Текст книги "Весна&Детектив"

Что-то новенькое…
Инна Бачинская

В огне ночном мне некий дух предрек: «Что значит бунт? – Начало жизни новой…

Валерий Брюсов. «Бунт».

Майский день, дождь, запах земли, травы и цветущих яблонь. Мокрая трава, листья и скамейки в парке, холодный сладкий воздух. Голубая небесная промоина – и вдруг солнце! От искрящихся дождевых капель больно глазам.

Извилистые улицы частного сектора, забытый карман почти в центре города: деревянные домики с ободранным ажуром подоконников, кривыми нечистыми окнами и провалившимися крышами среди корявых умирающих яблонь и слив. Жители? Есть немного, доживают свой век – те, кто один, за кем некому присмотреть и приютить у себя. Уходят потихоньку, и домики пустеют. Новостройки подползают все ближе, земля здесь дорогая, а снести еще дороже: в каждом доме прописаны тучи народу, который обитает где попало – на съемных квартирах и в общежитиях – и ждет не дождется, когда закуток снесут и их расселят в новостройки.

Несколько дней назад умерла Елена Станиславовна Домбровская, девяноста трех лет от роду, старожил и ветеран, всячески сопротивлявшаяся попыткам правнучки переселить ее к себе. «А мои яблони, – говорила Елена Станиславовна, – а малина? А нарциссы? Ну уж нет, не дождетесь! Здесь умерли мои родители, и мы с моим Петей доживали… Меня тоже вынесут отсюда». Бойкая была женщина, в своем уме, энергичная. Журналистка в прошлом. До самой смерти писала заметки в «Вечернюю лошадь» с нападками на местные власти. То парк не там разбили, то собак выгуливают на газонах, не убирают за ними и никто не следит, то фонтан – чистое уродище, видно, блатной архитектор строил за откаты, то кальянную на площади открыли прямо на глазах у подрастающего поколения. Словом, била в набат в силу своих скромных возможностей. Ее печатали по старой памяти, хотя, если честно, темы и гражданский пафос морально устарели и вряд ли могли кого-нибудь зацепить. Времена сейчас стоят другие…

Ушла Елена Станиславовна, а с ней целый пласт городской истории. На двери здоровенный замок, крыльцо провалилось, перила покосились, дом осел, крыша зеленая от лишайника. Все. Сик транзит… и так далее.

Молодой человек сомнительной наружности: короткие джинсы, растянутая футболка и сдвинутая козырьком назад красная бейсболка, что делало его похожим на беспризорника, – стоял перед домом Елены Станиславовны, разглядывая замо́к и все остальное.

– Померла бабка, – бормотал молодой человек. – Царствие небесное. Преставилась. Хорошая была бабка, из старорежимных. Правда, характерец термоядерный. Не продам, говорила, не дождешься! Думаешь, один ты такой умный? Стервятников полно, так и норовят откусить кусок пожирнее. А вот вам!

Молодой человек вздохнул, вспомнив, как Елена Станиславовна энергично тыкала ему в лицо острый морщинистый кукиш. Из-за забора за ним, опираясь на палку, наблюдал старик. На его лице были написаны любопытство и мелкое злорадство.

– Опоздал ты, Дима, преставилась наша Елена, позавчера похоронили, – сказал старик.

Молодой человек живо обернулся:

– А вещи?

– Хватился! Что получше – Элька забрала, что похуже – соседи растащили. Я забрал буфет… А сейчас уже думаю, на кой хрен он мне? Хочешь, бери, возьму недорого.

– Не, не надо, спасибо, дядь Петь. Помню я этот буфет, здоровый сильно. Какая еще Элька?

– Правнучка Елены, наследница. Теперь ее участок и дом. Приехала на грузовике и вывезла книжки, посуду, вазы… все хозяйство. Ходила по саду, рвала нарциссы, нюхала яблони. Вон как цветут, любо-дорого, а яблок как не было, так и не будет. Пшик один и видимость. Цвести силенок хватает, а на яблочко уже нет, старость не радость, что для человека, что для дерева. Элька давно хотела забрать Елену к себе, да только та ни в какую, гордая была.

– Телефон есть, дядь Петь?

Старик пошарил в кармане, вытащил мобильный:

– Пиши!

Молодой человек попытался включить свой и чертыхнулся:

– Сдох! Адрес знаешь?

