Читать книгу "Добро пожаловать в СУРОК"

Холостов ржет, не переставая наглаживать мою «плюшку».

– Ну как бы да.

– Не с кем оставить было, – говорю и отворачиваюсь. – Нет у нас с Бобкой никого.

– Друзья, соседи? – не верит мой собеседник.

Что я ему скажу? Что друзей у меня нет? Есть соседи, есть коллеги, есть знакомые. Можно было бы устроить прозвон всех и вся, и, может, кто-то бы сжалился и приютил «котенка». Но все произошло настолько стремительно, что после бабушкиной смерти я вцепилась в Бабая как в последний кусочек дома и потащила его невесть куда, думая лишь о себе, а не о животном. Это ему сказать? Так мы вроде не на исповеди.

– Так получилось, – говорю.

И Холостов, в кои-то веки, проявляет чудеса тактичности и не задает больше вопросов.

– Пошли, – выпрямляется. – А то совсем околеешь, аллергик. Заодно и проверим, как работает лифт, – точно, по лестнице я не проковыляю. – Может, в медпункт? Там, по идее, должна быть кнопка вызова круглосуточно.

– Не надо в медпункт, – приходится проглотить гордость и опереться на его руку, чтобы подняться. – Перевяжу на ночь и похромаю пару дней – всего и делов.

Холостов щурится, всматриваясь в меня.

– А вдруг осложнения?

– А вдруг слоны? – огрызаюсь.

Воспоминание 30

Ну кого, кого принесло ко мне ночью? Лифт не сломался, мы добрались до третьего этажа, я выпроводила Холостова в мужское крыло и поползла в женское самостоятельно. Разулась, плюхнулась на кровать, вытянула больную конечность – опухла вдвое, зараза! – и только-только собиралась с силами, чтобы встать и искать, чем перетянуть ногу, как в дверь постучали.

Ну, если это Холостов решил спросить, как я добралась… Или Аршанская, которой донесли, с кем я в тесном физическом контакте прогуливалась по саду… В общем, прыгаю на одной ножке, готовая начистить физиономии хоть одному, хоть другой. Больно же! А тут еще скакать зайцем к дверям.

– Валерия, добрый вечер, – улыбается мне светловолосая женщина в белом медицинском халате. – Позвольте осмотреть вашу ногу.

Предатель. Сдал-таки.

Мне почему-то дико обидно.

Так и знала, что Мажору нельзя доверять.

Глава 8

Воспоминание 31

19 апреля

Седовласый пожилой преподаватель расхаживает перед кафедрой, рассказывая о том, что личный магический резерв сродни мышце, и его можно «растянуть» и увеличить упорными тренировками, что в будущем даст возможность оперировать большими объемами энергии. Сегодня у нас общее занятие у всего потока, сидим в огромной аудитории, выполненной амфитеатром, а Борис Юрьевич, сухонький старичок с удивительно мощным голосом для такого тщедушного тела, вещает нам об основах владения даром. «Теория магии» – предмет называется.

Конспектирую почти бездумно. Это у меня метода такая еще со школы, да и при приеме на работу так же вникала в нюансы профессии: записать, выслушать, потом уже обдумать и сделать для себя выводы. Поэтому мне куда проще на вот таких лекциях, чем с той же Верой Алексеевной, которая уже вторую неделю пытается высечь из моей руки огонь. В аутсайдерах нашей группы, кстати, только я и Денис. Остальные уже могут обходиться в быту без зажигалок. Дэн бесится из-за того, что у него не получается. Меня больше бесит повышенное внимание преподши, которая не намерена от нас с ним отставать, пока не добьется успеха.

