Читать книгу "Невероятная очевидность чуда"

Первым из которых стало посещение председателя поселка и его жены. Иван Леонидович и Елена Игоревна Еве необычайно обрадовались, расчувствовались от небольших подарочков, что она им вручила, и, как обычно, тут же усадили за стол чаевничать для неспешного разговора.

Чай они попили, обсудили дела текущие, Ева приняла искреннее соболезнование от супругов Поповых по поводу смерти мамы, беседа покатила дальше своим ходом, и Иван Леонидович спросил:

– А что твой гость, Ева Валерьевна?

– Да ничего, – пожала она плечами. – Ходит на рыбалку, в мастерской дедовой с удовольствием возится. Отдыхает человек.

– Ну и хорошо, – покивал председатель.

– А денек-то сегодня какой, – заметила восхищенно Елена Игоревна, посмотрев в окошко, – редкостный. Чтобы в это время, да такое солнце крепкое сияло. Рыбалка, наверное, знатная сегодня. А уж как хорошо сейчас на Костюшку подняться-то.

И на этих словах милой хозяйки Еву осенило идеей.

Ну а раз осенило – будем воплощать!

Ева заканчивала сборы последним штрихом в виде льняного кухонного полотенца, которым она накрыла сложенные для пикника в большой плоской корзине продукты, и взялась за ее ручку, когда в кухню вошел Орловский.

– У нас намечена благотворительная акция для местных жителей? – удивленно посмотрел он на корзину, стоявшую на столе.

– Нет, – отклонила его версию Ева и разъяснила: – У нас с вами, Пал Андреич, намечен пикник.

– Пикни-ик? – подивился Орловский, в два шага оказавшись возле девушки и, мягко сняв ее ладошку с плетеной ручки, подхватил корзину, пояснив для проформы: – Позвольте мне. – И спросил: – И что за пикник? Тематический?

– Я вам все объясню по дороге, – пообещала загадочно Ева.

– Мы поедем на машине? – глядя на старенький, но крепкий джипик, припаркованный у ворот, изумился Орловский. – И откель «дровишки» эти?

– Отчего же «дровишки», – попеняла Ева мужчине за пренебрежительное отношение к заслуженному детищу европейского автопрома. – Отличная машинка. Иван Леонидович выручил, дал напрокат, так сказать, поскольку я решила, что вашей ноге долгие пешие прогулки пока противопоказаны, – и повела рукой широким жестом: – Присаживайтесь, Пал Андреич, прокачу вас, без ветерка и с осторожностью.

– Так вот, – приступила к обещанному повествованию Ева, когда они, проехав улицу до конца, свернули в сторону выезда из поселка. – Одной из достопримечательностей нашей Калиновки является… – задумалась она, подбирая определение, – ну, скала не скала, и надолбом эту непонятную каменную возвышенность, торчащую посреди холмистой, но все же достаточно ровной поверхности не назовешь. Одним словом, выпирает такой приличный кусок скальной породы, который отчего-то носит название Костюшко. Сейчас приедем, и можете сами классифицировать этот взбрык природы, как вам понравится. На вершине горушки находится плоская площадка. А дальше все сами увидите.

И Орловский увидел и заценил.

С плоской вершины этой самой горушки, которая полого поднималась от земли с одного края метров на тридцать пять, пожалуй, ну может, чуть побольше, а с другой стороны заканчивалась резким обрывом, словно кто-то срезал огромным ножом ее часть, как кусок от торта, открывался дивный вид.

Куда делась отрезанная часть «торта» – сие осталось загадкой, как и появление посреди чуть холмистой местности и самого этого каменного выступа в целом.

Впрочем, это не имело никакого значения. Главное, что вокруг растягивался простор, перемешивавшийся с большими островами лесных массивов, прочерченный рекой, делавшей поворот плавной петлей точно напротив горки, с видом во все стороны, и вся эта дивная природная картинка сияла во всей красе поздней, предзимней осени, залитая ярким солнцем.