– Знаю, а то как же! Она оставила и телефон, и адрес на случай, если покупатель на дом найдется. Да только кому он нужен! Разве что на участок позарятся. Место тут хорошее, до площади рукой подать. Такая же упертая, как прабабка, командовать горазда, слова поперек не скажи. Не отдаст она ничего. Семейные ценности, память, говорит. Так что даже не думай.

– Диктуй адрес! – распорядился молодой человек. – Посмотрим. Ручка есть?

Он записал адрес правнучки Эльки огрызком карандаша, любезно предоставленным стариком, на рекламном листке, найденном в собственном кармане.

– Я тут осмотрюсь, – сказал он, спрятав листок в карман. – Сарай тоже заперли?

– Открыт. Да там ничего нету, одна рухлядь. Опоздал ты, Дима. Смотри, смотри…

* * *

Молодого человека зовут Дима Щука, он художник, а также при случае художник-оформитель. Неплохой, между прочим, художник, даже выставляется время от времени в местной галерее, и заезжие японцы однажды купили пару пейзажей. Они вообще очень трепетно любят природу, эти японцы. А пейзажи Димы брали за душу – казалось бы, все простенько, никаких изысков, а вот поди ж ты! То ли колера умеет он подобрать, то ли удается ему высмотреть наивную до слез былинку, синий цветочек, полевую астру, столбик пожухлого зверобоя, куст калины или бузины, да так, что хочется смотреть и смотреть и думать о бренности и смыслах; и начинает звучать какая-то полузабытая струнка где-то глубоко внутри, и приходит пронзительное ощущение, что все не так в нашей жизни: не туда бежим, не с теми дружим, не тех любим. На то и художник, чтобы будить. Правда, глядя на Диму, трудно, даже невозможно вообразить в нем какой-то глубинный смысл, мудрость, понимание… уж очень он прост и открыт, как раскрытая ладонь, причем не очень чистая. Возможно, он рисует душой, как бог на душу положит, не задумываясь: а что же это я такое эпохальное хотел сказать человечеству? А ничего не хотел и не собирался, само получилось. Каждый свое видит: один бренность, другой надежду, третий вообще детство вспомнил и родную бабушку, пекущую пироги с капустой.

Ему бы усидчивости, целеустремленности, силы характера… тогда да! Увы, чего не дано, того не дано. Дима, как самурай, считает, что главное не цель, а путь. Бег. Полет. То есть не сознательно выбрал, а так, не отдавая себе отчета. Он увлекается археологией, уфологией, грибами, собирает антиквариат, монеты и марки; недавно раздобыл у приятеля металлоискатель для работ в поле и намеревается побродить на месте древних поселений вдоль реки, но пока не выбрался – руки не дошли. Любит он также покопаться в кучах всякого старья на блошиных рынках и барахолках в поисках жемчужного зерна. В брошенных деревнях он исследует полуразрушенные хаты, надеясь обнаружить там клад, причем даже знает, какой: монеты, старинные иконы, утварь, если повезет, библию Ивана Федорова. Пока не случилось, но какие наши годы! Он частый гость обветшалых городских закутков и частного сектора, где его прекрасно знают. Покойная Елена Станиславовна тоже его знала и называла балабоном. Дима любил бывать у нее в гостях. Приносил свежих плюшек и журналы с кроссвордами; они подолгу пили чай и общались.

Столько антиквариата даже местный музей не имел. Дима рассматривал ар-нувошные вычурные фарфоровые и бронзовые фигурки – женщин, детей и собак – и лампионы с треснувшими шарами-абажурами; листал подшивки «Вестника знания» за тысяча девятьсот седьмой год, тяжелые тома «Вселенной и человечества» и семейные альбомы с массивными серебряными застежками с фотографиями дам с прямыми корсетными спинами и бравых военных в усах. Попутно выкладывал Елене Станиславовне городские байки и сплетни, так как в последнее время старая дама почти не выходила. Он подарил ей свою картину «Венецианский карнавал» с пляшущими Арлекином, Пьеро и Коломбиной, а вокруг гирлянды и фейерверки. Елена Станиславовна долго рассматривала картину, а потом заплакала, вспомнив, как однажды была с мужем в Венеции…

Диме нравилось ходить к ней в гости просто так, по-человечески, но и шкурный интересец имел место быть. Дима нацелился на бронзовую фигурку полуобнаженной женщины в хламиде: головка и глазки опущены, одной рукой отводит хламиду, открывая красивые грудки. Называется «Природа, раскрывающаяся перед Наукой», автор – француз Барриа. Елена Станиславовна произносила это по-французски, с этаким прононсом: «Ля Натюр се деволян а ля Сьянс»[2]2
  La Nature se dévoilant à la Science (фр.) – «Природа, открывающаяся перед Наукой», скульптура Луи-Эрнеста Барриа.