Борис Юрьевич продолжает вещать о таинственном резерве, который лично я понимаю, как некий «мешок», вместилище, куда можно вобрать энергию вселенной и швырнуть обратно для каких-то магманипуляций. Мой привыкший к реальности мозг пока не способен все это постичь: резервы, энергетические каналы и прочее. В то же время я помню утро, когда умерла бабушка. Реутов сказал, что энергии из мира я в себя вобрала – дай боже, а та срикошетила, и случился локальный трындец. Тогда, получается, резерв у меня и так приличный? И не надо его «тянуть», как мышцу? Зачем мне столько-то, если и неразвитого хватило, чтобы разнести квартиру и едва ли не угробить всех жильцов нашей многоэтажки?

Эх, знать бы, кто тогда явился меня спасать; расспросить. Сергей Вениаминович сказал, что подобные дела мигом засекречиваются, и попытки что-то разузнать – заранее дохлый номер. А жаль. Может, тот человек сказал бы, что все было не так страшно, как мне показалось. Да, вентили с батарей послетали, но может, землетрясение мне почудилось? Хорошо бы. Как-то не хочется быть возможным источником апокалипсиса.

– О чем мечтаешь? – толкает меня в плечо пристроившийся рядом Русик; заметил, что я положила ручку и витаю в собственных мыслях.

– Глобалю, – отвечаю честно.

Руслан – тот еще человек-позитив. Никак не пойму, зачем ему приперло со мной дружить. Я и дружба – понятия несовместимые. Не тянет меня делиться мыслями с окружающими. Рус же, наоборот, – классический экстраверт. Проблема в том, что он никак не поймет, что не все остальные такие же.

Вот и сейчас мой краткий обтекаемый ответ не намекает ему на то, что я не жажду общения.

– У меня сегодня встреча с Князевым, – делится, склонив голову к моему плечу.

Еле сдерживаюсь, чтобы не отпрянуть. Личное пространство – мое все. То, что я тогда рыдала на груди незнакомца в кожаной куртке, было нонсенсом во всех отношениях – посторонним меня лучше не трогать.

– Удачи, – опять пытаюсь продемонстрировать соседу по столу, что краткость – сестра таланта.

И снова терплю фиаско.

– Уже почти все были у директора на беседе, – продолжает, и не думая отстраняться. Мне хочется пересесть. К тому же Русик сегодня вылил на себя полбутылки какого-то резкого одеколона, и у меня уже свербит в носу от этого запаха. Это карма, точно! За то, что тогда соврала Холостову, будто у его парфюма неприятный аромат. Как бы намекнуть нашему старосте поделиться с Русланом запасами?

– Я еще не была, – откликаюсь, незаметно сдвигаясь по скамье подальше. Если я расчихаюсь, то сорву лекцию. Такое бывает нечасто, но если начну чихать, то держите меня семеро – полчаса не остановлюсь, как раструбившийся слон.

– Значит, в нашей группе только ты и я остались, – чему-то радуется парнишка. Ну даже парнем его назвать не могу: крошка-енот какой-то. У него и фамилия нежная – Любимов. Может, поэтому парфюм для брутальных самцов на нем как на корове седло?

– Наверно, – бурчу, демонстративно берясь за ручку.

– …Именно поэтому Междумирье – идеальное место для тренировок, – самозабвенно продолжает преподаватель. Мне кажется, ему вообще до фонаря, слушают ли его – он сам кайфует от своего рассказала. – Энергия здесь подвижна и восстанавливаема…

Помню-помню, тут у нас безлимит, как же. Пытаюсь записывать. Русик, наконец, видит, что я занята делом, и сам отодвигается, тоже начинает писать. Аллилуйя. Дыши, Лера, дыши.

И в этот момент под потолком врубается громкоговоритель, как гром среди ясного неба:

– Валерия Резеда, сегодня в восемнадцать ноль-ноль вас ждут в кабинете директора. Просим не опаздывать.

Ну вот, дождались. Прикрываю глаза и закусываю губу. Слышала, Князев строит из себя этакого рубаху-парня и хочет со всеми дружить, поэтому встреча с ним – это некая беседа по душам. А по душам – это не ко мне. Я только с бабушкой так могла.

