Читать книгу "Генерал под напряжением, или Как ведьма хотела замуж"

Глава 3

* * *

– АГЛАЯ —

– Тут сказано, что база – это чистая энергия. И сам разряд создаётся самой ведьмой в момент эмоционального высочайшего подъёма, – я перечитала строчку в гримуаре в третий раз, словно надеялась, что текст изменится. – Фень, как думаешь, это может сыграть со мной злую шутку?

Мы сидели в лаборатории, единственном месте в доме, где даже я не рисковала нарушать порядок.

Ещё моя прабабушка построила её с особой тщательностью: каменные стены, защитные руны на каждой стойке, стеллажи с ингредиентами, разложенными по банкам в идеальном алфавитном порядке.

Здесь даже воздух был другим. Он был плотным, пахнущим сушеными травами и медью.

Феня сидел на краю бабушкиного рабочего стола из морёного дуба, поджав под себя хвост, и смотрел на меня с выражением мордочки, которое я бы называла «профессор, разочаровавшийся в студенте».

– С тобой даже солнечный лучик может сыграть злую шутку, – изрёк он с уверенностью. – Тут не сказано, что ты должна быть на позитиве. Главное – это эмоциональный подъём! А ты у нас, ох, как мотивирована сейчас! Не то мы дом потеряем!

Он поднял лапу, выпуская когти:

– Во-первых, у тебя три месяца на поиски мужа. Во-вторых, твоя кандидатская база – это кот, почтальон, но он женат и полудохлая лилия с садистскими наклонностями. В-третьих…

– Феня, – перебила я.

– В-третьих, – продолжил он, не сбавляя тона, – я, как главный стратег нашей маленькой команды, утверждаю: отрицательная мотивация – это тоже мотивация. Злость на дядюшку, жадность до недвижимости и панический страх оказаться на улице – это прекрасное топливо! Бабушка всегда говорила: «Гнев плохой советчик, но отличный кочегар».

– Бабушка никогда так не говорила.

– Говорила. Я помню. У меня память фамильярная, между прочим, закреплена магически. Так что собирайся, Глаша. Тряси своими кудрями. Мы не дом потерять собрались, а по носу щёлкнуть этого уродственника!

Он спрыгнул со стола и, гордо задрав хвост, прошествовал к алхимическому столу, где я уже разложила ингредиенты.

Я подошла следом.

Лепесток Флоры лежал на стеклянной пластине – тёмно-алый, с фиолетовыми прожилками.

Рядом в маленьком блюдце покоилась горстка рыжей шерсти.

Феня смотрел на неё с такой тоской, будто я вырвала клок его души.

– Знаешь, сколько я эту шерсть выращивал? – проворчал он, проводя лапой по идеально гладкому боку. – Всё время ухаживал, специальный шампунь использовал, расчёсывался каждое утро. А ты её в порошок сотрёшь!

– Ты сам согласился за дюжину сарделек.

– Сардельки – это материальное, а шерсть – это моё, очень личное, – заявил он, но от блюдца отошёл, демонстрируя, что сделка есть сделка.

Я взяла ступку и пестик.

Лепесток был упругим и сопротивлялся, когда я начала его растирать.

Флора, казалось, чувствовала это, в кухне что-то громко стукнуло, будто цветок со злости опрокинул горшок.

– Ты сильнее злишь её, – сказал Феня, наблюдая, как я превращаю лепесток в тонкую алую пыльцу. – Она и так обижена.

– Она пыталась меня съесть.

– Она просто показала характер. Женщины имеют право на характер, – философски заметил кот. – Особенно те, у кого во рту три ряда зубов.

Я добавила шерсть.

Рыжие волоски смешались с алой пыльцой, и смесь приобрела цвет золотого заката. Оттенок получился тёплый, золотистый с багрянцем и проблесками чего-то мерцающего.

Гримуар предписывал использовать чашу из горного хрусталя.

– Та, что бабушка привезла с Северных Пиков, – прошептала я и тяжко вздохнула, открывая шкаф с ритуальными предметами.

На полке, где должна была стоять чаша, зияла пустота.

Я помнила этот день. Я пыталась создать зелье, которое заставило бы Феню перестать драть диван.