[Закрыть]. Такая же, только двухметровая, из разноцветного драгоценного мрамора с детальками из малахита и лазурита, стоит на торжественной лестнице Национальной консерватории в Париже, где Елена Станиславовна с мужем, большим советским начальником, побывала лично. А на бронзовую она наткнулась в лавке старьевщика на Монмартре и не удержалась, купила, хотя супруг был категорически против. Он вообще был немного… как бы это… слишком серьезен и бука, не понимал искусства. Ерунда все это, говорил он жене, которая тянула его гулять по Парижу, в музеи и парки. Ерунда и несерьезно, разве это главное в жизни? Главным в жизни, по его мнению, была борьба за светлое будущее человечества. «Природу» она все-таки купила. Старьевщик сказал: фигурка очень дорогая, прижизненный факсимильный продукт, с подписью скульптора, таких раз-два и обчелся. Они даже в справочниках не упоминаются по причине малочисленности. Она влюбилась в «Природу» сразу и бесповоротно: было что-то в фигурке до того нежное, хрупкое и женственное, полускрытая тайна и намек, что невозможно было устоять.

Вот на нее-то и нацелился Дима Щука. Запала ему в душу женщина в хламиде с нежным личиком и опущенными глазками, отводящая рукой покрывало. Выполнена она в его любимом стиле ар-нуво, хотя Барриа скорее классик, чем модернист. Дима, разумеется, нашел все о скульптуре и его работах в Интернете, был подкован, хотя французским языком не владел. И втемяшилось ему в голову, что Елена Станиславовна когда-нибудь подарит ему «Природу» или завещает, на худой конец, зная о его любви. Жалко ей, что ли? Они же друзья.

Кстати, насчет любви. Необходимо заметить, что Дима, как ни странно, несмотря на несколько небрежный облик, пользуется успехом у женщин. Он красив, высок, разговорчив, правда, слегка закладывает за воротник. Это ладно, ничего, художникам нужно вдохновение, а оно подталкивается чем? Где источник? Все знают: вино и женщины. То-то. Время от времени та или иная подруга пытается прибрать его к рукам, приучить к дому, к горячей пище и ночевкам в собственной спальне, к ежедневной работе над семейными портретами в гламурном антураже в виде известных исторических персон, но Дима, несмотря на дебиловатый вид, как выразилась одна из соискательниц, умеет выскальзывать из рук. Ну еще пара-другая раздражающих черт, вроде громкого, на редкость неприятного сиплого голоса, болтливости, абсолютного безразличия к внешнему виду и одежде, о чем уже упоминалось, а также привирания и… да что там греха таить! Необязательности и желания при случае наколоть заказчика: пообещать оформить зал и броситься в бега, а аванс уже растрачен – опять-таки без всякого сознательного злого умысла, а просто так получается. В итоге прилетала Диме за его художества пара-другая лещей, но оптимизма он при этом не терял, летел по жизни дальше, с интересом и любопытством озираясь по сторонам.

А в промежутках Дима писал картины. Так, например, недавно он закончил автопортрет в виде испанского гранда: из-под берета с пером вьющиеся локоны, в черном бархатном камзоле с кружевным воротником. Стоит, опираясь локтем на балюстраду, весь из себя задумчивый, смотрит на зрителя; во взгляде легкая грусть и как бы разочарование. Красив до невозможности, ничего не скажешь. Внизу справа витиеватые буквы: большая «Д» и маленькая «и» – «Ди». Он все картины так подписывает. Называется «Кавалер в черном». О том, что это автопортрет, Дима скромно умолчал, да это и так видно.