– Здорово, сегодня оба отстреляемся, – довольно комментирует Русик.

Распахиваю глаза и смотрю на него с подозрением. А может, я и поторопилась с оценкой его личности. «Отстреляемся» – так не говорят о чем-то, чего жаждут.

Рус приподнимает брови в ответ на мой изучающий взгляд. Пожимаю плечами, отворачиваюсь.

Воспоминание 3

Русик «отстреливается» раньше меня и появляется в столовой на обед с задумчивым выражением лица. Чем его Князь так загрузил? Не хочу быть навязчивой и спрашивать, а сам Руслан необычно молчалив. Интересно девки пляшут.

Яна была у директора пару дней назад, так пришла просто окрыленной, даже наушники на переменах не надевала – и без них летала в облаках.

– Втрескалась в дирика! – громко тогда прокомментировал ее поведение Денис, но Кожухова даже это спустила ему с рук, пребывая в полнейшей эйфории. Люда смотрела на нее и хмурилась. Видимо, окончательно убедилась, что ошиблась в определении сексуальной ориентации одногруппницы.

Сама Аршанская после беседы с директором выглядела озадаченной. Интересно, чем он ее так удивил? Не восхитился? Хотя ей ли горевать – вон у Аршанской сколько поклонников: и Дэн, и Холостов, и Мишка из другой группы, и Елисей из еще одной. И это только те, кто проявляют свою симпатию открыто и то и дело вьются вокруг длинноногой блондинки. Остальные льют слюни молча – знают, что не перепадет. Впрочем, про симпатию всех перечисленных я, может, погорячилась: Костя Холостов – та еще темная лошадка. Если Денис и правда смотрит на Людку с обожанием, то Мажор, скорее наоборот, позволяет себя обожать.

– Как баба, ломается, – как-то сказала как отрезала Яна, наблюдая их «брачные танцы» в коридоре.

Каюсь, смеялась до слез. Даже сейчас смешно. Может, Люда ошиблась в ориентации не только Кожуховой?

В приемной директора меня встречает Жанна Вальдемаровна. Ну как – встречает: кивает, не поднимая глаз от разложенных перед ней на столе документов, и машет в сторону высоких двустворчатых дверей. Пожимаю плечами – ладно, как скажете.

Стучусь и дергаю дверь на себя.

Кабинет Станислава Сергеевича впечатляет размахом: огромный, светлый, с мягким ковровым покрытием. Ковер такой белоснежный, что мне даже как-то неловко наступать на него кедами, но быстро отвлекаюсь и засматриваюсь на жалюзи, колышущиеся от ветра на приоткрытых окнах, – белые с прозрачными фигурками распахнувших крылья бабочек, судя по форме, махаонов. От движения воздуха создается полная иллюзия полета и взмахов крыльев. Красиво.

Сидящий за столом у окна директор улыбается мне как старой знакомой. Вот чудак – держит бабочек за спиной, а сам пялится в лакированные двери.

Князев встает и шагает навстречу, а я запоздало понимаю, что он мог неверно истолковать восторг в моем взгляде. Я же на него даже не смотрела! Мне махаоны понравились.

– Лера, рад тебя видеть! – у него бархатный голос и теплые руки; бережно сжимает в пальцах мою ладонь. Терпеть не могу нарушение личного пространства, но от его касания ничего, почти воротит. Терплю. – Как дела? Как привыкаешь к новому месту?

Выдержав тридцать секунд приличий, отнимаю руку и прячу обе в карманах джинсов; перекатываюсь с пятки на носок. Неловко мне. Да еще и это «Лера» и на «ты» – он же меня впервые видит.

– Хорошо все, – говорю. Он же всерьез не рассчитывает на откровенность, правда? – Комната отличная, – вспоминаю первое впечатление Русика о Сурке, когда понимаю, что короткого «хорошо» не достаточно, и нужно сказать что-нибудь еще. – И кормят тоже отлично.

