Читать книгу "Русская гейша. Секреты обольщения"

Но после лекций Сайюри меня уже сложно было удивить.

– Таня, ты согласилась бы позировать обнаженной? – поинтересовался господин Оониси.

Я молча кивнула и увидела, как в его глазах появился фанатичный блеск. Он взял фотоаппарат с длинным и большим объективом и сделал несколько снимков.

– Такое лицо должно быть очень фотогенично, – бормотал он, меняя ракурс и вновь снимая.

– Ну, все! – вздохнул господин Кобаяси. – Понесло! Сейчас его не остановишь.

Господин Оониси спокойно скинул кимоно прямо на пол и, оставшись в одних джинсах, вновь уцепился за фотоаппарат.

– Отец моего садовника уже несколько раз позировал мне, – бормотал господин Оониси, продолжая фотографировать. – Ему больше девяноста. Надо бы его пригласить.

Он отошел от меня и кинулся к телефону в конце помещения. Через полчаса явился низенький старый японец с прилизанными седыми волосами, похожими на длинный серый мох, и с готовностью уставился на господина Оониси. Тот объяснил, что от него требуется. Старик невозмутимо разделся догола и опустился на невысокий подиум, застеленный яркими циновками.

Съемки длились больше четырех часов. Когда мы распрощались с господином Оониси, я чувствовала сильную усталость. Причем не столько физическую, сколько какое-то внутреннее опустошение. Словно из меня все соки высосали. Мелькнула мысль, что смысл «Замка спящих красавиц» возможно намного глубже, чем просто желание стариков спрятать свой стыд из-за того, что они спят с молодыми красавицами. Так мне объяснил суть этого произведения господин Кобаяси.

«Они просто подсасываются к молодой энергетике, как самые настоящие вампиры, только и всего, – решила я. – И этим, без сомнения, продлевают себе жизнь».

– Ты что-то побледнела, Танюша, – заботливо заметил господин Кобаяси, когда мы зашли в кафе перекусить.

– Устала, – тихо ответила я.

– А я хотел сводить тебя в Рёандзи.

– А что это? – равнодушно спросила я, поедая вкусные горячие пирожки со сладкой бобовой начинкой.

– Храм Покоящегося Дракона, – сказал господин Кобаяси. – Именно в этом монастыре находится знаменитый сухой сад.

– Сухой? – переспросила я, отпивая чай.

– Сад камней, – пояснил он. – Но если тебе неинтересно, то можем не посещать.

– Почему же? Если это такой знаменитый сад! Но, к моему стыду, я ничего про него не слышала, – ответила я.

Мы вышли из кафе и направились в сторону видневшихся в конце улицы пологих зеленых холмов. Довольно скоро мы оказались у входа в монастырь. Господин Кобаяси купил входные билеты, к которым прилагались какие-то листочки. Один из них он подал мне.

– Основные постулаты дзен, – коротко сказал он. – Их предлагают всем приходящим в этот храм. Может, тебе интересно?

Я взяла листочек и погрузилась в чтение. Вот что на нем было написано:

«Дзен – это религия без бога и Будды.

Дзен – это религия, в которой нет особого объекта поклонения.

Дзен – это религия, исповедуя которую человек обращен сам к себе.

Дзен – это религия глубокого познания собственной сущности.

Дзен – это религия, которая ищет путь к просветлению, а именно «путь к собственному сердцу».

Дзен – это религия, в которой главное – «ничто», состояние «не-я» и бесстрастная созерцательность.

Дзен – это религия, исповедуя которую говорят: «Я знаю лишь необходимое».

Дзен – это религия, исповедуя которую считают: «Любое место – не что иное, как страна Лотоса, любой человек может стать Буддой».

Дзен – это религия, в которой стать кем-то – это значит перестать им быть. Умереть – значит перестать быть тем, кем был.

Основа дзена – в отказе от жизни.

Смерть в дзене – это переход в другую форму существования».