* * *

…Антикварный магазин «Старая лампа» притулился в переулочке рядом с крутым рестораном «Синий бархат». Чтобы добраться до торгового и выставочного зала, нужно спуститься в полуподвал – там семь ступенек, – затем пройти по коридорчику и упереться в дверь, ведущую в длинное помещение, набитое разным хламом: от старых чугунных утюгов до траченных молью чучел лисиц, барсуков и оленьих рогов. Запах старой кладовки так и шибает в нос. В торце крошечная комнатка, кабинет хозяина заведения, приятеля Димы, Артура Головатого. Туда втиснуты старинный письменный стол со старомодным чернильным прибором в виде головы Ильи Муромца в шлеме, потертое кожаное кресло с золотыми гвоздиками и кожаный диванчик с высокой спинкой, полочкой и зеркалом. Над креслом висит металлический сейф, по бокам пара картин: натюрморт с яблоками и пейзаж с грозовым небом. Кофейный аппарат притулился в углу рядом с диваном, там же стенной шкафчик с чашками, сахарницей и пачкой кофе. Окон в кабинете нет, поэтому тут всегда горит торшер под большим темно-желтым абажуром с кистями и зеленая настольная лампа, создавая приятный таинственный полумрак.

Дима пнул дверь ногой и вошел в кабинет. Артур, говоривший по телефону, кивком указал ему на диванчик. Художник непринужденно упал, вытянув ноги на середину комнаты; диванчик угрожающе затрещал, затрепетала бахрома абажура.

Артур Головатый похож на модель из журнала мод, настолько все в нем прекрасно и упорядоченно: аккуратная прическа, белоснежная рубашка, темно-зеленый замшевый пиджак, небрежно брошенный на спинку кресла, красивые руки… Массивный золотой браслет и черненого серебра перстень с сердоликом на безымянном пальце правой руки говорят о маленькой слабости к украшательству себя, весьма простительной, впрочем. Выражение иронической благожелательности на приятном лице добавляет шарма и под стать всему остальному. Всем этим Артур выгодно отличается от вечно расхристанного Димы Щуки. Злые языки сплетничают, что Артур торгует антиквариатом не совсем… как бы это покрасивее выразиться… Добытым не совсем честным путем, одним словом, вроде даже прибывающим из других городов, и его «Старая лампа» типа перевалочный антикварный хаб, не упоминая уже о черных археологах. Но чего только люди не выдумают! Художник ничего такого за Артуром не замечал, хотя знакомы они были с детства. Когда-то дружили, теперь стали еще и деловыми партнерами. Артур пристраивает Димины картины, тот, в свою очередь, ищет всякий хлам на барахолках, блошиных рынках, а также в частном секторе и приносит другу.

– Димыч, привет! – Артур отложил айфон. – Что нового?

– Умерла Домбровская, Елена Станиславовна. Помнишь, я рассказывал?

– Бабка, которой сто лет?

– Какие сто? Ей было всего девяносто три.

– Ну и?..

– Опоздал малость, все увезла правнучка.

– Кто такая?

– Зовут Элеонора Бычкова. Сосед Домбровской говорит: вся в прабабку, с норовом. Загляну на днях, на хрен ей столько барахла. Адрес я взял. Деньги всем нужны.

Артур наморщил лоб:

– А что там есть, напомни!

– Ну что… Пара ламп, стекло и бронза, ар нуво, классика… – начал перечислять Дима. – Кое-какая бронза… «Природа» Барриа, нубийская танцовщица Чипаруса, женщина с пуделем. Еще фарфор Даултон, шесть женских фигурок, начало прошлого века. Китайские вазы и всякие будды, фаянс. Один слоновой кости вроде. Еще музыкальная шкатулка с балериной и шахматы, слоновая кость, лет сто. Целая библиотека, в хорошем состоянии. Подшивки «Вестника знания» лет за десять, немецкие авторы от Брокгауза и Ефрона, их же Шекспир и четыре тома «Вселенной и человечества» с медными пластинами. Несколько картин, туфта, но старые. И всякое-разное, мелочовка: бижу, семейные альбомы, столовое серебро, посуда, подсвечники. Коллекция шляп и кружев, вид нетоварный. Обувь прошлого века, сам понимаешь… – Дима хихикнул. – Елена Станиславовна ничего не выбрасывала, во всяком случае, дальше сарая. Правнучка самый смак вывезла, а остальное хапнули соседи. Кстати, тебе резной буфет не нужен? Могу поспособствовать. Тонна весу, с фруктами и листьями, вставки цветного стекла. Правда, нужна реставрация.