Вместо этого чаша взорвалась, кот неделю ходил фиолетовым и говорил басом, а диван потом два месяца был твёрдым, как камень и обжигающе холодным.

– Я говорил, что надо купить новую, – напомнил Феня.

– А на что? На деньги, которые мы тратим на твои сардельки?

– Сардельки – это инвестиция в моральный дух коллектива, – парировал он без тени смущения.

Я вздохнула и достала из ящика стеклянную и длинную пробирку с тонкими стенками, из тех, что использовались для хранения особо летучих эссенций.

Не чаша, но что поделать.

Аккуратно, стараясь не просыпать ни крупицы, я высыпала порошок в пробирку.

Алые и золотые частицы закружились внутри, подсвеченные магическим светом, который уже начинал разгораться в глубине стекла.

– Теперь главное, – я взяла гримуар, перечитала инструкцию в который раз. – Нужно сконцентрироваться. Прочитать заклинание без запинок и промедлений. Обязательно напевно. Повторно прочесть не получится. Во время чтения водить рукой над чашей… то есть над пробиркой. Появится разряд чистой энергии, его нужно направить мысленным посылом на объект привлечения, даже если он очень далеко.

– Заклинание запомнила? – Феня привстал на задних лапах, заглядывая в пробирку.

Порошок внутри уже начинал светиться ярким золотым сиянием, и кот заворожёно следил за танцем частиц.

– Только умоляю, ничего не перепутай! А то окажешься замужем за каким-нибудь самцом жабы!

– Фу-у-у! – меня передёрнуло. – Всё запомнила, только не мешай мне…

– Или за фикусом в горшке, – продолжал кот, не в силах остановиться. – Или за призраком с соседнего кладбища.

– Феня!

– Молчу-молчу! – он зажал рот лапой, но глаза его смеялись.

Взяла пробирку. Стекло было прохладным, но внутри уже пульсировало тепло.

Вдох. Выдох.

Я сконцентрировалась на содержимом и на том, как алые и золотые искры переплетаются внутри пробирки, создавая узоры, похожие на те, что бабушка рисовала на окнах в канун Зимнего Солнцестояния.

И на том, что если я ошибусь, то потеряю всё. Дом, сад, лабораторию, воспоминания. Всё, что осталось от бабушки.

Я представила себе своего мужа.

Не какого-то конкретного, у меня не было даже кандидата.

Я представила того, кто придёт.

Кто поможет мне сохранить «Тихую Заводь». Кто будет сидеть у камина по вечерам и не пугаться, когда Флора щёлкает зубами. Кто… будет любить меня, уважать… защищать.

Я закрыла глаза и начала читать.

Слова полились из меня плавно:

Приди из тьмы, из бездны, иль тумана,

Где спят ветра и стынут небеса.

Приди ко мне, чья воля неустанна,

Кто носит в сердце огненные дары.

.

Не дрогну я пред стужей твоего взгляда,

Не отступлю, когда ты скажешь «стой, не подходи».

Мне не нужна ни почесть, ни награда –

Лишь будь со мной. Лишь стань моей судьбой.

.

Свяжи себя цепями договора,

Сквозь время, расстоянье и вражду.

Пусть молния проложит путь,

И приведёт тебя сюда, в жизнь мою,

В мой дом и хаос, в эту странную игру –

Я призываю. Жду и…

.

И в тот момент, когда я произнесла последнюю строчку, порошок в пробирке вспыхнул золотым пламенем.

Белые искры брызнули во все стороны, и лабораторию наполнил резкий, чистый, пахнущий грозой и железом запах.

Это озон.

Он появлялся, когда магия переходила грань.

– Глаша, – голос Фени вдруг стал высоким и тонким. – Мне кажется…

Не успел он договорить.

Из пробирки вырвался разряд.

Настоящая молния – белая, ослепительная, с синим отливом по краям.

Она ударила в потолок с такой силой, что каменная кладка не выдержала.

Кусок штукатурки и несколько кирпичей рухнули вниз, едва не приземлившись на Феню.

– А-а-а-а! – кот подпрыгнул, растопырив все четыре лапы в разные стороны.

Он взлетел в воздух, как ошпаренный, и в панике замахал хвостом, сметая всё на своём пути.

Колба с зелёной смесью, которую я готовила вчера для удобрения сада, полетела со стола.

