Текст книги "Рядом с тобой"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ryadom-s-toboy-140902.jpg)
Автор книги: Таня Винк
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
У Пети пирог в горле застрял. А Нина выпрямилась и, взлохмаченная, красная, спрашивает, держа в руке баночку:
– Хочешь райского наслаждения?
А сама смотрит не мигая. Петя бросил нервно катать по столу хлебный шарик и согласился…
В разгар любви он поступил в летную школу и приехал на недельку перед занятиями любимую повидать. Что едет – не написал, решил сюрприз сделать. Из автобуса вышел не на станции, а на шоссе. Перешел через мост и по лесной тропинке направился к деревне. Волнуясь, толкнул калитку, взбежал на крыльцо. Дверь распахнулась, и Ниночка, полуодетая, красная и запыхавшаяся, выскочила навстречу.
– Петя? Откуда? – выдохнула она.
Гордо выпятив грудь, он взял под козырек.
– Курсант первого года обучения Одесской военной авиационной школы пилотов прибыл в ваше распоряжение! – Рассмеялся и шагнул к любимой, чтобы обнять.
Она прижалась к двери.
– Погоди, сумасшедший, я оденусь!
– Не надо, ты мне такая больше нравишься, – задыхаясь, сказал он, – пойдем в хату…
– Там не убрано. – Она уперлась рукой ему в грудь.
– Ну и пусть, – напирал Петя.
Она обмякла, обняла, поцеловала…
– Помнишь твой подарок?
– Какой?
– Отрез на платье.
– Да.
– Я уже пошила. Вот сейчас примеряю. Стой тут и жди. – Ее глаза сверкнули озорством.
– Не заставляй долго ждать, а то я возьму твой дом штурмом!
Счастливый, он вышел во двор и сел на скамейку возле отцветавших астр. Скамейка скрипнула. Петя встал и оглядел скамейку – надо подремонтировать. Вдруг забор зашатался, да так, что вот-вот завалится.
– Ах вы, негодники! – крикнул Петя и побежал за хату отгонять ребят, любивших лакомиться бузиной, восседая на заборе.
А чем еще лакомиться в разгар лета?
Но увидел он не детей, а взъерошенного и босого Андрея Кандыбовича с голым торсом и в кальсонах, с трудом протискивавшегося в дырку в заборе. Его одежда и ботинки уже валялись в дорожной пыли.
Петя окаменел. Андрей дернулся и, оставив на гвозде клок от кальсон, вывалился на дорогу.
– Тюфяк! – беззлобно кинул он через плечо остолбеневшему Пете.
Подобрал вещи и ушел в сторону ельника.
Через час Петя трясся в автобусе, а через три уже сидел на железнодорожном вокзале в ожидании поезда. Ругал себя, что к отцу-матери не зашел, но все равно уехал – ему было так тяжело, что жить не хотелось. После зимней сессии приехал домой, а друзья рассказали, что у Нинки новый ухажер. Приехал после летней сессии и встретил ее на базаре. Она к нему бросилась, слезы на глазах, мол, поговорить надо, а говорить уже не о чем – внутри у Пети все выгорело. А потом война.
Он не спрашивал, но Марковна тихонько, когда они остались вдвоем, рассказала, что Нина вышла за хромого Кольку Синяка, старшего брата Сергея, как только немцы пришли. Колька с первого дня оккупации наведался в комендатуру и предложил поставлять в столовую свежую рыбку. Начал с рыбки, а потом лосятину и зайчатину таскал. Оккупанты были довольны и его дом не трогали. Во время войны Нинка родила двух девочек, но они умерли. Сразу после войны Колю посадили за пособничество немцам, и он умер в тюрьме. Говорили, ему помогли умереть. Были у Нинки мужики, задерживались ненадолго, а вот Кандыбович присох. Хоть и женился, а к Нинке бегает. Жена делает вид, что ей все равно.
Марковна потихоньку про всех рассказала – поселок-то маленький, всего десять тысяч населения, и Петю стало отпускать. А до этого долгие годы тоска по родине донимала, и вызвать ее могли самые обычные вещи: подует ветер, а он слышит его завывание в печной трубе родного дома; валит снег, а он видит сугробы во дворе, по которым еще крохой бегал за собакой. Астры в чужом саду, лязг засова на воротах, запах леса и кувшинок в речной заводи – все напоминало о родном доме, все рвало и без того нездоровое сердце, а уж как надоело быть квартирантом, и не передать!