Князев смеется. Ожидаю, что он вернется за стол, а мне предложит кресло для посетителей, но директор направляется к кожаному белому дивану у стены и манит меня за собой. Диван, значит? Ну хоть не кушетка, как у мозгоправа.

– Присаживайся, – улыбается; а сам уже сел, поддернув на коленях брюки с идеальными стрелками.

Сажусь. На самый край, подальше. Ладони между колен, спина прямая.

– Спасибо, – бормочу. Надо же поблагодарить, да же?

– Не стесняйся, – продолжает улыбаться директор. Сейчас он просто до жути похож на Брэда Питта в роли Смерти. – Ты же меня не боишься, правда?

Нет, не боюсь. Но его дружелюбие, панибратство, а еще то, что мое тело почти спокойно пустило его в свое личное пространство, меня настораживает. Вдруг это не природное обаяние, а магия? Или я уже вижу магию везде, даже там, где ее нет?

– А вы снадобья для чтения мыслей не выпили, чтобы знать наверняка? – спрашиваю, глядя на него с подозрением. Вечно забываю, что они так умеют, а потом спохватываюсь. Слава основному педагогическому составу, они вроде не злоупотребляют этой возможностью на ежедневной основе, но мало ли.

Князев смеется.

– Это было бы нечестно.

Именно. Это дико нечестно, и жутко раздражает, что они так могут, а мы нет.

– В точку, – соглашаюсь; даже чуть улыбаюсь в ответ. А может, он и не так плох, как я себе придумала – каждый налаживает отношения как умеет.

Мой взгляд снова привлекают бабочки. Красивые, не могу. Увидела бы такие в магазине, купила бы на последние сбережения. Вроде не страдаю привязанностью к материальному, но эти прямо вах – дух захватывают. Может, снова магия?

– Нравятся? – Станислав Сергеевич прослеживает мой взгляд. – Это не магия, – отвечает на невысказанный вопрос. – Просто удачная находка дизайнера.

– Красиво, – киваю и отвожу взгляд. Не хочу вести себя как дитя гор, впервые увидевшее цивилизацию, жалюзи и жалюзи.

Князев вытягивает руку, поворачивает ладонью вверх, и на ней тут же материализуется папка с документами. «Резеда В.В», – крупно напечатано на обложке. Все, хватит улыбаться и жать руки – к делу.

– Посмотрел отчеты преподавателей о твоей успеваемости, – делает паузу и смотрит выжидательно. А я что? Фиговая у меня успеваемость. Народ уже и огоньки жег, и учебники левитировал. А мой главный успех – писать стала быстрее, набила руку. – Успех медленный, но стабильный, – продолжает директор, не переставая следить за моей реакцией с хитрым прищуром. Издевается? Где успех-то? – Вера Алексеевна уверена, что прогресс значительный, энергетические каналы ощутимо окрепли… – ааа, ну если каналы… Улыбается. – Ты молодец, стараешься, – прямо смотрю в ответ, тем не менее не расслабляясь. Ну да, стараюсь. Что еще делать в Сурке? Тут даже интернета нет. Или учись, или катись, откуда приехал. Некоторые, правда, усердно занялись личной жизнью, оказавшись в ограниченном пространстве с толпой ровесников, но это не моя история. Так что да, учусь в поте лица. – Но это все факты, – улыбка становится еще более участливой, а голубые глаза (прямо цвета неба, серьезно), пытаются заглянуть прямо в душу. Папка растворяется в воздухе, откуда и появилась. – Меня волнует другое, как ты себя чувствуешь?

Не в своей тарелке, когда на меня так смотрят.

– Привыкаю, – говорю осторожно.

– Ты недавно пережила потерю…

Конечно же, он в курсе. Это же директор пошел навстречу моему капризу и разрешил приехать с Бабаем.