– Не-е-ет! – закричала я, но было поздно.

Колба разбилась, а зелёная жидкость растеклась по полу, зашипела и начала пузыриться.

В воздухе к озону примешался запах гнилой капусты, болотной тины и почему-то клубничных леденцов.

Я всё-таки запнулась на последних строчках заклинания.

– …д-двери… открываю.

И мир сошёл с ума.

Глава 4

* * *

– АГЛАЯ —

Второй разряд вырвался из пробирки, и он был мощнее первого.

И он ударил в потолок, отскочил, пронёсся над моей головой, подпалив несколько волосков, и ушёл в стену, где оставил чёрную обожжённую полосу.

Мои волосы встали дыбом.

Я чувствовала, как каждый волосок отделяется от головы, как у одуванчика, и тянется к потолку.

– Феня! – крикнула я, пытаясь удержать пробирку.

Она дёргалась и вибрировала в руках, раскалялась, но не обжигала.

Кот тоже выглядел как одуванчик.

Его рыжая шерсть встала колом, превратив фамильяра в пушистый шар с испуганными голубыми глазами и торчащим хвостом.

– Я похож на льва! – заорал он, пытаясь пригладить шерсть лапой, и в этот момент окно с грохотом распахнулось.

В лабораторию ворвался ветер.

Нет, не ветер – ураган.

Он нёс с собой капли дождя, холод и запах настоящей грозы, которая обрушилась на дом со всей силы.

Ливень хлынул в комнату через распахнутое настежь окно.

Громыхнуло так, что задрожали стены.

А потом в углу лаборатории что-то произошло.

Там, где обычно стоял стеллаж с запасными колбами, воздух сгустился, пошёл рябью, как над костром в жаркий день.

Искры сгустились в молнию, молния свернулась в шар, шар лопнул с оглушительным треском, и волна чистой, нерастраченной магии ударила в противоположную стену.

Я стояла слишком близко.

Ударная волна подхватила меня вместе с креслом, в которое я плюхнулась ещё при первом разряде, и опрокинула кресло на спинку.

Мир перевернулся, я упала, ноги вверх.

Я смотрела в полном шоке в потолок.

Пробирка выскользнула из ослабевших пальцев.

Последний разряд, который она успела выпустить перед тем, как стекло глухо стукнулось о пол и покатилось под стол, угодил прямо в…

– А-а-а-а! – заорал Феня. – Гла-аша-а! Ты куда целилась, дура?!

…в зад.

Феня, спасаясь от урагана, залез на стеллаж и теперь пытался удержаться на верхней полке, цепляясь когтями за край.

Разряд был несильным, но достаточным, чтобы рыжий хвост вспыхнул, как новогодняя гирлянда, и кот подпрыгнул так высоко, что, кажется, на секунду повис в воздухе.

– Саламандру тебе в суп! – заорал он, когда грация покинула его окончательно, и он рухнул на пол. – Чтоб твоя метла заговорила и обзывала тебя всю жизнь! Чтоб у Флоры выросли ноги и она ушла к другой ведьме! Чтоб ты…

– Феня! – попыталась я остановить его.

– …просыпалась каждую ночь, потому что вороны всей округи пели песни под твоим окном! – продолжал кот, рассматривая своё хвост.

А хвост всё ещё дымился, но сам он был цел.

– И чтоб ты…

– Феня! – рявкнула я громче.

– …ниогда не научилась печь эти грёбаные…

– Феня-а-а!

Он замолчал, тяжело дыша, и я успела заметить, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на раскаяние. Но только мелькнуло. Потому что в следующую секунду мы оба услышали это.

Командный и очень, очень злой мужской голос.

– Именем короля, что здесь происходит?!

Я повернула голову.

И обомлела.

В углу лаборатории, там, где ещё минуту назад клубился туман и сверкали молнии, теперь стояла клетка.

Металлическая, но золотого цвета и массивная. И с прутьями толщиной в мой палец, покрытыми едва заметными рунами.

Клетка была размером с небольшой чулан, с низким потолком и дверцей, которая, судя по всему, только что захлопнулась.

А внутри клетки стоял мужчина.

Я сглотнула.

Мужчина был высоким, настолько, что его голова почти касалась верха клетки.