На плоской вершине было оборудовано место для пикника: крепкий деревянный стол и лавки с двух его сторон, врытые в землю, несколько пеньков вместо стульев и выложенное плитами и огороженное место для мангала.

– Вот, как-то так, – повела Ева рукой вокруг, приглашая осмотреть открывающуюся панораму.

– Здорово! – оценил Павел и, посмотрев на девушку, поблагодарил: – Спасибо, Ева. Сюрприз действительно отличный.

– Я рада, что вам понравилось.

Они долго молча сидели за столом, глядя вдаль, каждый думая о чем-то своем, потягивали горячий черный чаек с липовым цветом, исходивший душистым парком над походными кружками, который заварила Ева в старом китайском трехлитровом термосе. И в какой-то момент это их молчаливое, тихое созерцание приобрело состояние, близкое к медитативному – полное расслабление, остановка бесконечного бега мысли, впитывание в себя красоты природы и переключение на какие-то иные, более тонкие душевные вибрации и настройки.

И странное дело, это их затянувшееся, созерцательное молчание и погружение в свои размышления и мысленные картинки не вызывало ощущения разобщенности, ухода в свои переживания и думы, в которых каждый отгораживался, оставаясь сам по себе, скорее наоборот – их словно объединило чем-то невидимым.

И в какой-то неуловимый момент, на каком-то очень тонком, необъяснимом уровне они оба почувствовали это единство восприятия ими мира и совпадение душевного настроя.

Именно поэтому Орловский и задал вопрос, чувствуя, что здесь и сейчас они оба открылись для какой-то особой доверительности, в которой нет надобности в экивоках и утаивании информации о себе.

Может, только в этот момент, в этом месте, войдя в это удивительное душевное состояние, у них сложилось «окно искренности» – может. Но Павел испытывал странную потребность узнать об этой девушке как можно больше и готовность самому поделиться с ней историей своей жизни.

– Я хотел спросить у вас, Ева, – нарушил он молчание, продолжая все так же глядеть вдаль, – хотя и понимаю, что это болезненный и неприятный вопрос.

– Про маму, – догадалась Ева, так же, как и он, продолжая смотреть туда, где текла и терялась у горизонта речка Калиновая.

– Да, – подтвердил он. – Вы сказали, что она умерла совсем недавно. Но она же была не очень пожилым человеком. Что-то случилось?

Оторвавшись от созерцания пейзажа, он повернул голову и посмотрел внимательно на девушку.

– Случился ковид, – ответила Ева, так и не поворачивая головы. – Самое странное, что заболела именно мама, а не я, при том что я-то всю пандемию работала, в том числе и в ковидном отделении. Но заболела мама и сразу в тяжелой форме, с поражением практически всех легких, и лежала на ИВЛ. Прогнозы и динамика, которую давали специалисты, были очень нехорошими. Но каким-то чудом она справилась с болезнью, и мы смогли ее поднять. Но… Мало того что ковид подорвал всю ее иммунную систему, он дал серьезные осложнения и спровоцировал очень тяжелое заболевание.

– Вы одна с этим ее заболеванием боролись? – задавая вопрос тихим, сочувствующим тоном, спросил Павел.

– Ну как одна… – протянула Ева, – не совсем одна, но…

На самом деле ковид прошелся по жизни Евы разрушительным кулаком. Буквально за два месяца до того, как эта гадость ворвалась в жизнь страны, Ева со своим другом и партнером Виктором Костиным подали заявление в загс. Они решили узаконить отношения и стать официально мужем и женой после всего нескольких месяцев совместного проживания.

Они знали друг друга с института, учились на одном потоке, на лечфаке, только Витя специализировался в хирургии, а Ева в анестезии и реаниматологии. Парой во время учебы они не стали – нравились друг другу, заигрывали и присматривались, но дальше этого дело не двинулось, поскольку оба в тот момент находились в других отношениях. А вскоре и вовсе разошлись по разным больницам проходить интернатуру. И встретились лишь через несколько лет на дне рождения бывшего одногруппника Евы, с которым в свое время дружил Виктор.