А одна старушка соседка приснилась ему, когда он вздремнул в ожидании «москвича». В детстве Петя воровал у нее яблоки – в ее саду росли самые сладкие. Бабушка детей не гоняла, потому как дочка переехала в другое село к мужу и яблоки все равно никому не нужны, а у нее сил не было собирать, да и зачем? Поросята и кислые съедят. Однажды летом Петя занозил стопу. Стопа опухла, пришлось резать, и Петя остаток лета еле ходил, а уж по заборам и вовсе не лазил. Каково же было его удивление, когда старушка принесла ему целый фартук сладких яблок!
…Во сне она тоже принесла ему яблоки в фартуке. Села на край постели и спрашивает:
– Как же ты теперь есть будешь?
И смотрит на зубы в стакане.
– Да вот этими. – Он показывает на стакан и удивляется тому, что говорит, не шамкая.
И вроде он снова маленький. Старушка протягивает яблоко:
– Понюхай…
Петя вдохнул запах детства, и тоска защемила его сердце. Откусил яблоко – а свои-то зубы на месте!
– Как вернешься, выкорчуй бузину, что возле твоей любимой яблони растет, а то я не успела. – Старушка высыпала яблоки на одеяло и ушла.
Стали искать, где бы дом поставить. Приходит Верочка домой после работы и говорит, что в переулке недалеко от пристани продается хата. Пошли посмотреть – а это хата той самой старушки. Старушка давно умерла, продавала дочка. Дочка сначала думала переехать сюда, а потом отказалась менять шило на мыло – она жила в таком же селе, только в доме получше да побольше и с садом помоложе. Думала, сын женится и в Березино поселится, но сын женился и перебрался в Минск. Петя пошел в огород, а там та самая яблоня.
– Я ее помню, – говорит Петя и трогает веточку, – она очень сладкая.
– Какое там! – машет рукой хозяйка. – Она уже давно не сладкая, ее бузина задавила.
Петя купил участок, а тут письмо от Абу:
«Дорогой брат, доброго здоровья! Как твои дела? Как жена? Как дети? У нас все хорошо. Мы все очень обрадовались, узнав, что ты собираешься строить дом. Это очень важно – жить в своем доме. Я перед тобой в вечном долгу, прошу, разреши помочь тебе. Я приеду с шестью строителями и женой, она будет готовить. Инструмент привезу свой. Возьму Салмана, ему уже пятнадцать, как твоему Юрке. Быстро летит время. Руслана оставлю с дочками, он еще совсем ребенок. Дочки у меня хорошие, особенно Зарган, она очень добрая, вся в покойную маму. Яха хорошая жена, но я вспоминаю Совну каждый день, она унесла с собой мое сердце. Как распорядилась судьба! О плате за труд не беспокойся – ты мой брат. Первого июля я должен быть в Кургане, мы от тебя сразу туда поедем, так что собери все к началу мая. Заготовь бревна, доски, окна…»
И дальше длинный перечень и советы. Абу о строительстве знает все – он каждый год собирает бригаду и едет на шабашку в Архангельск, Омск, Барнаул. Теперь вот в Курган. Да где он только не строил коровники, ангары, жилые дома! Петя четыре раза ездил с ним в качестве столяра, заработал хорошие деньги, почти все положили на книжку, но в пятый раз не поехал – накануне пришлось покидать очередное насиженное место, и у Верочки из-за этого случился сердечный приступ. Гармаши решили, что все деньги не заработаешь, что на покупку дома или постройку хватит, и Петя остался с семьей. Абу одобрил его решение.
Иногда Петю посещала крамольная мысль: если б не война, они не стали бы настоящими друзьями. Они познакомились в одесском летном училище и сразу подружились. Ровесники, но Пете казалось, что Абу старше лет на десять – он был очень взвешенным и рассудительным. В Абу было что-то земное, крепкое, фундаментальное, он даже ходил так, будто его к земле что-то притягивало. И со всем этим уживалась невероятная любовь к небу.
– Там я как птица, – говорил он, щурясь на облака, – там я свободен…
Это их и сблизило. Ему первому Петя рассказал про Нину, про Кандыбовича.
– Забудь эту женщину, она тебя не любила, – сказал Абу.
И Петя стал потихоньку забывать.