– Пока не надо. Когда к наследнице? Где она живет, кстати?

– Можно завтра. Хочешь, вместе? Живет в центре, дом с арками, окно как раз над аркой. Около филармонии.

– Ого, в самом центре! Дорогой район. Она кто?

– Хрен ее знает. Квартира Елены Станиславовны, муж был большой шишкой, а когда вышел на пенсию, они переехали в дом ее родителей. Квартиру оставили детям, те своим, а от них уже перепало этой самой Элеоноре. Пойдешь?

– Давай пока сам, Димыч, а потом посмотрим. Кофе будешь?

– Буду! – обрадовался Дима. – А пожрать?

– Сухарики. Давай, вари, на меня тоже. Мне тут надо перекинуться кое с кем… – Артур потянулся за телефоном; Дима кивнул и занялся кофе.

– Кстати, твоего испанца с воротником хотят купить, – позже сказал Артур, отпивая кофе. – Дают неплохую цену. Не надумал?

– Не, не надумал. Самому нравится.

– Ну, смотри. В случае чего свистнешь.

Некоторое время они молча пили кофе; художник громко отхлебывал и хрустел сухариками.

– Ты бы, Димыч, собой занялся, что ли, – заметил Артур. – А то чисто бомж. Пойдешь к правнучке, не забудь побриться, переоденься… Душ прими, наконец. Приличные шмотки есть? Дама все-таки.

– Да ладно тебе! – отмахивался Дима. – Неизвестно еще, что там за правнучка. Странно, что Елена Станиславовна никогда о ней не упоминала. Я думал, у нее никого нет…

* * *

Дима надел новую футболку и свежевыстиранные джинсы, побрился и причесался перед зеркалом, чего обычно не делал, и отправился знакомиться с правнучкой Елены Станиславовны Элеонорой Бычковой. Он не стеснялся женщин, даже с незнакомыми вел себя легко и непринужденно. У него были приятная улыбка и приятная манера взглядывать на женщину, чуть склонив набок голову и слегка исподлобья – как будто он ее рассматривал и восхищался. Причем это получалось у него само собой, а не было культивировано с далеко идущими целями.

Дом с арками, второй этаж, квартира пятнадцать, код сорок-пять-шестнадцать. Здесь! Дверь щелкнула, Дима дернул за ручку, вошел в полутемный подъезд и осмотрелся. Мраморный пол в шашечку, широкая лестница, высокие потолки. Дом для начальства. Сколько ему лет? Один из последних сталинской застройки – полвека, а то и больше. Что значит штучная работа, до сих пор держится. Правда, выглядит, как обедневший богач – форма еще есть, а лоску – увы: потерто, облуплено, стекла высокого окна мутные. Так и человек, философски подумал Дима, поднимаясь через две ступеньки и затаив дыхание, чтобы не дышать затхлым воздухом, в котором настойчиво пробивался кошачий запашок.

Он позвонил в квартиру пятнадцать.

– Кто? – раздался резкий женский голос из-за двери.

– Я от дяди Пети, соседа Елены Станиславовны! – прокричал Дима. – Надо поговорить!

Дверь распахнулась, и он увидел небольшую женщину с костылем. Правая стопа у нее была забинтована.

– Входите! – скомандовала женщина, развернулась и попрыгала по неосвещенному коридору на одной ноге, помогая себе костылем. Дима пошел следом, рассматривая ее сзади. Короткие волосы, линялая футболка и мятые шорты; лопатки торчат, ноги тонкие и какие-то бледные. Да-а‑а…

Она перепрыгнула через порог комнаты, добралась до дивана и упала с облегчением, положив больную ногу на подушку.

– Садитесь! – приказала хозяйка, ткнув рукой в кресло напротив.