Оба к тому моменту были свободны и одиноки, ну и вспомнилась былая симпатия, и как-то оно само все закрутилось-завертелось. И уже буквально через месяц они съехались, а еще через пару месяцев Виктор сделал Еве предложение. А она подумала, всерьез сомневаясь в необходимости этого шага… Дело в том, что маме Виктор не очень-то понравился, но отговаривать дочь или как-то влиять на ее выбор Лилия Олеговна и не думала, но мнением своим с дочерью поделилась. Обдумав и взвесив все за и против, Ева все же приняла предложение Виктора.

Они вовсю готовились к важному событию, копили и собирали деньги, решали, как проводить это значимое мероприятие, Ева шила платье, и вдруг… Ковид, локдаун, и мама в реанимации на ИВЛ – без сознания и без всякой надежды.

Витя был постоянно рядом, полностью в проблеме, поддерживал и помогал всем, чем мог, Еве. А когда случилось чудо и мама пошла на поправку, он кружил плачущую от счастья Еву на руках и сам расчувствовался до повлажневших глаз.

Все начало постепенно возвращаться в привычную колею, мамочка хоть и очень медленно, но шла на поправку, Ева с Виктором назначили новую дату свадьбы, отмененную из-за локдауна. Однажды маме стало настолько плохо, что на скорой ее привезли в больницу, причем в ту, в которой работал хирургом Виктор, и после обследования Лилии Олеговне врачи вынесли страшный диагноз.

В памяти Евы отчего-то очень ярко, в деталях, запечатлелся момент, как они стояли под дверью кабинета, где проходил консилиум врачей, изучавших анамнез мамы Евы, и Виктор крепко сжимал ее ладошку. Стояли вот так и отчего-то не разговаривали – не обменявшись ни одним словом, ждали.

А когда к ним вышел лечащий врач Лилии Олеговны и начал объяснять, что показали результаты обследования, Ева каким-то обострившимся чутким восприятием происходящего вдруг остро ощутила, почувствовала, как по мере того, что говорит врач, Виктор медленно-медленно отпускает ее ладонь и убирает руку в карман своей медицинской робы.

Доктор протянул им бланки с результатами проведенных обследований, и пока они их изучали, у Евы возникало и все больше крепло странное ощущение, будто истончаются и обрываются какие-то невидимые энергетические и душевные нити, которые связывали ее с Виктором и она остается совсем одна… Она так явно, так четко это чувствовала, что даже не удивилась, когда Виктор, внимательно изучив все анализы Лилии Олеговны, сунул их в руки Еве и, ничего не говоря, просто ушел.

Вечером, когда Ева вернулась из больницы домой, он встретил ее в прихожей и, не дождавшись, пока она хотя бы снимет верхнюю одежду и скинет сапоги с уставших ног, объявил о своем решении:

– Ев, я думал весь день и понял, что не готов жить в том, что предстоит тебе и Лилии Олеговне, – и, не в силах смотреть девушке прямо в глаза, извинился: – Прости. Лучше сразу, чем пытаться, пробовать и изводить друг друга.

– Ладно, Вить, – уставшая и морально опустошенная после страшной новости, очень трудного разговора с мамой и консилиумом врачей, да еще после отработанной вечерней смены, Ева приняла спокойно его решение. – Ты иди. Я сейчас не могу ни о чем с тобой говорить.

И он ушел. А на следующий день, пока Ева была на дежурстве в больнице, он вывез из квартиры все свои вещи. С того дня они больше не виделись и не разговаривали даже по телефону – Еве было не до выяснений и разговоров, а ему… Да хрен бы там, что ему – неинтересно. Пустое.

– То есть не потянул Витя осложнений, – кивнул понимающе Орловский.