Тёмные волосы, которые ещё секунду назад, наверное, были идеально зачёсаны, теперь торчали в разные стороны, подпалённые на концах.

Форма офицерская, с генеральскими нашивками, которые я узнала бы где угодно, потому что бабушка всегда уважала военных – была в беспорядке: воротник расстёгнут, рукав порван.

Но самое главное – это были его глаза.

Тёмные, почти чёрные, смотрели на меня с такой яростью, что я инстинктивно попыталась вжаться в спинку кресла, но кресло уже лежало, и я просто дёрнулась, как червяк на крючке.

– Я… – начала я, но голос отказал мне.

Мужчина схватился за прутья клетки, и по металлу пробежала золотая искра.

Он отдёрнул руки, выругался сквозь зубы, коротко, по-военному, но очень выразительно и вперил в меня взгляд, от которого у нормального человека должна была свернуться кровь в жилах.

– Это что, – голос его звучал как раскат грома, но более членораздельно, – шутка?

Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь умное.

Например, «это не я», или «так получилось».

Или «вы не поверите, но я вообще-то мужа искала».

Но прежде, чем я успела издать хоть звук, голос подал Феня.

Кот отряхнулся, поправил усы, и с видом триумфатора, вышедшего на поклон после удачно сыгранной роли, прошествовал к клетке.

Он обошёл её кругом, цокая языком, словно оценивал покупку на рынке.

Посмотрел на генерала и его форму.

Потом уселся прямо напротив клетки, обернул хвост вокруг лап и выдал:

– Ну, здравствуй, жених.

Тишина была такой плотной, что я слышала, как дождь за окном сменился на мелкую морось.

Генерал медленно перевёл взгляд с кота на меня.

– Жених? – переспросил он голосом, в котором ярость смешивалась с чем-то, отдалённо напоминающим недоумение.

– В некотором роде, – подтвердил Феня, небрежно почесав лапой за ухом. – Вы, сударь, явились по вызову. Так сказать, по распределению. С нашей стороны имеется ведьма женского пола, недвижимость в собственности, имеются вредные магические привычки и склонность к кулинарному уничтожению теста. Вас устроит такая кандидатура невесты?

– Феня, – прошипела я, пытаясь принять вертикальное положение и с позором промахиваясь мимо нормальной гравитации.

– Что? – кот обернулся ко мне с невинным видом. – Я просто провожу предварительное собеседование. Так положено. Ты хотела мужа – получай. Вот он. В клетке, правда, но это детали.

Генерал, который всё это время стоял с каменным лицом, вдруг очень медленно и отчётливо произнёс:

– Откройте. Эту. Клетку. Немедленно.

В его голосе было столько металла, что я на секунду испугалась, что он переплавит прутья одним тоном.

Я подскочила (наконец-то сумев встать), подбежала к клетке и схватилась за дверцу.

– Сейчас, сейчас, простите, пожалуйста, сейчас…

Дёрнула.

Дверца не поддалась.

Я дёрнула сильнее, потом ещё.

Потом попыталась нащупать замок, задвижку, хоть что-то, что можно открыть.

– Не открывается, – сказала я, чувствуя, как холодок страха ползёт по спине.

– Что значит «не открывается»? – голос генерала стал ещё ниже, ещё опаснее.

– Это значит, что заклинание, видимо, не до конца… – я запнулась, подбирая слова, – …завершилось.

– Заклинание? – он произнёс это слово так, будто оно означало «чума» или «измена родине».

– Я могу объяснить…

– Объясните! – рявкнул он. – Но сначала откройте эту проклятую клетку!

Я попыталась снова.

Потянула дверцу, нажала на прутья, просунула пальцы в щель, пытаясь нащупать механизм.

Металл под моими руками нагрелся, вспыхнул, и меня вдруг ударило током.

Не сильно, но достаточно, чтобы я отдёрнула руки и сделала шаг назад, наступив в зелёную лужу.

– Ай! – пискнула я, чувствуя, как волосы снова начинают подниматься.

Феня вздохнул, как старый профессор, у которого студентка в двадцатый раз не сдала экзамен по ОБЖ.

– Глаша, – сказал он тоном, не предвещающим ничего хорошего, – я, конечно, не специалист по ритуальной магии, но мне кажется, что если клетка появилась не по твоему плану, то и открываться она будет не по твоему желанию.