Мы отправились на территорию монастыря. Рёандзи был окружен большим садом. Меня удивил его неухоженный вид. Но в этих диких зарослях была своя прелесть. Возле храма тускло блестел пруд Кёёти, заросший лотосами. Мы пошли мимо него по мощенной каменными плитами дорожке. И скоро оказались возле лестницы, которая привела нас к жилищу настоятеля. Я увидела, что посетители снимают обувь, и тоже скинула свои босоножки, с удовольствием ощутив босыми ступнями шершавую прохладу камней. Я подождала, пока господин Кобаяси снимет туфли. Потом мы вышли на опоясывающую здание веранду. Я оперлась на деревянные перила. Передо мной расстилалось небольшое пространство, ограниченное невысокой светлой стеной с какими-то разводами, напомнившими мне дождевые подтеки. Строгий прямоугольник, очерченный этой стеной, был засыпан мелкой беловатой галькой, разровненной какой-то машиной. Я почему-то подумала, что так разравнивают землю на пограничной полосе. Видела в каком-то фильме такие же ровные рядочки. Здесь рядочки шли вдоль всего прямоугольника. Его меньшие края оканчивались узкими поперечными полосами.

С нашей стороны, то есть со стороны зрителя, прямоугольник был отделен узкой глубокой канавкой, засыпанной более крупной голубовато-серой галькой, напоминающей обычную щебенку. По поверхности прямоугольника расположились группы камней разного размера и формы. Самый большой был где-то в половину моего роста. Эти группы были обсыпаны по светлой гальке более темной землей или песком. С моего места было плохо понятно. И эти более темные округлые участки, в свою очередь, обводились узкими кругами разровненной гальки, словно эти камни упали в воду, и по ней пошли круги и так и застыли навечно.

Я непонимающе смотрела на эту картину. Господин Кобаяси молча стоял рядом.

– Это и есть тот самый сад камней, – тихо проговорил он после очень долгой паузы.

Я тщетно пыталась понять смысл этой композиции, но, кроме группы обычных на вид булыжников, торчащих из обычной гальки, так ничего и не увидела. Мне было стыдно сознаться в этом господину Кобаяси, и я молчала. Он оторвался от созерцания сада и повернулся ко мне.

– Эти камни расположены в строгой гармонии группами по семь, пять и три, – тихо сказал он. – Но сад выстроен так, что сразу из одной точки их все увидеть невозможно.

«Все равно не пойму, в чем тут уникальность», – подумала я, не ответив.

– И каждый видит здесь что-то свое, – добавил господин Кобаяси.

– А что видите вы? – решила я задать вопрос.

– Образы бодхисатв, возвышающихся над бренным миром, – еле слышно ответил он.

Когда мы покинули Рёандзи, я робко спросила о кварталах гейш.

– Ой, Таня, извини! – спохватился господин Кобаяси. – Конечно, нужно было вести тебя в Гион, а не сюда.

– Гион? – спросила я.

– Да, это самый известный квартал гейш.

Он тут же, не успела я ничего сказать, остановил такси.

Мы высадились на узкой улочке с очень древними на вид деревянными домами. Большие каменные фонари причудливой формы возвышались на мостовой и тускло мерцали желтоватым неровным светом. Мы пошли вдоль Ханами-дори, поглядывая по сторонам.

– Знаешь, насколько я слышал, доступ в хорошие заведения открыт только по рекомендации, – сказал господин Кобаяси. – И так просто мы не сможем зайти в престижные дома и пообщаться с гейшами. Нужно было поговорить об этом с Ооноси. Как-то я не подумал!

– О! Я ни в коей мере не хочу вас затруднять, – тут же сказала я. – Мне интересно просто здесь побывать.

Но в душе я почувствовала разочарование. Оказаться на малой родине гейш и не увидеть ни одну из них. Мы проходили в этот момент мимо невысокого двухэтажного беленого здания с изогнутой, словно у пагоды, крышей. Возле него был устроен небольшой квадратный пруд, отсеченный от мостовой каменным, довольно высоким парапетом. Вода подходила прямо к стене. В ее спокойной глади, словно в зеркале, отражались освещенные окна за темными деревянными решетками и пышные зеленые шапки склонившихся к воде вишен. Из дома вышла женщина в малиновом кимоно и неторопливо отправилась по улице, постукивая деревянными сандалиями. Я с любопытством оглядела ее. Но она выглядела как обычная японка в традиционном наряде. Господин Кобаяси окликнул ее, и она повернула к нам невозмутимое лицо и поклонилась. Он что-то спросил. Она улыбнулась и ответила довольно пространно. Потом поклонилась еще раз и пошла дальше.