– Если честно, для меня его побег тогда был во благо, – призналась Ева, – хотя я этого не осознавала и поняла сей факт намного позже. А тогда я была сосредоточена исключительно на маме. И потом, – пожала она равнодушно плечами, – я понимаю, почему он так поступил. Виктор – отличный хирург и грамотный врач, он прекрасно знал, что это за болезнь и что нас ждет впереди: в том состоянии, в котором после ковида находилась мама, ей эту хрень было не победить, это без вариантов. Знал он и то, что в последней, терминальной стадии мама сляжет и будет лежать не меньше года, нуждаясь в постоянном уходе. Как, собственно, и случилось. И как я и наши родные и близкие ни боролись и какие только связи и деньги ни подняли на борьбу с этой гадской болезнью, но… Все это Виктор отчетливо понимал и принял такое для себя решение. И слава богу, что принял и ушел. Все эти четыре года я была сфокусирована только на маме и ее болезни, а еще на работе и периодической учебе, поскольку нам необходимо постоянно повышать квалификацию, изучать новые медикаментозные и аппаратные разработки, новые методики, осваивать параллельные специализации, так что учеба у меня перманентно и помногу. И сверху всей этой ноши громоздить на себя еще и достаточно капризного и амбициозного мужчину – это уж совсем перебор.

– В одиночку было проще? – переспросил Павел.

– В прикладном, практическом смысле мы с мамой были вдвоем. Но не одиноки. У мамы есть братья, мои дядья, и их семьи, и у них всегда были очень близкие отношения с сестрой. Только оба они живут и работают далеко, не имея возможности находиться рядом. Но старались приезжать и они, и их жены, и дети, мои двоюродные братья. И не просто так, формально навестить, посочувствовать и уехать, а вполне реально помогали, хоть это и были эпизодические наезды. И все эти годы вся родня несла всю тяжесть материальной стороны. Есть еще и мой брат Алексей, у них вообще с мамой особенные отношения с самого его рождения были, очень близкие и заботливые. И уж все эти четыре года он так вообще был невероятно внимателен и трепетен с ней. Но Леша – государственный служащий и работает в другой стране, у него очень ответственная служба, и он не имеет никакой возможности часто приезжать. А вот его жена, Катя, она старалась приезжать при любой возможности и помогала мне с мамой, особенно в последний год, когда мамочка уже стала лежачей. И понятно, что и Леша посылал деньги и помогал всем, чем мог: и связи свои подключал, и доставал лекарства, которых у нас в стране нет. Мне очень помогал главврач моего отделения, договариваясь со своими коллегами и друзьями об отдельных палатах для мамы и перевозке ее из одного стационара в другой. Это, к слову сказать, непростое дело и упирается в кучу правил и положений в медицинских учреждениях. Антон Ильич же уговорил меня не забирать маму домой на последней стадии, когда по закону ее уже и не могли держать в больнице, да и я думала, пусть она дома… – запнулась на этом слове Ева, – уйдет, где родные стены и фотографии, вещи любимых людей. А мама отказалась: сказала, мне уже все равно…

Ева держала маму за совсем худенькую ладошку с истончившейся до пергаментной прозрачности кожей, обтягивавшей хрупкие тонкие косточки, и объясняла, почему хочет перевезти ее домой, про те самые родные стены и воспоминания, уговаривала, но она отказалась.

– Нет, Евушка, не надо, – улыбалась ей мама чуть дрожащими губами, глядя спокойным и каким-то умиротворенным и уже отрешенным от этой бытийности взглядом, – для меня это совсем не имеет значения. И я не хочу, чтобы у тебя остались в доме такие воспоминания. Меня Валерочка уже позвал, – и она вдруг так светло, так неожиданно счастливо улыбнулась и призналась: – Он ко мне каждую ночь приходит. Молодой, красивый. Улыбается мне, гладит по голове и говорит, чтобы я не боялась, что он меня ждет и встретит. А я не боюсь, Евочка, не боюсь…

Ева замолчала, справляясь с неожиданно и остро нахлынувшими воспоминаниями и с такой силой накрывшими эмоциями, которые никак от себя не ожидала – она была уверена, что все уже отплакано. Мама ушла светло, не оставив боли в душе Евы и укора, что что-то недоделала, не спасла – нет, все она отпустила, но…