Дима сел и уставился на нее с любопытством. Теперь он мог хорошенько рассмотреть ее с другой стороны. Дима вообще любит рассматривать лица, как уже, кажется, упоминалось – видимо, это в нем профессиональное. И что же он увидел? Невыразительное лицо, бледно-голубые глаза и маленький узкий ротик. Добавить сюда резкий каркающий голос, и вуаля, как говорила Елена Станиславовна: портрет средних лет правнучки в интерьере городской квартиры, которой не помешал бы хороший ремонт. Ни искры, ни красок, ни акцентов, ничего. Рисунок-раскраска. Дима, раскрыв рот, уже представлял, как раскрашивает это: синие тени, черная тушь, бежевые румяна, бесцветный блеск на губах. А волосики дыбом… Немедленно пригладить, провести четкий пробор, добавить блонд или вообще перекрасить в платину. Мебель допотопная. На большом письменном столе у окна компьютер, ручки, настольная лампа, блюдце со всякой мелочью вроде скрепок и флешек и беспорядочная кипа бумаг. Писательница? Ни одного цветка на подоконнике, а дядя Петя говорил: ходила по саду и нюхала нарциссы…

– Я вас слушаю!

Она вернула его на землю. Дима откашлялся и представился:

– Дмитрий Щука, художник, друг Елены Станиславовны, с прискорбием воспринявший весть о ее кончине.

– Художник Дима! – воскликнула женщина. – Знаю, Лёля говорила. – Она ухмыльнулась, вспомнив что прабабушка называла его балабоном, а сосед дядя Петя раздолбаем. – Вы хотите купить дом?

– Нет, у меня уже есть дом, – сказал Дима. – Я хочу спросить о… – Он замялся, не зная, как назвать наследство: «антиквариат», «барахло» или безлико: «вещи вашей прабабушки». – У Елены Станиславовны были интересные старые предметы, книги, фарфор… Что вы собираетесь с ними делать, если не секрет?

– Какой секрет… – Она махнула рукой. – Не думала об этом. Хотите купить? Вы для себя или перепродать?

Дима порозовел. Однако! Прав дядя Петя, характерец чувствуется. Вот так сразу быка за рога!

– Для себя… кое-что. И для моего друга, у него антикварный магазин «Старая лампа», знаете? Кстати, у вас красивая квартира. Сколько комнат, две? Три? Потолки высокие, окна в парк, центр. И паркет дубовый, в хорошем состоянии.

– Две. Что же вас интересует?

– Меня лично? «Природа» Барриа. Знаете, в любом помещении достаточно одной декоративной фишки, на крайняк двух, а то перебор. На вашем месте я бы поставил танцовщицу Чипаруса вон туда, в угол, – Дима махнул рукой. – Только надо прикупить пьедестал – или заказать, я знаю, где, – чтобы свет падал. Непременно лампу, ту, которая розовый шар и бронза, посреди стола, на кружевной дорожке в стиле ретро. Можно китайскую вазу на пол, воткнуть сухие цветы и ветки с красными ягодами. Вообще, здесь надо бы поработать. Могу заняться.

На лице женщины обозначилась неприятная ироническая гримаса. Она смотрела на художника в упор, но Диму этим не проймешь. Хотя особа с норовом, опять-таки прав дядя Петя.

– Когда мне понадобится дизайнер, я вас позову.

А голос-то, голос! Как наждачная бумага.

– Ага, я оставлю телефончик. А вы кем работаете? – непринужденно спросил Дима. – Администратор по кадрам в крупной фирме. Угадал? – Он не думал, что крупная, скорее, наоборот: ну какая, скажите на милость, солидная фирма наймет это на работу?

– Нет.

– А все-таки? – напирал художник.

– Я переводчик, – неохотно ответила она.

– Переводчик? А какие языки?

– Немецкий и английский.

– Я английский только со словарем, дурак дураком, – признался Дима. – А вы даете уроки?

– Нет. Я не люблю работать с людьми.

– Очень вас, Эля, понимаю! Попадаются такие идиоты, что нервы не выдерживают, по себе знаю.

– Элеонора Михайловна.

– В смысле? – не понял Дима.

– Для вас я Элеонора Михайловна, – отчеканила женщина. – Что-нибудь еще?

– Так не продадите «Природу»?

– За сколько?

– Ну, пару сотен зеленых смогу.

– Женщина расхохоталась:

– Какая щедрость! Заманчиво, конечно, но нет. Она мне самой нравится. Лёля очень ее любила. Это семейная реликвия. Больше ничего?

– Скажу Артуру, что вы открыты для диалога, так сказать. А вы подумайте на всякий случай. – Он помолчал; женщина тоже. – Сегодня жара, зелень так и прет, в парке полно тюльпанов, – переключился Дима. – А можно попросить кофейку? Наверное, авитаминоз, чего-то в сон клонит.