– Она сказала, – проговорил господин Кобаяси, повернувшись ко мне, – что гейш можно увидеть в театре «Гион Корнер», но это театр насквозь коммерческий. Там специально для туристов составлена смесь из танцев, кукольного бунраку и даже чайной церемонии. А если мы хотим увидеть по-настоящему классические танцы гейш, то нам нужно приехать весной на ежегодный фестиваль. Ученицы майко в это время дают представление в театре «Гион кобу кабурандзё». Оно называется «Мияко одори», то есть «танец вишни».

– Жаль, – сухо сказала я.

– Хочешь, мы отправимся в какой-нибудь ночной клуб? Здесь их полно, – предложил он.

– Нет, – тут же ответила я, вспомнив наше недавнее похождение по злачным заведениям Токио. – Я устала и хочу поехать обратно.

Поздно вечером мы вернулись в Токио на этом же поезде-пуле. Я поблагодарила господина Кобаяси за чудесный день и распрощалась с ним, нежно поцеловав в щеку. Когда зашла в квартиру, сразу отправилась в душ. Потом легла на футон и с наслаждением вытянулась на спине. Закрыв глаза, я сразу почему-то увидела камни сада Рёандзи, возвышающиеся над белой галькой. И они разительно напомнили мне скалистый пейзаж одного из пляжей в Геленджике, куда я однажды ездила с родителями, когда еще училась в школе. Я улыбнулась нахлынувшим приятным воспоминаниям и провалилась в глубокий сон.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

«Гейши считаются последними хранительницами традиционной японской женской культуры. Только они во всей стране умеют правильно носить кимоно и белить лицо, только они сохраняют в неприкосновенности древние танцы и веселые песни. Это и поддерживает гейш на плаву, поскольку традиции и их хранителей в Японии всегда уважают и почитают.

Для правильной грациозной походки в кимоно женщина должна как бы скользить одной ногой впереди другой, делая небольшие шажки, подгибать при ходьбе пальцы ног и немного сгибать колени, как бы чуть косолапить, чуть-чуть опустить плечи и помахивать руками, не отрывая их от тела. Правильно ходить по-японски можно, только освоив гэта – деревянные сандалии.

Само кимоно диктует каноны красоты: оно подчеркивает одни стороны фигуры (затылок и шею, лодыжки, бедра) и маскирует другие (талию, ноги и грудь). Современное платье, наоборот, всячески подчеркивает то, что кимоно скрывает. Кимоно идеально подходит для типичной фигуры японки с ее низкой талией, длинным бедром и короткими икрами. Сейчас эти каноны безнадежно устарели.

В эпоху Хэйан носили от обычных двух (нижнего дзюбан и собственно кимоно) до 12 кимоно без подкладки, надетых друг на друга. Оби – кушак, которым закрепляется кимоно на теле, был незаметен, в виде узеньких тесемок. В эпоху Камакура «двенадцатиэтажные» кимоно заменили одним, реже двумя или тремя, которые закреплялись простым и неброским кушаком на бедрах. В эпоху Эдо пояс-оби подвергся серьезнейшим изменениям и постепенно стал центральным элементом наряда. Завязывали его по-разному (в том числе куртизанки – впереди), был он разной ширины, а на рубеже XVIII и XIX столетий мягкие тканые кушаки уступили место жестким, коврового типа, очень широким, привычным для сегодняшнего дня.

Сейчас женщина не может изменить ширину оби ни на йоту. Все, что ей позволено сделать, – это чуточку поднять или опустить его, что, впрочем, существенно меняет весь облик. Девушки носят оби повыше, закрывая грудь. Гейши – как можно ниже, что придает облику особую чувственность. Оби-агэ – шарф под оби, который чуть виднеется из-под него, как и белье из-под ворота блузы, завязывается гейшами особенным образом.

