах. Бояре и волхвы, сопровождавшие княгиню, сердились и лаялись меж собою.

Тем временем Свенхильд, пользуясь своим преимуществом, продолжал хрипло выкрикивать короткие, рубленые фразы, подчиняя толпу себе. Он велел унять буянов и навести порядок, чтобы никто и ничто не мешал киянам выразить свою волю. Он призывал всех проявить мудрость и дальновидность. А под конец короткой речи, когда на помост вышла Ольга, он указал на нее обеими руками и закричал:

– Славьте вдову нашего славного князя Игоря! Славьте мать нашего князя нового Святослава! Ольга сама пожаловала к вам, чтобы узнать, признаете ли вы власть ее сына.

Толпа разразилась приветственными возгласами, слившимися в единый громогласный рев. Облако выдохнутого пара поднялось над площадью. Кияне били в озябшие ладони, топали ногами, выражали одобрение посвистом и голосами.

– Торопишься, воевода, – процедила Ольга, занимая место рядом со Свенхильдом и заступая вперед.

– Княгиня слово имеет! – крикнул он, усмехаясь в отсыревшую рыжую бороду.

– Говори, княгиня! – понеслось отовсюду. – Говори, Ольга!

Ее голос не сразу набрал нужную звонкость, поэтому мало кто услышал вступление про беду, постигшую Игоря и его дружину, про грядущее отмщение и необходимость сплотиться. Разобрали речь разве что волхвы, бояре да посадники, сгрудившиеся за спиной Ольги, но сейчас от них мало что зависело. К тому же, не имея опыта Свенхильда, она допустила ошибку, путаясь в собственном многословии. Толпе хотелось слышать фразы короткие и ясные, чтобы отзываться на них криками одобрения и ликования.

Люди поверили, что Ольга выдвигает малолетнего княжича на правление, и готовы были поддержать ее. Ее слова влетали в тысячи ушей и вылетали оттуда, почти не затрагивая сознания. Она понимала это и готова была расплакаться от бессилия.

Дождавшись, пока Ольгин голос задрожит и сорвется, Свенхильд опять выступил вперед и взмахнул алым плащом, завладевая всеобщим вниманием.

– Люди знатные и простые! – яростно захрипел он. – Купцы и мастеровые, мужи и жены, старцы и юноши! К вам обращаемся мы! К тебе, великий Киев! К тебе, сердце земли русской! Твоего слова ждем.

Воздетый кулак Свенхильда опустился и прижался к груди, а сам он склонился в таком низком поклоне, что вынужден был свободной рукой придержать золоченую шапку, чтобы не свалилась с головы.

Толпа рявкнула в единодушном порыве, готовая одобрить все, о чем ее попросят, благодарная за выказываемую ей честь. Оставалось только назвать имя Святослава и получить добро на его княжение, и Свенхильд был готов сделать это, но тут вперед полезли остальные, поскольку им тоже хотелось покрасоваться перед народом. Сцепились два боярина, выясняя, за кем первенство. Заорали, перебивая друг друга, воеводы. Что-то неразборчивое и жалкое прокричала Ольга.

Видя такой разброд среди знати, простой народ и сам разошелся, уже не обращая внимания на происходящее на помосте. Вопросы государственной важности отошли на задний план, отступив перед свежими обидами и просто желанием обсудить что-нибудь свое, близкое, насущное и простое. Казалось, все заговорили разом, галдя и перебивая друг друга.

Толпа задвигалась, качаясь то в одну сторону, то в другую. Там и сям образовывались свои водовороты и всплески, нарушающие поверхность, состоящую из человеческих голов, покрытых и нет, в шапках и платках, темных и светлых, молодых и старых. Открылись сотни и тысячи ртов, дышащих чем попало, скалящих зубы здоровые и порченые, ровные и кривые. Пришли в движение руки, машущие, грозящие кулаками, показывающие кукиши или делающие разнообразные жесты, подкрепляющие сказанное.

Уже никто никого толком не слушал и не слышал, как бывает за пиршественным столом, где пьют без меры. И схватились пьяные, и сшиблись грудями вздорные бабы, и опять потянули добро у зазевавшихся купцов, и вот уже ткнули кого-то исподтишка ножом под ребра, и упал бедолага в грязь, а неразбериха на помосте и вокруг него продолжалась.

– Быть смуте, – изрек седобородый старик, наблюдая за столпотворением слезящимися глазами.

Его услышали, и слова его понеслись над площадью.

Быть смуте! Быть смуте… быть… быть…