– Но… – она замолчала на несколько секунд, отхлебнула подостывший чай из чашки и, выдергивая себя из эмоционального всплеска, переключилась на другую тему, завершая свой рассказ: – Болеть в наше время – это дорогое удовольствие, а тяжело болеть – так и вовсе занятие для обеспеченных людей. При всей помощи и поддержке родных, при содействии Антона Ильича, заботами которого мы платили по минимуму за палату и перевозки, машину нашу все же пришлось продать и вытащить все заначки, копившиеся на черный день. Ибо более черного дня у нас в семье не было. И будем надеяться, никогда более и не будет.

– А ваши друзья? – отчего-то все выспрашивал Орловский, сам не понимая, для чего ему так важны подробности ее жизни.

– Друзья, – повторила за ним задумчиво Ева. – Знаете, Пал Андреич, в моей жизни друзей, вне узкого семейного круга, было всего-то только двое, еще со школы. Я для дружбы, в современном варианте ее трактовки, человек малопригодный: в соцсетях не зависаю, да вообще практически не присутствую, предпочитая живое общение, на рейвах не зажигаю, не до этого, постоянно в учебе. Мне бы выспаться, а не тусить ночами, к тому же я как-то ни разу не алкоактивист. Ну и вообще, – она усмехнулась, иронизируя над собой, – как там у Гоголя Чичиков говорит: «Я со знакомствами осторожен, я берегу себя». Вот и я, можно сказать, берегу себя от пустых дружб. Особенно если учитывать весьма непростые, а в чем-то даже очень специфические особенности нашей семьи.

Она замолчала, посмотрела вдаль, размышляя, обдумывая что-то, а надумав, поделилась своими мыслями с внимательно слушавшим и наблюдавшим за ней Орловским:

– Большинство нормальных людей готовы помочь друзьям, подставить плечо в трудной, острой жизненной ситуации, когда эта помощь, что называется, скорая. То есть произошла какая-то беда, несчастный случай – друзья сплотились-подключились, точечно вложились в проблему и видят результат своей помощи. А когда болезнь или беда растягивается на длительное время, на годы, то требуется помощь иного порядка: постоянная, как работа, как служба, и при этом результаты твоей помощи не исцеление и победа над болезнью, а уход человека из жизни. Даже родные тяжелобольного морально истощаются от невозможности помочь. А уж постороннему человеку для того, чтобы находиться внутри чужой проблемы, внутри ситуации, помогать и поддерживать друга годами, надо обладать каким-то особенным духовным устройством и иметь для этого большие душевные силы. К тому же любая дружба требует постоянного и регулярного вложения тех же эмоциональных и моральных сил, то есть встречаться, общаться, быть включенной в повестку их жизни, обмениваться эмоциями. А на это у меня, понятное дело, резервов не имелось. Да и, честно говоря, мои самые близкие и закадычные друзья – это двоюродные братья, дети маминых братьев, и племянники, Лешины с Катей. Мы теперь редко встречаемся, но в детстве и в подростковом возрасте росли вместе и крепко тусили. Ездили всегда и везде только скопом, взрослые между нами различия не делали, были такой сбитой-сплоченной бандой, и у нас имелся свой язык и свои особые игры, в которые посторонние не могли попасть, – улыбнулась Ева. – Вот они-то все были в теме и в помощи двадцать четыре на семь, как я уже говорила. Эта мамина болезнь нас еще сильнее сплотила и, может, к сожалению, а может, и наоборот, к счастью, как-то капсулировала, объединила внутри семьи. А друзья как-то сами собой отпали.

– Я так понял, у вас за короткий промежуток времени ушли бабушка с дедом и отец? – расспрашивал Павел.

– Да, получается, что за последние семь лет, – покивала задумчиво Ева, – как-то один за одним.