– Спасибо, что разрешили взять с собой кота, – решаю, что нужно поблагодарить. Не каждый будущий студент тащит с собой живой уголок. И точно не каждый директор готов это позволить. – В тот момент для меня это было очень важно.

– В тот момент? – тут же цепляется к словам мужчина. – Уже нет?

Кусаю нижнюю губу и отвожу взгляд.

– Теперь я понимаю, что погорячилась.

Черт, как он это делает? Не хотела я этого говорить. Вон Холостову же не сказала тогда в саду, а он тоже интересовался, зачем да почему. А тут – на тебе, выложила. Шарю глазами по помещению, нет ли где развязывающих язык благовоний или чего-то еще в этом роде, я в кино видела. Но не нахожу ничего подозрительного. Наивная Лера, с чего ты взяла, что магия будет заметна с первого взгляда?

– Тебя что-то беспокоит? – участливо спрашивает Станислав Сергеевич. – Если хочешь, я поручу отвезти твоего кота обратно.

Куда обратно? На вокзал? В пустую квартиру? Бросить в подъезде, как Барсика его хозяева?

Мотаю головой.

– Бабай тут вообще ни при чем.

– А что – при чем?

Я по бабушке скучаю. Пытаюсь заниматься тем, во что до конца не верю. И вынуждена общаться со множеством новых людей, что мне, социофобу, тяжело.

– Скучаешь по бабушке? – понимающе произносит Станислав Сергеевич, что-то прочтя в моем лице. Пожимаю плечами: к чему отрицать очевидное? – Соболезную, – продолжает мужчина на этот раз без улыбки. – Прошло слишком мало времени, и тебе больно. Но я уверен, твоя бабушка желала тебе только добра и была бы рада, что ты оказалась там, где тебе помогут научиться применять свои таланты.

– Да где мои таланты-то? – невесело усмехаюсь.

– Они есть, – уверяет «Джо Блэк» и уверенно улыбается. Похоже, что он и вправду верит в то, что говорит. – У тебя сильная восприимчивость к внешней энергии и личный резерв значительно выше среднего. Осталось поверить в это самой, и все получится, – передергиваю плечами. Легко сказать: поверить самой. – И не торопить саму себя, – мягко добавляет мужчина. – Я просто хочу сказать, что всегда тут и готов помочь и выслушать, если понадобится. Как и остальные педагоги, – снова улыбка, теплая-теплая, как у доброго дедушки. Только на лице Брэда Питта, ага. – Главное: не замыкайся в себе.

– Я постараюсь, – обещаю.

Зря я, наверное, так невзлюбила его с первого взгляда. Нормальный мужик, хочет расположить к себе студентов, интересуется их моральным состоянием…

– Расскажешь мне о себе? – спрашивает, чуть склонив голову к плечу.

Может, и нормальный, но все равно навязчивый.

– У вас же есть мое досье… – начинаю и обрываюсь, остановившись взглядом на бабочках.

Внутренности скручивает. Как я могла забыть?!.

…— Мы очень скоро вернемся, – улыбается мама, касается моей щеки кончиками пальцев, а затем наклоняется и целует; весело подмигивает. – Даже соскучиться не успеешь.

Шмыгаю носом, сдерживая слезы, и пытаюсь строить из себя взрослую. Мама все видит, и, кажется, ее глаза тоже на мокром месте; сомневается, не стоит ли все отменить.

– Ну, чего? – мы стоим возле подъезда, откуда появляется папа с чемоданами; засовывает их в гостеприимно распахнутый багажник такси. – Кого хороним? – подходит и подхватывает меня, подбрасывает в воздух; смеюсь. – Вернемся, подарков привезем.

Ставит на землю.

Подходит бабушка, берет меня за руку.

Они садятся в такси.

Ветер раздувает подол маминого летнего платья.

Белого.