Оба учились на отлично, и после окончания училища их направили в кремлевскую эскадрилью. Весной сорок первого Абу женился, потом началась война и все пошло кувырком. Для всех. Чем дальше война отодвигалась, тем меньше Петя хотел о ней вспоминать. Но память не спрашивает, хочешь или не хочешь, она как навязчивая муха, которую видишь краем глаза и слышишь краем уха, как давно знакомая кинопленка, которую крутит невидимая, но настойчивая рука, перебирает и перебирает в голове кадры, один безжалостнее другого, вгоняя в ступор и заставляя чуть ли не выть. И только широко распахнутые детские глаза, в которых горела жажда жизни, глаза любимой женщины, в которых отражалась его любовь, не давали сойти с ума…
Была Курская дуга. Обоих подбили, и они провалялись в одном госпитале полтора месяца. Потом Петю сбили в боях за Харьков, – подставив свой самолет, он спас жизнь Абу и провел на госпитальной койке больше месяца, а в феврале сорок четвертого пришел день, перечеркнувший жизнь его друга. Полк стоял в Брацлаве, только отпраздновали двадцать третье февраля. Абу вызвали в штаб полка. Он возвратился и сказал, что ему предложили немедленно уволиться из армии и убираться к черту. Куда конкретно – энкавэдэ скажет. Еще сказали, что он враг советского народа, как и весь его народ, который уже вывезли с Кавказа за Урал, в Казахстан и в Сибирь. Петя сорвался со стула:
– Я еду в штаб. Я тоже увольняюсь!
– Я с тобой… Я тоже… – послышалось со всех сторон.
Летчики ребята отчаянные – возмутились и наехали на штаб: «Уволите Абу по национальной принадлежности – мы все уволимся». Абу остался, но сразу после войны его лишили звания героя и звезду забрали. Он поехал в Казахстан, а там никого из родных. Вообще никого! Два младших брата погибли на фронте еще в начале войны. А где же родители? Родня где? Горемычные соотечественники поведали, что от его села никого и ничего не осталось – энкавэдэшники не могли вовремя выполнить приказ Сталина и выселить чеченцев за трое суток, вот и уничтожили все высокогорное село вместе с жителями, более семисот человек за один день. Весь скот тоже постреляли. Два месяца Абу искал жену и дочь и нашел под Актюбинском. Жена родила ему еще троих дочерей и умерла, когда младшей исполнилось полгода. Вернуться на родину разрешили в пятьдесят девятом. Он вернулся не в село, а на равнину, в город Аргун, что рядом с Грозным. Друзья помогли построить дом, и в новый дом он привел Яху.
Гармаши подготовились к стройке к началу мая – повезло, что в леспромхозе была сухая древесина. Вымыли хату родителей, застеклили окна, собрали по селу кровати, столы, стулья, посуду. Верочка выписала в промкомбинате постельное белье, повесили лампочки, гардины на окна – окон всего-то шесть, Марковна дала керогаз, чайник. На работе Петя и Вера договорились, что на время стройки получат отпуск за свой счет.
Накануне приезда дорогих гостей с утра дул неожиданно холодный ветер, поэтому Галя решила надеть плащ, беретик с помпоном – его Марковна связала, и красные туфельки с белым бантиком. Под низ надела батистовое платье – отрез на это платье прислал ей на день рождения дядя Абу, а сверху кофточку. Юрка оделся в новый свитер и в штаны вдел ремень, тоже подаренный Абу. Ремень этот особенный, на нем пряжка ручной работы с изображением волчьей морды, а вокруг морды на арабском: «Бисмил-лахир-рахьманир-рахьим». Папа сказал, что это означает «Аллах с нами». Ремень этот Юрка надевал в особо торжественных случаях, а когда снимал, то пряжку оборачивал фланелевой тряпочкой, чтоб не поцарапать.
Марковна толклась в кухне, и по дому разносился волшебный запах жареной картошки, холодца и пирожков с капустой и вишнями. Холодец сварили из петуха и говядины, а не из свинины.
И вот они на автовокзале. Автобус дымит, урчит и медленно приближается к вокзалу.
– Абу! Братишка! – Папа взмахнул руками и бросился к автобусу.
Сначала вышли местные, а потом, с тяжеленными сумками в обеих руках, на деревянный помост спустились шестеро мужчин лет тридцати. За ними вышли дядя Абу, тетя Яха и Салман.