– Спасибо, Феня, я в курсе! – рявкнула я, чувствуя, как щёки заливаются краской.

Генерал смотрел на меня из клетки.

Его глаза, эти тёмные, страшные глаза изучали моё лицо, руки, моё платье, которое после всех приключений выглядело так, будто я участвовала в битве и проиграла.

– Давайте по порядку, – сказал он голосом, который, наверное, заставлял целые армии выстраиваться в шеренгу. – Кто вы такая? Что это за место? И почему я оказался в этой… конструкции?

– Я Аглая, – выпалила я, потому что это был единственный вопрос, на который знала ответ. – То есть… Аглая Заречная. Ведьма. А это мой дом. Место называется «Тихая Заводь». А вы…

Я замолчала, потому что поняла, что понятия не имею, кто он.

– Меня зовут Кесарь Горский, – сказал он, и это имя ударило меня в грудь, как обухом. – Генерал Горский. И я требую, чтобы меня немедленно выпустили. Иначе…

– Иначе что? – полюбопытствовал Феня, который успел устроиться на столе и теперь наблюдал за происходящим с видом критика. – Вы объявите клетке войну? Начнёте осаду? Подтянете артиллерию? Я извиняюсь, но ваши стратегические возможности сейчас несколько ограничены. Точнее, их вообще нет.

Генерал Горский медленно перевёл взгляд с кота на меня.

– Вы отвечаете за этого… животного? – спросил он ледяным тоном.

– Он мой фамильяр, – пискнула я. – И он обычно не такой… то есть он всегда такой, но обычно он…

– Я – единственный разумный источник в этом доме, – с достоинством объявил Феня. – И если вы, генерал, собираетесь здесь задержаться, а судя по надёжности конструкции, вы задержитесь, то советую привыкать к нам.

Генерал Горский закрыл глаза.

Я видела, как дёрнулся его кадык, как напряглись желваки.

Когда он снова открыл глаза, в них было спокойствие человека, который только что принял трудное решение.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Я пока подожду. Но когда я выйду…

Он не закончил фразу.

Не закончил потому, что я, сделав шаг к клетке, чтобы что-то сказать (извиниться, объяснить, провалиться сквозь землю), поскользнулась в зелёной луже, взмахнула руками, потеряла равновесие и, ударившись головой о прутья, потеряла сознание.

Последнее, что я услышала, был голос Фени:

– Ну вот. Теперь у нас два пленника. Только один в клетке, а второй в собственной голове. Глаша, ты как всегда…

Потом всё погрузилось в темноту.

Глава 5

* * *

– КЕСАРЬ —

Всё началось с того, что климатологи соврали.

Впрочем, я привык к тому, что климатологи врут чаще, чем политики на предвыборных собраниях.

Разница лишь в том, что политики хотя бы стараются, чтобы их ложь звучала красиво.

Солнечный день, говорили они.

Ясное небо, говорили они.

Идеальная погода для торжественного марша, говорили они.

Я смотрел в окно.

За окном после хорошего солнечного утра и даже почти после обеда резко стало серо, сыро и неуютно – небо напоминало старую армейскую шинель, а дождь пошёл с таким упорством, будто тренировался брать высоту.

– Ваше превосходительство, – адъютант Свиридов появился на пороге кабинета с папкой сводок в руках и с выражением лица, которое бывает у человека, который очень хочет куда-нибудь уехать, но не может, потому что начальник ещё не обедал и даже не завтракал. – Последние данные от партнёров из восточных королевств.

– Кладите, – кивнул на стол, который уже ломился от бумаг.

Свиридов положил папку сверху, на самую высокую стопку.

– Ещё… – адъютант замялся. – Ваша матушка прислала вам записку.

– Что там? – я поднял бровь, хотя уже знал ответ.

Матушка всегда присылала одну и ту же записку.

Вариации были незначительными, менялось только время обеда и то, кого именно она нашла мне в невесты на этой неделе.

Свиридов протянул сложенный листок.

Бумага пахла фиалками, матушка была непоколебима в своей любви к этому аромату, даже когда писала о вещах, которые к фиалкам не имели никакого отношения.

Развернул записку.

Почерк матушки был круглым, старательным, с завитушками, которые она добавляла, когда хотела казаться безобидной.