С махаонами…

Больно.

Меня накрывает. Пол под ногами начинает шататься.

– Лера! – слышу взволнованный окрик, но не могу с собой справиться.

Звон бьющихся стекол, грохот оконных рам, завывающий ветер. Хватаюсь за голову, падаю, колени бьются о белоснежный ковер. Мне кажется, что моя голова сейчас лопнет. Больно.

Шум смолкает так же неожиданно, как и появляется. Кажется, я снова могу дышать. Что и делаю, тяжело, с надрывом, со свистом в легких. Открываю крепко зажмуренные глаза и вижу директора, лицо взволнованное. Он тоже на коленях, на этот раз позабыв о том, что брюки могут измяться. Стоит напротив, а его большие ладони поверх моих, сжавших виски.

– Лера, ты меня слышишь? – видимо, спрашивает не в первый раз.

Медленно киваю. В голове звон.

– Слышу, – шепчу. Сил говорить громко нет.

Это же надо – снова «взорваться», да еще и прямо в кабинете директора. Реутов же говорил, что после такого всплеска, как тот, что произошел у меня при виде мертвой бабушки, я не скоро смогу устроить большой бадабум. Хотя и пол вокзала ломать от злости я тогда тоже не должна была. Черт-черт-черт.

– Лера, что случилось? – Станислав Сергеевич убирает от меня руки, но с пола пока не встает; заглядывает в глаза.

Что уж теперь? Шмыгаю носом, отвожу взгляд, пялюсь на свои колени, которые непременно бы разбились, не будь напольное покрытие достаточно мягким.

— Помните десять лет назад пассажирский самолет разбился? – заговариваю глухо. – Мои родители решили полететь в отпуск без меня. Подумали, что я уже взрослая и могу остаться с бабушкой. Я осталась. А они не вернулись… – замолкаю. Мужчина напротив ждет и не торопит. В горле ком размером с хэллуинскую тыкву. – На маме было платье с такими же бабочками… В тот день. Вдруг вспомнила.

Директор шумно выдыхает и поднимается. Слежу за ним исподлобья, будто жду, что он меня ударит. Глупо, пока он не сделал мне ничего плохого. Просто в принципе сейчас чувствую себя побитым щенком.

Оконная рама и правда распахнута, мне не показалось. На полу и на столе осколки стекол, с одной рамы жалюзи слетели, на второй держатся на честном слове и перекосились. Бабочки…

… Исчезают прямо на моих глазах. Рамы захлопываются, осколки взлетают в воздух и возвращаются на место. Жалюзи тоже возвращаются. Только без бабочек, белые, матовые, однотонные.

Директор подходит ко мне, протягивает руку; встаю.

– Ничего страшного сейчас не произошло, – заверяет, хотя я ничего и не говорю. Что тут скажешь уже? – Рановато ты восстановилась, – продолжает тихо, словно сам себе. – Но не переживай, всякое случается.

Чувствую благодарность. Редко со мной такое. Неуютно, обидно и в то же время – благодарность. До слез. Держусь.

Отчего-то вспоминаю своего спасителя в кожаной куртке. Тогда я чувствовала примерно то же самое, только еще и рыдала и цеплялась за него, как чумная.

Кошусь на Князева. Мог ли это быть он? Может, у меня на него такая реакция просто? Рост такой, телосложение… Мне показалось, худее, но с уверенностью утверждать не возьмусь. Директор Сурка в моем районе? Может ли такое быть? А с другой стороны, почему бы и нет? Кто ему мешал быть в этот момент в Москве?

Станислав Сергеевич ловит мой взгляд.

– Что-то хочешь спросить? – то ли проницательный такой, то ли соврал про чтение мыслей. Склоняюсь к первому варианту. Читал бы мысли, быстрее бы сообразил, что меня накрывает, и не допустил бы «бадабума».

Киваю.