– Салам алейкум, брат! – Дядя Абу раскрыл объятия.
– Алейкум вассалам! – воскликнул папа.
Пока они обнимали друг друга, Галя стояла в сторонке и, прищурившись, рассматривала Салмана. Она видела фото семьи Бисаевых, но то было давнее фото, на нем Салману лет десять, а тут на тебе – высокий стройный юноша в модном джинсовом костюме, белолицый, волосы светло-каштановые с рыжинкой, лицо узкое, рот маленький, нос большой. И глаза такие синие! Вокруг смеялись, знакомились, хлопали по плечам, но она видела только его.
– Галя! – услышала она и вздрогнула.
Папа стоял напротив нее.
– Галочка, это дядя Абу, мой самый большой друг, мой брат.
Она улыбнулась.
– Я обязан твоему отцу жизнью, – сказал дядя Абу и обнял Галю. – Счастлив познакомиться с тобой. Ой, что я вижу? Знакомый батист!
– Я очень люблю это платье. – Галка зарделась, распахнув плащ. – Спасибо.
– Салман, иди сюда! – крикнул дядя Абу.
Мальчик подошел и улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. Галка протянула ему руку – так она всегда делала, когда знакомилась с мальчишками.
– Она у тебя смелая! – воскликнул дядя Абу.
Рука Салмана теплая и сухая. Сердечко екнуло, коленки задрожали, и кровь бросилась к лицу.
– Галя, – она опустила взгляд.
– Салман.
Какой у него мягкий голос… Галя краснела все больше и больше. Она разозлилась на себя и поправила берет, который все время съезжал на правое ухо, но он опять съехал.
И тут она поймала взгляд тети Яхи – так на нее смотрела тетя Нина Синяк совсем недавно. Галя шла мимо ее дома, и вдруг та ее окликнула:
– Эй, зайди! Помощь нужна, я тут палец порезала, – и показывает палец, замотанный бинтом.
Дело было в морковке. Она попросила очистить морковку, натереть на терке и сок из нее выжать. Галя сидит, моет, чистит, трет, выжимает сок через марлю, а тетя Нина рот не закрывает.
– Это хорошо, что твой папа вернулся на родину.
– Да, он скучал.
– Тебе здесь нравится?
– Очень. Здесь хорошо.
– Да, здесь действительно хорошо. А Юрке нравится?
– Да, он лес любит, как мама.
– А ты?
– Я люблю речку.
– А папа маму любит?
– Да, очень.
– Они вместе спят?
– Вместе.
– Все, хватит! – Нинка забрала у Гали миску, полную сока, и так посмотрела, что у Гали холодок по спине побежал и сердце тревожно забилось.
Шестеро строителей разместились в доме деда, а Яхе и Абу Марковна отдала большую комнату, – самую большую среди маленьких. Их у нее четыре, зато все отдельные. Салман ночевал вместе со строителями. К работе приступили на следующее утро. Селяне долго не могли успокоиться – гости не отдохнули, не погуляли, не выпили как следует, а сразу за работу! Не по-людски это. Еще больше они удивлялись тому, что работники, молодые здоровые мужики, вставали с петухами, спать ложились с заходом солнца и за полтора месяца не завели никаких шашней – местные девки и бабы на них заглядывались. А эти чеченцы ни с кем рюмки не выпили, в клуб не сходили и даже не подрались! Чеченцы не были тут в диковинку – в поселке даже свой негритенок был, зачатый во время международного молодежного фестиваля в 1960 году.