– Наверное, это очень трудно, – посочувствовал Орловский, признавшись: – Мои прабабушка с прадедом, которых я очень любил, они были такие… родные, теплые, а умерли без меня, я находился далеко и, как бы ни стремился прилететь, не успевал. Может, и к лучшему: я запомнил их бодрыми, юморными, позитивными и не видел их немощи и ухода. Не знаю. Но вспоминаю их, и щемит внутри, – он постучал себя пальцем по груди. – Меня поражает и восхищает ваша стойкость. Вы не транслируете горестного надрыва, накрывающей боли, а только очень теплую грусть и… не знаю, смирение, что ли. Даже скорее не смирение, а какое-то мудрое приятие.

– Знаете, Павел Андреевич, – вздохнула протяжно Ева, – я уже говорила вам про судьбу детей пожилых родителей. Мои близкие прекрасно осознавали неотвратимость этой участи для меня, поэтому готовили к принятию их ухода с детства. К тому же, находясь постоянно рядом со смертью, начинаешь по-особому ценить жизнь и к самой смерти относиться иначе, чем большинство людей. Не знаю, как у кого, но подозреваю, что, скажем, токарь, слесарь или металлург, что называется, «на дом» работу не приносят. А антропологи вовсю приносят, да еще как. В нашем доме постоянно присутствовали муляжи человеческих костей, а порой и вполне себе реальные кости и черепа, которыми трясли родители в особо горячих научных полемиках, доказывая свою мысль или гипотезу. Я в этом росла и много времени проводила у них на работе, где все вообще в человеческих костях. Особенно прикольно на кафедре пластической реконструкции: заходишь, а там сплошняком стоят черепа в разной стадии восстановления облика по методу Герасимова. Красота страшная, – посмеялась Ева. – И хоть мои родители ученые и сама я человек науки, но метафизического и философского аспекта в нашей семье тоже хватает, иногда, пожалуй, что и с перебором. За эти семь лет я… как бы сказала одна моя знакомая, «прокачала скилы» приятия и смирения с уходом родных. Я никогда не сдавалась и боролась за их жизнь до последней секунды, используя все возможности, но никогда не позволяла себе такой… – она призадумалась, подбирая определение, – ожесточенной, что ли, необоснованной надежды. Да, наверное, так. Еще в детстве мне очень доходчиво объяснили, причем на примере тех самых давно ушедших людей, племен и цивилизаций, что есть ситуации и события, которые находятся за пределами человеческой воли, что все мы временны на земле, и единственное, что мы знаем наверняка – это то, что мы умрем. Но даже при всех этих знаниях невозможно не испытывать душевную боль и печаль. Пусть и светлую, но все равно щемящую. Особенно когда окружен огромным количеством каких-то знаковых, милых и теплых вещей, оставшихся после ухода родных, которые те любили. Например, вот Калиновка, где абсолютно все напоминает о них. И эти вещи и память о родных, они встроены в нашу жизнь, являются частью ее, и мы никуда не сможем их выкинуть из себя и из своей памяти. Я стараюсь просто дальше жить и как-то приноравливаться к этому.

И внезапно, практически без перехода, захлопнув тему и остановив свои откровения, Ева выстрелила в Орловского встречным вопросом:

– А как у вас обстоят дела-отношения с семьей, Павел Андреевич?

– Вот так вот резко? – спросил Орловский, усмехнувшись, и наигранно повредничал: – А я надеялся еще вас порасспрашивать. Мне необычайно интересно узнать о вас поподробней.

– Мне также необычайно интересно узнать о вас, – вернула ему его слова Ева и предложила: – Давайте соблюдать паритет и делиться информацией о себе частями в равных долях. Вы обо мне, Пал Андреич, уже узнали довольно много, а о себе помалкиваете и не распространяетесь, – и, прищурившись, она присмотрелась к нему с театральным сомнением: – Может, вы все-таки шпион, Пал Андреич?

– Да бог его знает, Ева, – рассмеялся Орловский, – я вроде за собой такого не замечал, но не поручусь.