За двадцать три года службы я научился распознавать такие ловушки.

«Сынок, заезжай ко мне на второй обед. Повара приготовят твой любимый суп. И соседка будет со своей племянницей. У неё очень хорошая родословная. И она умеет вышивать. Ты же любишь вышивку…»

Я скрипнул зубами, потом выдохнул.

Никогда в жизни я не питал любви к вышивке.

И вообще не питал любви ни к чему, что нельзя было бы починить, разобрать на части или использовать в боевых действиях.

– Ответить? – осторожно спросил Свиридов.

– Да. Ответьте ей, что я занят. Что буду сегодня до вечера в казармах. Что у меня совещание. Что…

И я не успел закончить, потому что дверь кабинета распахнулась и на пороге возникла она.

Матушка Адалина Горская была женщиной невысокой, круглолицей и с седыми кудряшками. А её глаза умели смотреть так, что генералы, прошедшие не одну кампанию, начинали чувствовать себя нашкодившими щенками.

– Сынок, – сказала она тоном, не допускающим возражений. – Ты всё ещё на работе? Ты совсем себя не бережёшь…

– Матушка, – я встал, одёрнул мундир и мысленно приготовился к обороне. – Что вас привело сюда?

– Ох, родной, я не спала всю ночь, – сообщила она, проходя в кабинет и не глядя на Свиридова, который попытался сделать себя максимально незаметным. Получалось у него плохо, так как Свиридов был ростом под два метра и даже в углу казался памятником самому себе. – Не спала я, Кесарь. А знаешь, почему?

– Почему же? – спросил её, чувствуя, как левая бровь начинает подёргиваться.

Это была старая, хорошо знакомая атака.

Матушка никогда не начинала сразу.

Сначала она наводила артиллерию – вздохи, паузы, многозначительные молчания.

Потом переходила к пехоте, то есть к прямым обвинениям.

И лишь затем шла врукопашную.

– Потому что я старая женщина, – сказала матушка, опускаясь в кресло, которое Свиридов мгновенно пододвинул. – Мне уже шестьдесят пять. Мои подруги уже нянчат внуков, некоторые даже правнуков. А я? Я нянчу… кота, Кесарь! Это унизительно!

– Матушка, у вас нет кота, – осторожно заметил я.

– Вот именно! – воскликнула она. – У меня нет даже кота! Потому что завести кота – это ответственность, а я хочу ответственность другого рода! Я хочу маленькие ножки, которые топают по паркету! Я хочу капризный голосок, который требует сладкого! Я хочу баловать дитя! Хочу…

– Матушка, – я устало потёр переносицу. – Мы уже много раз обсуждали этот вопрос.

– Мы обсуждали этот вопрос сотни раз! – матушка хлопнула ладонью по сумочке и перешла в наступление. – И каждый раз ты говоришь одно и то же! «Придёт время», «встречу ту самую», «не намерен создавать семью ради вашего каприза». Кесарь, тебе тридцать восемь лет! В твоём возрасте твой отец уже командовал полком и брал меня с тобой на руках!

– Я тоже командую полком, – напомнил ей. – И отец…

– Мы с ним были уже давно и прочно женаты! – отрезала матушка. – У него была семья – мы! А ты… ты, Кесарь, превращаешься в чёрствого мужлана, который только и умеет, что командовать «смирно» и «вольно»!

– Матушка, я…

– Я готова даже на бастарда! – выпалила она, и в кабинете стало очень тихо.

Свиридов, который до этого момента считал себя невидимым, издал странный звук, похожий на писк мыши, которую застали врасплох.

– То есть, вы сказали… – осторожно начал я, чувствуя, что разговор зашёл на территорию, куда даже мои генеральские погоны не давали права заходить.

– Я сказала то, что сказала! – матушка поджала губы, и в её глазах мелькнула упрямая искра, которую я видел в зеркале каждое утро. – Хоть на стороне сделай ребёнка! Мне всё равно! Я хочу, наконец, чтобы в моём доме был слышен детский смех, а не твоё вечное «приказываю» и «немедленно доложите королю»!