Вообще-то, драки в поселке были крайне редким явлением, потому что люди тут жили терпеливые, а терпению их научило само село с пятисотлетней историей, бывшее когда-то еврейским местечком. Учило ненавязчиво, то с молчаливой улыбкой, то с молчаливыми слезами. Правда, к тому времени оно уже перестало быть еврейским, а потомки его основателей в октябре сорок первого полегли в одну большую яму, ими же вырытую, на выгоне, теперь поросшем густой травой. Коровы набивали этой травой желудки, а когда приходило время, их вели на пищекомбинат. Работники комбината таскали мясо через дыры в заборе и делились с соседями, несмотря ни на фамилию, ни на цвет глаз и волос. На наколки тоже не смотрели, а они были разные – от длинного номера на запястье до голых баб на плече и колоколов на груди – отсидевших в сталинских и нацистских лагерях тут было немало. Здесь всем селом встречали новорожденного, выдавали замуж, провожали в армию, сажали картошку, косили сено и противостояли диким зверям. Поляки с евреями отбирали топор у пьяного белоруса, чтоб жену не зарубил, белорусы, украинцы и евреи упрашивали гордую польку простить мужу измену – ну подумаешь, сглупил мужик, с кем не бывает! В мире, где все ходили к одному еврею-стоматологу Ваське Абрамовичу; покупали муку, лимонад и папиросы в магазине у белоруски тети Маши; мылись в бане, где главной была необъятная татарка Плёся; шили костюмы у непревзойденного еврея Ицика – к нему клиенты даже из Минска приезжали; стриглись у грека-коротышки Ваньки Зепоса; в кино ходили к рязанке Анюте, на базар – к ее мужу Сурэну, а покойников отвозили на горку, где мацейвы соседствовали с православными и католическими крестами, – в этом мире никто ни на кого не обижался и никто никому не мешал любить. Настолько не мешал, что приезжие удивлялись: как много в поселке красивых детей!
Рядом протекала широкая река Березина, а вокруг протянулись болота, навевавшие ужас, – попробуй попрыгать по кочкам, когда они шевелятся под ногами как живые. В лесах водились медведи, волки и дикие кабаны, в конце зимы нападавшие на зазевавшихся людей. Медведи-шатуны ломали заборы, лезли в сараи и хаты. Волки были осторожнее, в сараи не лезли – выжидали жертву за околицей, но получали свою пулю и тоже превращались в коврики. После долгой холодной зимы приходила весна. Долго набухали почки, а потом – бах! – все вокруг зеленело в два-три дня и снова шли дожди. В середине июня дожди прекращались и можно было искупаться в реке, вертя головой, дабы избежать опасной встречи с бревном-одиночкой, отставшим от сплавщиков. В начале августа вода внезапно становилась холодной. «Илья написал в воду», – говорили старики. Уборка картофеля, сенокос – и снова осенние холода. Все замирало, и жизнь тогда радовали рождения и свадьбы, тревожили похороны и утопленники, попавшие в сети или прибитые волной к берегу. Жизнь продолжала ход – она одна знала, кому улыбаться или плакать и кому сколько отведено.
Все шло отлично. Солнце вставало каждое утро, орали петухи, мычали коровы, лязгали засовы – начинался новый день. Взрослые уходили на работу почти с петухами, а Юра и Салман подтягивались к девяти. В двенадцать Яха, Вера и Галя несли на стройку обед. Мальчики работали до шести, а потом Юра и Галя знакомили Салмана с селом – бегали на базар, к реке, в клуб, показывали любимые места, а было их много – от сеновала и чердака до лесных опушек и болот. Купались, ходили вброд, ловили рыбу и ужей, грызли семечки, наблюдали за птицами и пауками, нянчились с новорожденными котятами и кроликами – Салман удивлялся, почему у маленьких кроликов красные глазки, а у коров на шеях не висят колокольчики.
– А зачем? – спрашивала Галя.
– Затем, что колокольчик – это весело. И не бывает двух одинаковых колокольчиков, так что свою корову можно издалека услышать.
Они смеясь бегали в лес, ловили ежиков, норовящих закатиться как можно дальше от пытливых детских глаз и жадных рук. Одного принесли домой, но Вера рассердилась, забрала колючий комочек, и в ее руках он вдруг развернулся. Она налила молоко в блюдце, подождала, пока ежик напьется, и приказала отнести туда, где его нашли. Под ту самую елку!
Решили показать Салману кладбище, но он отказался.
– Ты боишься? – спросил Юрка, вскинув брови.
– Нет, не боюсь.
– Тогда пошли.
– Ходить на кладбище можно только в пятницу, и к этому надо готовиться.
– А как надо готовиться? – Дети открыли рты.
– Надо помыться, чистую одежду надеть, камешек взять.
– А камешек зачем?
– Чтоб на могилу положить, для красоты.
– Тоже мне красота! – воскликнул Юрка. – На могилы кладут цветы, пирожки, конфеты и вареные яйца. И еще ставят стакан с водкой или самогоном, кусочек хлеба кладут сверху, – пояснил он.
– Слушайте, завтра пятница, – воскликнула Галка, – давайте утром помоемся в речке, наденем все чистое и пойдем.