Кимоно фурисодэ (болтающийся рукав) носят девушки, невесты, ученицы гейш. Конец рукава при опущенных руках достигает щиколоток. Это самое торжественное кимоно. Женщины носят томэсодэ (косодэ), рукав которого чуть ниже бедра. С сентября по апрель носят кимоно на подкладке (авазэ), в мае – июне без подкладки (хитоэ), в июле – августе легкие ажурные ро. Узоры, рисунки, их расположение, цвет носят свое значение, особенно сезонное, – все это настоящий язык кимоно. Сейчас кимоно стоит в среднем тысячу долларов, являясь самой дорогой одеждой в мире.

В XIX веке в Токио было 8 общин гейш, самым модным был ханамати Янагибаси (Ивовый мост). В период Мэйдзи вперед вышел совсем новый ханамати Симбаси, поскольку именно ему покровительствовали лидеры правящего режима. Сейчас в лидерах Акасака, которым пользуются, естественно, за казенный счет, лидеры «вечно» правящей Либерально-демократической партии.

В Киото (да и во всей Японии) самый известный квартал гейш – Гион («город цветов»), где гейши живут уже более двухсот лет. Традиционные двухэтажные дома с четкой геометрией наружных решеток сегодня, в отличие от прежних времен, выглядят загадочно скрытными. Раньше этот квартал наряду с гейшами населяло множество мастеров художественных ремесел, которые обслуживали их. Они создавали кимоно, украшения, обувь, различные аксессуары, музыкальные инструменты, веера, предметы быта. Потомки некоторых из них продолжают здесь жить и работать для гейш, усиливая тем самым атмосферу заповедности этого района.

Гейши Киото – самые известные в стране. Их можно увидеть на разных празднествах – они проводят чайные церемонии, дают небольшие представления и одним своим присутствием привносят аромат старины. Каждый год в мае со всей страны в Киото съезжаются желающие полюбоваться танцами майко. Внешне они выглядят как взрослые гейши – в таких же замечательных кимоно, только концы парчовых поясов оби не завязаны, а распущены сзади. Это красивое зрелище стало одним из фестивалей национальных традиций. В наше время, когда в Японии действует закон об обязательном девятилетнем образовании, майко может перейти в разряд гейш только после окончания второй ступени средней школы, т. е. не ранее 15–16 лет. Из Киото молодые гейши разъезжаются по всей стране

Сегодня высшую ступень в их иерархии занимают таю-сан, своего рода гейши-аристократки. Они ангажированы почти исключительно на официальные правительственные и полуофициальные приемы в чайных домах, на которых японские государственные деятели и бизнесмены решают порой весьма важные политические и экономические вопросы. Вообще гейши высокого ранга появляются на банкете ненадолго и мало общаются с гостями, демонстрируя главным образом свое искусство. Но их «коллеги» попроще весь вечер могут провести, непринужденно общаясь с клиентами, не отказываясь принять от гостя и чашечку саке. И поныне у гейш существуют разные варианты взаимоотношений с мужчинами, среди которых у них могут быть и искренние привязанности, и постоянные покровители, в том числе очень влиятельные, но гейша сегодня может быть и абсолютно свободной, ибо ее заработки позволяют быть независимой. К тому же гейши часто подрабатывают как исполнительницы на радио и телевидении».

Дни до отъезда пролетели мгновенно. Я с грустью в последний раз обошла квартиру, проверяя, все ли в порядке. Потом достала из упаковки статуэтку современной работы, которую купила в одном из магазинчиков Киото, и поставила ее возле телевизора. Она была выполнена из белого фарфора и изображала стоящую девушку. На ее поднятых вверх ладонях сидела огромная бабочка с раскрытыми, раскрашенными золотом крыльями. Я написала на маленькой открытке слова благодарности за приют и оставила ее возле статуэтки.

И вот мы стоим в аэропорту Нарита. Кихару очень обрадовалась мне и всю дорогу до аэропорта прижималась и болтала без умолку, рассказывая о своих впечатлениях и в спешке иногда переходя на японский. Госпожа Кобаяси обрадовалась меньше и даже пожурила, что я так и не нашла времени и не посетила ее дом. Я извинилась и в этот момент увидела быстро идущего к нам Митихиро. Я не смогла сдержать возгласа удивления и отправилась ему навстречу. Он обнял меня и сказал, задыхаясь:

– Как хорошо, что я успел! Я не мог представить, что не попрощаюсь с тобой, моя принцесса.