Он не дожидается, идет к столу, наливает воды из графина. Не обратила внимания, тот остался цел после моей выходки, или тоже склеился по мановению руки директора. Возвращается, подает мне стакан.

Сажусь на диван, жадно пью. Задаю вопрос только тогда, когда возвращаю пустую тару.

– Станислав Сергеевич, это были вы? В моей квартире в тот день.

Смотрит внимательно. В первое мгновение его лицо изумленно вытягивается, а глаза распахиваются. Потом мгновенно прищуриваются.

– Ты помнишь?

Неужели правда он?

– А не должна? – отвечаю вопросом на вопрос. Получается, в зачистке допустили ошибку, и я не должна была запомнить ни сам факт «уборки», как это и произошло, но и «уборщика».

– Хм-м, – пауза. Жду ответа. – Ладно, раскусила, – отводит взгляд, потирает переносицу. Ему неловко, как и мне. Еще бы, обнимался со своей студенткой, утешал как мог, уверенный, что она не вспомнит. А я – на тебе. – Будь добра, пусть это останется между нами.

Киваю. Я не из болтливых, если он еще не понял.

– А вы можете, – начинаю и обрываюсь, подбирая слова. – Можете рассказать, как все было? Насколько плохо? Что я тогда на самом деле натворила?

Мне очень нужно знать. Очень.

– Примерно то же самое, – отвечает Князев, и я понимаю, что откровенные беседы окончены – не расскажет. Он, вообще, явно раздосадован тем, что моя память сберегла то, что не следовало. – Вот что, – я все еще сижу, а мужчина подходит к своему столу, открывает один из ящиков, копается, – поноси-ка пока вот это, – возвращается и вручает мне небольшой прозрачный камень на простой переплетенной веревочке черного цвета.

Беру, кручу в пальцах. Стекляшка.

– Что это?

– Блокиратор. Снимай только на занятиях, где применение магии обязательно, а ты чувствуешь, что спокойна и хорошо себя контролируешь.

Сжимаю губы. Я опасна, он прав. Послушно надеваю кулон через голову. У меня на языке так и крутится еще один вопрос: «Может, не надо, раз я такая опасная? Может, ну это все? Постоянный блок и домой»…

– Так бывает, – снова «читает» меня Станислав Сергеевич. – Ты просто очень талантлива и сейчас эмоционально нестабильна, – ободряюще кладет ладонь мне на плечо. И мне снова почти не хочется его отталкивать, но все равно напрягаюсь. – Все будет хорошо. Блокиратор больше для твоего же спокойствия.

– Спасибо, – бормочу. Чувствую себя выжатой, опустошенной, пропущенной через центрифугу. – Можно я пойду?

– Конечно можно, – убирает руку, отступает. – Сейчас скажу, чтобы позвали кого-нибудь из твоей группы тебя проводить. Кто у вас староста? Холостов?

– Только не Холостова! – вскидываюсь.

А Князев хмурится.

– Что не так с Холостовым? У вас конфликт? – и опять щурится. Недобро так – по отношению к Холостову. Что он там себе удумал?

– Нормально все, – вру и, пятясь, двигаюсь к выходу. Или не вру, и все и правда нормально. Но чтобы опять меня полуживую провожал Холостов, не хочу категорически. – Спасибо вам, Станислав Сергеевич! – выпаливаю и выскальзываю из кабинета.

Двери закрываются. За мной никто не бежит.

Жанна по-прежнему за своим столом. Приподнимает голову, а вместе с ней и без того высокие брови.

– Все хорошо? – спрашивает.

Наверно, видок у меня тот еще. А еще, очевидно, что в кабинете директора отличная звукоизоляция, раз его секретарь ничего не слышала. Значит, пол не шатался? Мне привиделось? Или опять зачистка воспоминаний? Голова кругом.

– Все хорошо, – повторяю эхом, только с утвердительной интонацией.

И торопливо покидаю помещение.