Так и сделали. Галя прихватила с собой шесть пирожков – дедушке, бабушке и папиной сестре и три самим поесть. Юрка достал из погреба прошлогодние яблоки, а Салман нашел на берегу реки три гладких камешка. По мере приближения к кладбищу ноги все больше увязали в песке. Салман шел впереди, и Галка любовалась его твердой походкой.
– Дальше куда? – спросил Салман, остановившись у калитки.
– Прямо по тропинке, – ответила Галка, прижимая к животу сетку с пирожками и яблоками, – слева белая ограда, в ней три могилки, фамилия Гармаш.
Они вошли в калитку, и густые кроны высоких елей закрыли солнце. Песка стало меньше, а под ногами хрустели сухие ветки и осыпавшиеся иголочки.
– А на нашем кладбище оградок нет, – сказал Салман, – крестов тоже нет, и могилы не такие. У нас они высокие. И венков нет.
– Это некрасиво, – подытожила Галя, представив себе, как уныло на том далеком кладбище.
– Нашел! – крикнул Салман и свернул с дорожки влево.
Галя положила на холмики пирожки и яблоки, дала по пирожку мальчикам. Салман положил камешки. Постояли молча, как положено, и принялись за пирожки.
– А родители тети Веры живы? – спросил Салман.
– Нет, – ответил Юра, – они похоронены в деревне Кочеток, это под Харьковом. Вернее, только бабушка, а дедушка в войну пропал. Слышишь, Салман, кочет по-украински петух. – Юрка засмеялся. – Петушиная деревня. Мы с Галкой там никогда не были. А где твои дедушки и бабушки?
– Аллах давно забрал их к себе.
– Ты что, веришь в него, в своего Аллаха?
– Да, верю. Он не только мой, он и твой, и Галкин.
– А зачем ты в него веришь? Что тебе от этого? – Юрка откусил пирожок и сузил глаза.
– Что мне от этого? – задумчиво повторил Салман. – Не знаю, мне просто хорошо, что он есть.
– Чепуха все это, нет никакого Аллаха, и Бога никакого нет! – задиристо возразил Юрка.
Салман покраснел и мотнул головой:
– Ты странно говоришь… Аллах – это Бог. Бог есть, я точно знаю.
– Ты знаешь?! – Юра выпучил глаза.
Салман кивнул:
– Да.
Юра посмотрел на сестру:
– Слышь, никто не знает, а он знает. – Юра снова повернулся к Салману. – Откуда ж ты знаешь? – Он вытер рот тыльной стороной ладони, подбоченился и уставился на Салмана исподлобья.
– Он в мои сны приходит.
– И как он выглядит? На кого похож? – Юрка вызывающе усмехнулся.
– Я его не вижу, – ответил Салман.
– Ах, не видишь? – Юрка расплылся в улыбке. – Так нечего трепаться!
– Я его чувствую, понимаешь?
– Чувствуешь? – с насмешкой переспросил Юра. – Он тебя что, по голове гладит?
– Нет, он приходит в мои сны и говорит со мной.
– Что?! – Глаза Юрки полезли на лоб.
– Ну, – Салман почесал затылок, – он не слова говорит, он это… Он показывает мне разные вещи! – выпалил Салман.
– Какие такие вещи? – Юрка скрестил руки на груди и прищурился.
– Он показывает мне будущее, – задумчиво ответил Салман.
– Будущее? – Юркины брови взлетели вверх. – Галка, слышь? Бог бабу Лейлу заменяет!
– Замолчи! – Галя нахмурилась и обратилась к Салману: – Рассказывай.
Салман переводил взгляд с Гали на Юрку:
– Однажды мне приснилось, что наша корова стоит у магазина на другом конце города. Я удивился – что она там делает? Она туда никогда не ходит. Через два дня я пошел встречать корову, а ее нет. Все вокруг обыскал – нету. Вспомнил сон и пошел к магазину, а она стоит прямо возле него. – Салман радостно улыбнулся.
– И все?! – Юра вытаращил глаза.
– Да, – кивнул Салман.
– Ничего себе, корова доказала, что Бог есть! Ну и бред!
– Отстань от него! – воскликнула Галка. – Прицепился!
– Я прицепился?! Это ты к нему прицепилась! – констатировал Юрка. – Ой, белка! – Он бросился к пушистой ели, и все последовали за ним.