– Но каким образом ты здесь? – спросила я, смеясь.

– Прилетел на несколько часов. Провожу тебя и снова обратно на Хоккайдо.

– Ты просто с самолета на самолет? – уточнила я.

– Нет, это же международный аэропорт, а я прилетел в Ханэда, аэропорт внутренних рейсов. И уже оттуда приехал сюда, – ответил, улыбаясь, Митихиро.

Я замолчала, внимательно на него глядя. Его глаза были грустными, он не выпускал моей руки, пальцы слегка подрагивали.

– Звони мне, – сказала я. – И приезжай в гости.

– О да! – тихо ответил он. – Дух пиона всегда будет рядом со своей принцессой.

Я увидела в этот момент, как господин Кобаяси машет мне рукой.

– Все, мне пора, – сказала я и крепко его поцеловала.

Митихиро протянул мне небольшой квадратный пакетик и быстро пошел прочь, не оглядываясь. Я увидела, как господин Кобаяси провожает его взглядом.

– Это ваш поклонник? – задала вопрос госпожа Кобаяси, когда я подошла к ним.

– Друг, – кратко ответила я.

В самолете я заглянула в пакет. Там оказалась коробка. Раскрыв ее, я достала керамическую пиалу. Она была самой обычной на вид. Я провела пальцем по шероховатой глазури и удивилась не совсем ровным краям. Сбоку на темно-коричневой поверхности был изображен цветок, напоминающий пион, и я улыбнулась. Господин Кобаяси, сидевший рядом со мной, искоса глянул на пиалу. Потом попросил дать ему.

– Это очень дорогая антикварная вещь, Таня, – серьезно сказал он, внимательно изучив ее. – Ты, видимо, не представляешь, сколько это стоит. Не совсем прилично брать такие подарки даже гейше.

– Да? – удивилась я. – На вид обычная керамическая плошка.

– Это работа гончара шестнадцатого века Раку Тёдзиро. Здесь и клеймо имеется. Я как-то видел ее в каталоге. Твой друг, видимо, очень состоятельный человек.

Я молча убрала пиалу обратно и задумчиво посмотрела в иллюминатор.

– Да, у меня тоже есть сюрприз для тебя, – после паузы сообщил господин Кобаяси.

Я повернулась и увидела, что он протягивает мне плотный конверт.

В нем оказались фотографии. На одной я лежала на спине, обнаженная и расслабленная, словно поникший белый бутон. Мои распущенные волосы ниспадали с подиума темной волной, глаза были закрыты. Одна рука свисала вниз. Но ее линия тоже была плавной, как все линии моего тела. А сзади, словно обломок высохшего дерева, полулежал старик. Холмики моей белой груди с нежно-розовыми сосками четко выделялись на фоне его темного сморщенного тела. Его лицо было повернуто анфас, взгляд полуприкрытых глаз был абсолютно отсутствующим и устремленным вдаль. Казалось, что он смотрит куда-то за пределы красоты, лежащей возле него, всей этой картины и даже – бытия. На другой фотографии мы были засняты сверху. Наши лежащие на боку, полусогнутые тела были отвернуты друг от друга и соприкасались только ягодицами. И мы казались бабочкой, у которой одно крыло было белым и свежим, а второе – старым и засохшим. На следующих трех снимках я была связана яркими веревками. Мне особо понравилась та, где я сижу на корточках возле огромной напольной вазы. Мое тело переплетено очень сложными разноцветными узорами. И на вазе переплетение ярких цветных линий. Обнаженный господин Кобаяси с лицом, закрытым золотой маской, вынимает из вазы длинную ветку орхидеи с распущенными цветами. И так и кажется, что он хочет переставить цветок из одной вазы в другую – то есть меня.

Я внимательно просмотрела фотографии и попросила передать мою благодарность господину Оониси.

– Понравились? – улыбнулся господин Кобаяси.

– Да, очень красиво, – ответила я. – Это даже не фотографии, а настоящие картины.

– Мне он подарил такой же комплект и сказал, что с удовольствием еще поснимает тебя при случае.

– Только такой случай, я думаю, представится не скоро, – заметила я.

– Кто знает? Оониси ездит по всему миру. Может, заглянет и в Москву.