– У меня нет кофе, – процедила она.

– А, вы из тех, кто только чай! – догадался Дима. – Можно чай, мы не гордые.

– Ничего нет, все… закончилось. Вы же видите… – Она похлопала ладонью по ноге и, похоже, смутилась – вспыхнула скулами.

– В каком смысле закончилось? Вообще ничего? Как это? А хлеб хоть есть?

– Я устала! Если у вас все, я вас не задерживаю… художник Дима! – Она попыталась произнести это с издевкой, но получилось не очень. Кроме того, Дима на такие мелочи не реагирует, как мы уже знаем.

– Так ты голодная? – Он перешел на «ты». Рано или поздно он со всеми переходил на «ты». – Некому принести? А муж где? Или подруга?

– Послушайте! – взвилась Эля. – Не ваше дело! Уходите!

– Да ладно тебе! – Дима поднялся. – Не закрывай дверь, сейчас вернусь.

– Убирайтесь! – Она швырнула ему вслед костыль. Но Димы уже и след простыл. Костыль проехал по полу и ударился в стенку; сразу же захлопнулась входная дверь.

– Идиот! – закричала Эля. – Псих! Пошел вон! – Она всхлипнула…

Дима вернулся через полчаса, закричал с порога:

– Это я! Не бойся!

Он пошел на кухню, заглянув по пути в ванную и туалет, положил торбу на стол и принялся разгружать. Открыл банку с кофе, пошарил в шкафчиках в поисках турки. Нашел, насыпал кофе, налил воды.

Еще через пятнадцать минут Дима принес блюдо с бутербродами, поставил на журнальный столик.

– Мясо кушаешь? Или веганка?

Эля промолчала. По квартире разлился пряный запах кофе. Она сглотнула невольно. Дима снова сходил в кухню и принес на подносе чашки, ложечки и сахарницу.

– Приятного аппетита! Прошу к столу.

– Не нужно было… – пробормотала Эля и потянулась к тарелке. – Я отдам деньги.

– Отдашь, куда ж ты денешься, – ухмыльнулся Дима. – Не крепко? Я люблю крепкий.

– Нормально. Спасибо. Не нужно было… – повторила она.

– Хлеб крестьянский, класс, да? Люблю свежий хлеб… как пахнет! Прочитал недавно, папа римский сказал, что у человечества две самые сладкие вещи… Знаешь, какие? – Дима прищурился, с улыбкой глядя на Элю.

– Какие? Бог? Искусство?

– Бог? Ну, само собой, наверное. Нет! Жратва и секс! – Он расхохотался. – Во сказал!

Эля порозовела.

– А ты замужем? – для приличия спросил Дима – он прекрасно понимал, что какой там замуж – старая дева и злюка, – но ему хотелось плавно перевести разговор на ее жизнь.

– Нет, – коротко ответила Эля.

«А мужчины тебя интересуют?» – хотел спросить Дима, но не решился и выдал: – Я тоже. Трудно встретить своего человека…

Эля промолчала. Дима пытался придумать, что еще сказать, но ничего путного не приходило в голову.

– Еще кофе? – спросил Дима.

– Спасибо, нет. – Эля достала из-под подушки кошелек, открыла, взглянула вопросительно.

– Не надо, – сказал Дима. – Ерунда.

– Нет уж, возьмите! – Эля положила на столик несколько купюр. – Хватит?

– Ну если ты настаиваешь… – Дима сгреб деньги и сунул в карман. – Могу завтра забежать, чего сидеть голодной.

– Спасибо, не нужно. Завтра придет моя подруга. Извините, я устала…

Она откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Намек был более чем прозрачен даже для Димы. Он поднялся и спросил:

– Посуду помоешь сама или подруга?

Эля не ответила.

– До скорого, – сказал Дима и пошел из комнаты.

– Всех благ, – буркнула ему в спину Эля…

* * *

…– Ну что, был? – спросил Артур и захлопнул лэптоп. – Что там за правнучка? Старая, молодая?

Дима не успел ответить, как Артуру позвонили. Он покосился на гостя и, пробормотав, что сейчас вернется, выскочил из кабинета. Дима только ухмыльнулся: тайны, надувание щек, понты. Ну, Арик! Недолго думая, он открыл компьютер и присвистнул, увидев, что именно рассматривал Артур. Вот это да! Скажете, не жучила?