Сколько раз они уговаривали Салмана попробовать сало, свиную шкурку, мол, нет большего наслаждения, чем долго жевать маленький кусочек шкурки, перекатывая от щеки к щеке, но он не поддался. Они таскали в тазах белье на речку, наблюдали за муравьиными тропинками, слушали тихий плеск вечерних волн на реке, стук закрываемых на ночь калиток, запах дождя и мерцание звезд в небе и говорили, говорили…
А однажды поздно вечером, у реки, они делились мечтами.
– Салман, о чем ты больше всего мечтаешь? – спрашивает Юрка, закинув руку за голову и глядя в звездное небо.
– Мечтаю строить красивые дома, такие, чтоб радовали людей. – Салман сел, вырвал травинку и принялся ее кусать.
– Ты хочешь стать строителем?
– Да, я хочу поступить в строительный институт.
– Это здорово, а вот я мечтаю стать историком. – Юрка лег на бок. – Выучусь, поеду в Америку и разгадаю тайны племени майя.
– А я выучусь и поеду в Индию – хочу увидеть мечеть Тадж-Махал. – Салман запнулся и через некоторое время продолжил мечтательным голосом: – Я читал, что мечеть сделана из удивительного полупрозрачного мрамора, а мрамор этот инкрустирован камнями… – Он смотрел на воду и улыбался. – Говорят, днем она белая, а ночью серебристая, представляете? – Он повернулся к Гале. – А на заре вроде розовая…
Галка оторвалась от созерцания звезд и легла на бок.
– А знаешь, зачем ее построили?
– Знаю. – Салман остановил взгляд на Галке. – А ты о чем мечтаешь?
– Я тоже буду историком, как Юрка, – сказала она.
Салман снова вырвал травинку и сунул в рот:
– Когда был маленький, я любил смотреть на цветы, – у нас большой красивый сад.
– Значит, тебя нашли в саду! – Галка засмеялась.
– Как это? – удивился Салман.
– А так это. – Галка села и посмотрела на брата. – Юрку нашли в кормушке для лосей, поэтому он с детства любит лес, любит грибы собирать, а меня нашли в магазине игрушек – я больше всего любила кукол.
Увидев удивленное лицо Салмана, Галя засмеялась:
– Тебя что, в детстве не дурили такими сказочками? Тут полсела нашли в капусте или аист принес.
– Меня на землю Аллах привел, – тихо сказал Салман.
– Ну ты даешь! – крикнул Юрка, и они вскочили на ноги и побежали домой, смеясь, подпрыгивая, обгоняя друг друга и размахивая руками.
По вечерам они ходили в кино. И не было в клубе более счастливых мальчика и девочки, чем Салман и Галя. Даже на любимом фильме про индейцев, с любимым актером Гойко Митичем, он в сумерках зрительного зала косился на нее, а она, чувствуя его взгляд, вытягивала шею и боялась шевельнуться. Но все ее существо обращено не к экрану, а к мальчику, который должен уехать через десять дней. Как прожить эти десять дней?
А тут в субботу, перед самым его отъездом, должны привезти новый фильм «Ромео и Джульетта». Галя в панике – надо пошить новое платье, в старом на такой фильм нельзя идти. Ткань не купишь – все деньги уходят на стройку. Если попросить – мама даст, но неудобно. Что же делать? Это же вопрос жизни и смерти! Галка обшарила закрома – может, перешить что-то мамино? Выбрала два платья, которые мама давно не носит, потому что поправилась, а мама сказала, мол, не девичий это рисунок.
– Слушай, – вспомнила мама, – у Марковны за сараем валяются старые бутылки из-под подсолнечного масла, их там штук сто. Если их вымыть и сдать, то наберется на отрез. Давай спросим.
Марковна как услышала, так на радостях и подпрыгнула:
– Ну конечно, забирайте! У меня до них руки никогда не дойдут.
Пока мальчики работали на стройке, Галка за два дня вымыла бутылки с мылом, содой и газетами – это было трудно, масло не смывалось, под ногтями черно. Высушила на солнце, положила в старую детскую коляску, прикрыла тряпкой и отволокла это добро на базар. Звону было на всю улицу. Две бутылки разбились, а за остальные сто двадцать семь штук она получила пятнадцать рублей двадцать четыре копейки. Это было целое состояние! Галя положила деньги в крошечный кошелек – и бегом домой. Оставила коляску – и на стройку, за мамой. Мама посмотрела на часы, сказала, что уйдет ненадолго, и они с Галей пошли на базар к Сурэну. Сурэн завел их на склад, а там такие красивые ткани, что глаза разбегаются и дух захватывает. Галя бросилась к полкам и уже потянула рулон штапеля, а мама сказала:
– Сурэн, моей дочке нужно волшебное платье.