– Матушка, – вздохнул я, встал с кресла и подошел к ней, присел на край соседнего кресла, взял её руки в свои. – Я всё понимаю. Но создать семью… это не просто. Это значит, что я должен каждый день просыпаться рядом с человеком, которого выбрал. Она должна стать мне опорой. Стать той, кому доверю свою спину. Но я не могу…

– Не можешь что? – матушка смотрела на меня с вызовом, но в уголках глаз уже блестели слёзы.

– Я не могу сделать это просто потому, что так надо, – сказал я тихо. – Не могу взять в жёны первую встречную только для того, чтобы у вас появились внуки. Я видел слишком много браков, которые держатся на долге и обязанностях. Супруги в этих союзах слишком успешно делают друг друга и своих детей несчастными. Я не хочу так.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

Матушка молчала, это был хороший знак, значит, она слушала.

– Я верю, – продолжил, – что есть та женщина, которая предназначена мне самой судьбой. Или, если хочешь, провидением. И когда я её встречу… я это пойму. Просто пойму, что это она. А создавать семью ради каприза или потому, что «всё уже»… я не намерен. Извини.

Матушка смотрела на меня долго. Так долго, что Свиридов, кажется, перестал дышать.

– Ты в это правда веришь? – спросила она, наконец. – В предназначение? Ты, генерал, который не верит ни во что, кроме приказов и уставов?

Я криво усмехнулся.

– В уставах не написано, что человек должен быть один, – сказал я. – И даже в приказах нет такого пункта.

Матушка вздохнула.

Вздох был тяжёлым, но я почувствовал, мама сдалась.

– Ладно, – сказала она, поднимаясь. – Ладно, бездна с тобой. Но, Кесарь…

– Да?

– Когда ты её встретишь… приведи её ко мне. Я хочу посмотреть на женщину, которая сумела растопить сердце моего сына генерала. И если она окажется дурой или, не дай боги, плохо с тобой обращается…

– Хорошо, матушка, – улыбнулся я.

Проводил её до двери, поцеловал в щёку, пахнущую фиалками, и только когда её карета отъехала от крыльца, позволил себе выдохнуть.

– Свиридов, – сказал, возвращаясь к столу.

– Да, ваше превосходительство?

– В следующий раз, когда матушка появится без предупреждения, сделайте вид и скажите ей, что меня нет.

– Слушаюсь, – с чувством произнёс адъютант. – Только… куда мне вас деть?

Внимательно посмотрел на него.

Свиридов смотрел на меня в ответ с выражением человека, который понимает, что только что сказал лишнее, но отступать уже поздно.

– А меня… в уборную, – сказал я. – Или на плац. Куда угодно. Просто чтобы она меня не нашла.

– Так точно! – Свиридов вытянулся, сдерживая улыбку, и вышел.

Я остался один и подошёл к окну.

Дождь усиливался. Капли барабанили по стеклу, создавая тот самый ритм, который всегда успокаивал меня.

Встречу ту женщину, сказал я матушке, которая мне предназначена.

Верил ли я в это на самом деле?

Взял со стола последнюю сводку, пробежал глазами по строкам.

Цифры, факты, отчёты. Всё по делу.

В моём мире не было места для сказок о предназначении. Был приказ, цель и был план.

Но иногда, в такие вот дни, когда матушкины слова всё ещё звучали в голове… иногда я позволял себе представить.

Кто она? Как выглядит? Где мы встретимся?

Я отогнал эти мысли.

Не время. Сначала смотр войск, потом будет совещание с партнёрами, потом…

Потом сама судьба решила, что ждать больше не намерена.

* * *

В казармах я провёл три часа.

И уже вечерело.

Ещё я должен успеть на совещание во дворец.

Солдаты тренировались к параду, и зрелище было… вдохновляющим.

Если под словом «вдохновляющий» понимать «вызывающий желание лично выйти на плац и показать, как это делается».

– Рота, равняйсь! Смирно!

Командир роты, молодой капитан с пушком вместо усов, старался изо всех сил.

Его солдаты тоже старались.

Но старание и умение – это, как учил я молодых офицеров, две большие разницы, которые иногда пересекаются, но чаще всего живут раздельно.

– Ваше превосходительство, – капитан подбежал ко мне, вытянулся в струну и, кажется, забыл, как дышать. – Разрешите доложить!

– Докладывайте, – разрешил я и окинул взглядом строй.