Мы замолчали. Я вновь посмотрела в иллюминатор. Господин Кобаяси через какое-то время достал книгу и начал читать ее. Я мельком глянула через плечо. Текст был на английском. Господин Кобаяси открыл на странице, где начинался рассказ. Он назывался «Мост снов» неизвестного мне автора Таназаки Дзунитиро[16]16
  Дзунитиро Таназаки (1886–1965) – японский писатель, драматург, философ. В раннем творчестве – эстетизм и склонность к извращенной эротике.


[Закрыть]. Я отвернулась.

– Это рассказ о мальчике, который не мог уснуть, – непонятным тоном сказал господин Кобаяси.

Я повернулась и уткнулась в текст.

«Мать лежала подле меня, не снимая широкого пояса своего кимоно, и моя голова упиралась ей в подбородок. Хотя свет горел, я зарывался лицом между отворотами ее кимоно и погружался во мрак. Мой рот искал ее соски, я играл с ними, как младенец, зажимал их губами, тер их языком. Она разрешала мне без слова упрека; хотя я был уже довольно большим, но в ту пору не торопились с отлучением от груди. Если я тер языком изо всех сил, лизал ее соски и сжимал груди, из них текло молоко. В темноте ее кимоно я видел неясно белизну ее грудей».

Прочитав этот отрывок, я не смогла сдержать усмешки. Японские мужчины спокойно вносят эротику даже в воспоминания маленького мальчика. Хотя, как я знала из лекций по психологии, личность формируется до пяти лет, в том числе закладываются основы будущей сексуальности.

– Мать умирает, и отец женится на другой, точной копии покойницы, – раздался тихий голос господина Кобаяси. – С тех пор облики матери и мачехи перепутываются в сознании мальчика. Воспоминания о настоящей матери безнадежно смешиваются с более поздними впечатлениями о мачехе. Ему было только пять, когда его двадцатидвухлетняя мать умерла, и десять – когда появилась вторая мать.

И я вновь посмотрела на раскрытую страницу.

«В возрасте 12–13 лет я стал спать один, но меня обуревала тоска по материнской груди. «Мама, я хочу спать с тобой», – постоянно умолял я. Распахивая ее кимоно, я сосал ее груди, так и не находя в них молока. И тогда, чтобы в ее грудях появилось молоко, «вторая мать» родила и отдала новорожденного дальним родственникам на усыновление. Сначала мне было трудно добраться до молока, но, пока я сосал, мой язык, казалось, вспоминал былой опыт. Я был выше матери на полголовы, но я наклонялся и зарывался лицом в ее груди, жадно глотая молоко, вырывавшееся наружу. «Мама», – бормотал я инстинктивно голосом балованного ребенка», – прочитала я.

Потом вновь отвернулась и закрыла глаза.

«У нас никогда не переведут подобную книгу, – подумала я. – Хотя все это естественный мир мальчика. А может, неестественный?»

Мысли начали путаться, голова склонилась, веки отяжелели. Когда я проснулась, господин Кобаяси все еще читал. Я глянула в книгу и увидела заключительную фразу рассказа: «Я перешла мост снов…»

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

«Если человек отвечает на вопрос сразу же после того, как вопрос прозвучал, его ум называют «спонтанный ум». Ответ после размышления есть результат выбора одной мысли из нескольких возможных, и поэтому такой ответ не является действием спонтанного ума. Отвечая без промедления, вы пробуждаете в себе спонтанный ум, который дает подлинный ответ на вопрос. Вы причиняете себе неудобство, слишком долго рассуждая над ответом. Спонтанный ум есть ум Будды, тогда как размышление и выбор есть страсть, болезнь и причина страданий.

Можно долго говорить о воде, но уста от этого не увлажнятся. Можно полностью объяснить природу огня, но тело при этом не согреется. Не прикасаясь к подлинной воде и подлинному огню, человек не познает этих вещей. Даже объяснение, основанное на знании книг, не углубит его понимания. Пищу также можно детально описать, но это не утолит голода. Едва ли можно достичь подлинного понимания, опираясь на объяснения других.

Случайностей не бывает. Все закономерно. Тот, кто говорит о случайностях, не понимает подлинного пути небес».

Такуан Сохо