– Давайте вместе разбираться, – деловитым тоном предложила Ева. – Начнем с того, что вы, Павел Андреевич, человек явно непростой, и, честно говоря, ваша манера держаться, двигаться, ходить, примечать всякие мелочи, умение внимательно слушать и задавать правильные вопросы, построение речи, весь ваш внешний облик, вся ваша экипировка, не говоря уж про снасти и удочки, стоящие, как полмашины, лишь подтверждают эти выводы. При таких вводных вы должны были сидеть сейчас где-то на озерах Канады или в Альпах, рядом с крутым бунгало в уединенном месте, а никак не в слякотной российской глубинке. Такое ощущение, Пал Андреич, что вы как-то сильно ушли с маршрута. Что в свою очередь делает версию о шпионе маловероятной, но вполне возможной, при условии, что этот шпион какой-то совсем нерадивый, – и спросила: – Что скажете?

– Вы очень внимательны, Ева, – похвалил ее Орловский, получая явное удовольствие от их разговора.

– Это да, – приняла благосклонно его похвалу девушка.

– Удочки и снасти, каюсь, – моя слабость, тут вы угадали. Я стараюсь вкладываться в свои увлечения и занятия, стремясь обеспечить их самым лучшим, самым удобным и надежным оборудованием и экипировкой. Ну а шмотки – это из прошлой жизни еще. Ценю качественные вещи высокого уровня продуманности и исполнения, к тому же такие вещи очень долго служат и не скоро выходят из строя.

– Из чего я делаю вывод, что у вас в прошлом была жизнь из разряда дорого-богато, – кивнула деловито Ева и продолжила опрос: – Хорошо, разбираемся дальше. И пора, пожалуй, начать с начала, то бишь с вашей семьи, – и вдруг, подумав, смягчила свой напор, спросив осторожно: – Она у вас вообще имеется? То, что ваши прабабушка с прадедушкой умерли, вы упомянули. А папа-мама, бабушки-дедушки, семейная история и все такое, а то, может, я по больному заехала?

– Нет, не заехали, – хмыкнул Павел. – Все в полном комплекте, весь набор: мама, папа и бабушки с дедушками, только… – протянул он, посмотрев задумчиво вдаль, – семья у меня, как и у вас, Ева, тоже не совсем чтобы ординарная.

– Антропологи? – с наигранной подозрительностью, приподняв бровь, поинтересовалась Ева. – Или еще чего похлеще?

А Орловский рассмеялся ее шутке. От души так поржал, сразу же живо представив себе отца в качестве антрополога. Ну или маму. Хотя…

– Не совсем, но где-то рядом, – ответил он девушке и приступил к более обширному пояснению: – Дело в том, что я узнал своего отца и познакомился с ним, когда мне было девять лет. До этого отец был в моей жизни фигурой даже не мифической, а просто отсутствующей. Мама и бабушка с дедом мне никогда и ничего о нем не рассказывали. И поскольку, как известно, природа не терпит пустоты, я сам себе придумал версию, что папа мой, наверное, был бандитом и его убили в перестрелке или бизнесменом и его убил киллер. Поэтому мне о нем ничего и не рассказывают. В то время, в начале девяностых, сплошь и рядом кого-то убивали или расстреливали, и жизнь была такой опасной штукой, даже простой обыватель легко мог попасть под чью-то раздачу. Особенно у нас в Питере. С первой версией я не угадал, а вот со второй угадал лишь частично. Отец мой оказался живехоньким и вполне себе бодрым бизнесменом, который ворвался в наш дом и в нашу жизнь, как ураганный ветер перемен. И не сказать, что добрый ветер.

В свои девять лет Павел был очень сообразительным и умным пацаном. К тому же дворовая жизнь мальчишек в начале девяностых протекала весьма непросто, зато сильно информативно, особенно в части, касающейся тех моментов взрослой жизни и ее реалий, которые лучше бы детям и вовсе не знать, но с которыми им приходилось чуть ли не каждый день сталкиваться в питерских подворотнях и дворах-колодцах, где и проходило его детство.