Всегда улыбающийся Сурэн – такое впечатление, что улыбка навеки застыла на его лице, – хмыкнул и повел их в конец склада. А там… Там шелка, один другого краше.
Галя растерялась, и вдруг ей пришла в голову мысль:
– Дядя Сурэн, а что бы вы для меня выбрали?
Мама посмотрела на Сурэна, потом на Галю и застыла от удивления.
Дядя Сурэн приосанился:
– Тебе для какого случая?
– Меня пригласили на фильм «Ромео и Джульетта», – ответила Галка и, сколько на себя ни злилась, все равно покраснела как рак.
– А… Понятно. – Он два раза прошелся вдоль стеллажей, постоял, покачиваясь с пяток на носки, и показал пальцем вверх. – Вот в этом шелке ты затмишь Джульетту.
Он забрался на высокий табурет и снял рулон. Такой красоты Галя не видела – на зеленом фоне россыпью желтые тюльпаны. Марковна пошила платье за один вечер. Тут нечего было шить – подрез под грудью, расклешенное, без рукавов. Потому что вся красота была в ткани.
Салман увидел Галю и ничего не сказал – она все прочла в его глазах. Все слова она услышала в его молчании, в том, как они шли до клуба, как он вел ее мимо контролера, как усаживал на место, с какой гордостью смотрел по сторонам. А после фильма он рассказал ей о долине тюльпанов, точно таких, как на ее платье.
– Я обязательно покажу тебе эту долину, мы поедем туда весной. Только снег сойдет, а долина уже вся в нежно-зеленой траве, как на твоем платье… – Его глаза мечтательно заблестели. – А через неделю вся долина в желтых и оранжевых тюльпанах. Есть долины, где растут голубые и фиолетовые ирисы, красные маки. Есть долины красных тюльпанов, но я люблю желтые. Я знаю, где их больше всего, там так красиво, как в сказке! Ты согласишься приехать к нам?
– Конечно. – Она счастливо улыбнулась и прищурилась: – Ты… ты не такой, как все…
Он смутился и опустил голову.
– Скажи, а я когда-нибудь тебе снилась?
Он медленно поднял голову и улыбнулся:
– Нет, но обязательно приснишься, я сердцем это чувствую. – И он прижал ладонь к сердцу.
* * *
Строительство шло четко по графику, намеченному Абу, – за полторы недели до отъезда были готовы дом на три спальни, коровник и банька. Оставалось закончить сарай для дров и сена, забор, ворота и калитку.
Верочка позвонила сестре в Харьков, чтобы пригласить на новоселье, и с телеграфа вернулась расстроенная. Она так хотела, чтобы их отношения хоть немного наладились. Когда-то, еще детей не было, Вера порывалась поехать в Харьков, к сестре – больше не к кому, но Наташа отказывала под любым предлогом: мол, занята очень, сама приеду как-нибудь на недельку. Вскоре и Гармашам стало некогда – то дети маленькие, потом один за другим в школу пошли, то корова отелилась, то картошку копать, то поросенка резать. То эти переезды. Теперь появилась веская причина – они осели надолго и будут справлять новоселье. Но Наташа перевела разговор в старое, неприятное русло, и на том время разговора – пять минут – вышло. Верочка на сестру не сильно обижалась – той и так досталось в жизни. Была у них еще одна сестричка, Надя, – она заболела и умерла через месяц после ареста отца. Маму свалила горячка, и Наташа сама хоронила Надю, потому что не только родственники, а все село от них отвернулось. Мама долго болела, и хозяйство – огород, коза и куры – было на Наташе. Все случившееся ожесточило сестру, она будто заледенела, будто ей попал в сердце кусочек льда, как мальчику Каю из сказки «Снежная королева». Но, как в сказке, лед не выскочил из ее сердца, и с каждым годом сестра становилась все суровее. Настолько суровее, что ссорилась с мамой и Верой, и мужики шарахались от нее как черти от ладана. А она была привлекательной: густые каштановые волосы, изумрудные глаза, аристократичная бледность на щеках, ладная фигура.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?