Когда минут через десять вернулся хозяин, гость мирно дремал на диване.

– Так что там за правнучка? – снова спросил Артур. – Сколько ей?

– Тридцать или тридцать пять. Унисекс со сломанной ногой. Характер змеиный. Все мое, говорит, наследие, фиг вам, не продам. «Природу» Лёля очень любила… это Елена Станиславовна, и я ни за что. Танцовщицу не отдам, лампы и книги тоже.

– Может, цену набивает? И нога сломанная…

– Черт ее знает, не похоже вроде. Просто характер подлючий – удавлюсь, а не дам, на, выкуси! Не сломанная, а подвернула, спешила барахло вывезти! – Дима хихикнул.

– Замужем?

– Как же! Нет, конечно. Квартира хорошая, две комнаты. Ремонта лет тридцать не было. От прадеда, большой начальник был. Прикинь, двушка в центре – выше и прыгать некуда было, то ли дело сейчас. Можешь навестить, я сказал, что ты интересовался.

– Посмотрим. Насчет испанца не передумал?

– Пока нет. Пойдешь к ней, принеси жратвы, она из-за ноги сидит дома, воды некому подать. Ее зовут Элеонора Михайловна, переводчица. Даже кофе и хлеба не было. Кстати, я бы не отказался. Будешь?

Хозяин кабинета кивнул, и Дима занялся кофе…

…Артур выбрался к Эле через несколько дней, захватив большую коробку шоколада и жестянку экзотического цветочного чая.

– Элеонора Михайловна, извините, я без приглашения, – произнес он с бархатными модуляциями в голосе, улыбаясь и заглядывая ей в глаза. – Меня зовут Артур Головатый. Мой друг Дима Щука был у вас недавно. Наслышан о вашей прабабушке! Известная журналистка, личность… Это вам! – Он протянул коробку.

– Ну что вы, Артур! – Эля вспыхнула. – Не нужно было, у меня все есть. Нога в порядке, я уже выхожу. Прошу! – Она пошла вперед, Артур следом, рассматривая ее так же, как и Дима… О, мужчины!

Он сел в кресло, Эля на диван. Гость огляделся и похвалил квартиру, особенно окно в парк. Эля бледно отвечала. Мужчина смотрел на нее с улыбкой; она розовела и смущалась, явно готовая убить себя за это смущение. Артур прекрасно понимал, что неотразим, тем более для этой… переводчицы.

– У меня антикварный магазин «Старая лампа», приходите ознакомиться, так сказать, с коллекцией. Я историк по профессии.

– Дима говорил…

– Дима, да, конечно… – улыбнулся Артур. – Между прочим, интересная личность наш Дима. Много рассказывал о Елене Станиславовне, говорил, что у нее целый музей был. Предложил купить старинный буфет… – Артур рассмеялся.

Эля улыбнулась уголками рта.

– Элеонора Михайловна, я так понимаю, вы не против продать кое-что из наследства?

– Я как-то не думала… Что именно вас интересует?

– Фарфор, лампы, возможно, столовое серебро и посуда. Можно взглянуть?

– Почти все в кладовке, я не успела разложить. Выставила только бронзу. Вон! – Она махнула рукой на несколько фигурок на книжной полке.

– Чипарус? – воскликнул Артур. – Нубийская танцовщица. Довольно ценная, я бы не советовал спешить с продажей, цены все время прыгают. Дама с собачкой… очень милая вещичка. Можно взглянуть на остальное?

Эля открыла дверь в кладовку:

– Пожалуйста!

Артур достал мобильный телефон:

– С вашего разрешения, я поснимаю.

Она кивнула.

– А Дима ничего не выбрал? – с улыбкой спросил Артур, вернувшись в гостиную. – Помню, он рассказывал, что Елена Станиславовна обещала оставить ему какую-то бронзу…

– Нет. Про оставить он ничего не говорил. Лёля тоже. – В голосе Эли проскользнули неприятные нотки.

– Дима хороший человек, но как бы это помягче… ветер в голове. Фантазер, детская непосредственность, никаких границ между можно-нельзя. Не следует об этом забывать, но и осуждать тоже. Художник!