Поэтому мама просто посадила сына напротив себя за кухонный стол и сказала, что вчера случайно встретила его отца. Они поговорили, и мама рассказала ему о том, что у него есть замечательный сынишка, и Пашин папа Андрей немедленно захотел встретиться и познакомиться с ним.

– Так он что, живой? – спросил пораженный Пашка.

– Живой, – подтвердила мама.

– Бандит? – строго спросил пацан.

– Почему бандит? – удивилась мама его вопросу. – Нет, не бандит.

– Бизнесмен? – предложил, как вариант, вторую версию он.

– Бизнесмен, – подтвердила мама.

– Хороший? – выспрашивал Павел. – Богатый?

– Да кто ж его знает, хороший он или плохой, – пожала плечами мама и усмехнулась. – Из бывших комсомолят, как показало время, в нашей стране вышли деловые и сильно ушлые предприниматели.

– Кто такие комсомолята? – уточнил Павел деловито.

– Это те, кто работал в комсомольских организациях разного уровня, как правило, в руководящей его части.

– А он работал в такой организации? – проводил опрос Павел.

– Давай я тебе лучше расскажу нашу с твоим папой историю, – предложила мама.

Ну и рассказала.

Галочка Орлова училась на четвертом курсе журфака в Ленинградском университете. Была отличницей, невероятно увлекалась своей будущей профессией и всем, что с ней связано. И, как и полагалось в те времена, вела активную общественную деятельность. За все эти заслуги ее и рекомендовал университетский комитет комсомола областному комитету, формировавшему списки журналистов, в качестве одного из представителей Ленинграда для освещения Всесоюзного съезда комсомола.

Вот там, на этом самом съезде, Галочка и встретилась с очень интересным парнем – Андреем Орловским, являвшимся одним из представителей Всесоюзного комитета комсомола, у которого Галочка брала интервью.

Симпатичную, улыбчивую девчонку Андрей Орловский заприметил в первый же день съезда. А уж когда она взяла у него интервью, сразу же принялся активно и настойчиво ухаживать за Галочкой, поражая широтой возможностей элиты, руководящей комсомолом верхушки, к которой принадлежал.

Катал по Москве на собственном шикарном автомобиле, показывал достопримечательности города, водил в театры, в которые в те времена совершенно невозможно было достать билеты, в рестораны, куда пускали исключительно иностранцев, и на закрытые премьеры фильмов.

И все шутил, что они почти стая – она Орлова, а он Орловский.

Ну что сказать, Галочке было двадцать лет, она поддалась напору и очарованию парня, хохотала над его удачными шутками, слушала, замирая, его интересные истории и рассказы, поражалась, дивилась и охала, когда он открывал для нее мир советской элиты, показывая свою причастность к этим избранным представителям.

И, конечно, влюбилась – ну а как? Кто бы, интересно, не влюбился? Вот именно.

У них случился обжигающий, яркий и страстный роман, который продолжался и после завершения съезда, и это время казалось Галочке невероятно романтичным этапом естественного развития их отношений, когда они мотались в выходные друг к другу из Москвы в Ленинград и наоборот из Ленинграда в Москву – то она к нему, то он к ней, – гуляли ночи напролет, любили друг друга…

А потом как-то в один момент эта их романтическая история закончилась – Андрей уехал в длительную командировку по африканским странам в составе группы из ЦК комсомола с дружеским рабочим визитом для передачи опыта молодым африканским товарищам.

По всей видимости, опыт комсомольской деятельности передавался трудно, поэтому командировка затянулась на гораздо более длительный срок, чем намечалась и предполагалась. А когда Орловский вернулся, он сразу же позвонил Галочке и сообщил, что никак не может к ней вырваться в ближайшее время, уж очень много работы накопилось, да еще отчеты по поездке сдавать…

Слушая его дежурные успокаивающие фразы и не очень старательную попытку придать ироничной легкости их разговору, Галя со всей ясностью вдруг поняла, что больше они не увидятся – все, закончилась любовь к ней у комсомольского вожака.