– Рота готовится к торжественному маршу! Личный состав… – капитан запнулся, потому что в этот момент во второй шеренге кто-то громко икнул, потом ещё раз.

– Личный состав, – продолжил я ледяным тоном, – демонстрирует выдающиеся успехи в области икотологии. Это новый вид боевых искусств?

Никто не засмеялся.

– Икоту необходимо проветриванием лечить и лёгкой пищей, – добавил я, проходя вдоль строя. – А вот левый фланг… левый фланг, господа, у нас что? Отдельное государство? Почему он у вас на три шага впереди правого?

Капитан побелел.

– Так точно! Сейчас исправим!

– Исправлять не надо, – я остановился напротив солдата, который стоял на левом фланге.

Солдат был высоким, широкоплечим и смотрел прямо перед собой с такой сосредоточенностью, будто пытался взглядом прожечь дыру в стене казармы.

– Господин… – я заглянул в нашивки. – Господин рядовой Косой.

Рядовой Косой вздрогнул.

Его сосед справа вздрогнул тоже.

Весь строй, кажется, вздрогнул.

– Так точно, – голос рядового был низким, но в нём чувствовалась паника.

– Ваша фамилия говорит сама за себя, – заметил я. – Но я хотел бы спросить: вы видите строй?

– Так точно, вижу!

– И где, по-вашему, находится ваше место в этом строе?

Рядовой Косой задумался.

И это была ошибка.

– В строю, – ответил он наконец.

– В строю, – повторил я. – В строю, господин Косой. Не впереди строя, не сбоку от строя, а в строю. Вы поняли меня?

– Так точно!

– Тогда, может быть, вы объясните мне, почему ваша голова находится на полтора корпуса впереди головы вашего соседа справа? Вы пытаетесь выиграть необъявленную гонку?

Рядовой Косой открыл рот, закрыл, потом снова открыл.

Его сосед справа, который, как выяснилось, был рядовым Прямым, держался изо всех сил, но его плечи мелко подрагивали.

– Я… – начал Косой.

– Не надо, – перебил его. – Я сам отвечу. Потому что вы, господин Косой, смотрели на свои ноги, а не на спину впередистоящего. А смотреть нужно на спину. Потому что в строю, господа, нет «я». Есть «мы». И если «я» решает, что ему виднее, где стоять, то «мы» превращается в толпу. А толпа, господа, это не армия. Толпу разгоняет один городовой с дубинкой. Армию же…

Я сделал паузу, глядя на замерших солдат.

– Армию же останавливает только приказ.

Тишина была такой, что я слышал, как дождь барабанит по крыше казармы.

– Ещё раз, – сказал я, отходя на исходную. – Смирно! Равняйсь!

Рота дёрнулась, перестроилась, и на этот раз левый фланг занял правильное положение.

– Уже лучше, – кивнул я. – Продолжайте тренировку. Капитан, подойдите ко мне.

Капитан подбежал, снова вытянулся.

– Через неделю парад, – напомнил, глядя ему прямо в глаза. – И я хочу, чтобы моя рота выглядела так, будто она прошла не этот плац, а всю войну и вышла из неё победителем. Потому что она и есть победитель. Я понятно выражаюсь?

– Так точно! – капитан выпалил это с такой силой, что, казалось, его голос мог бы сдвинуть горы.

– Хорошо, – я развернулся и направился к выходу. – Свиридов, карету мне.

– Ваше превосходительство, – адъютант догнал меня уже на улице, раскрыл надо мной зонт. – Климатологи передали, что ожидается усиление ветра. Может, отложите визит во дворец?

– Климатологи, – повторил, садясь в карету. – Они обещали, что сегодня весь день будет погожим.

– Да, но они уточнили прогноз, – Свиридов говорил осторожно, чувствуя, что начальник не в духе. – Говорят, возможен кратковременный ураган.

– Ураган, – я посмотрел на небо. Оно было тёмно-серым, плотным, и где-то далеко, за крышами домов, сверкнула молния. – Поехали. Успеем до урагана.

Свиридов хотел что-то сказать, но передумал.

Он знал своего генерала: если я, Кесарь Горский, принял решение, меня могло остановить только прямое попадание стихии.

И то, скорее всего, я бы попытался построить стихию и сделать ей выговор.