Читать книгу "Горы и встречи. 1957"

Горы она воспринимает как живые существа. Ей кажется, что они горделивы или ожесточенны, особенно ей нравится легенда о вершинах Шамирам и Арзни: «вершины эти противостоят друг другу, как непокоренный Ара и Шамирам, в смертельной жажде ждущая хотя бы его взгляда»[93]93
  С. 136 настоящего издания.


[Закрыть].

Знамеровская справедливо считает себя натурой активной, склонной к действиям. Так, она пишет о себе: «Я попыталась бороться с подавленным в результате настроением и при активности своего характера написала Элгудже из Кутаиси, пока мы сидели несколько часов на аэродроме, так же как написала Гургену сразу из Тбилиси»[94]94
  С. 212 настоящего издания.


[Закрыть]. Или в следующей части «Гор и встреч», рассказывая о себе, она заметит: «Сама я в общем не неудачница. Скорее наоборот. У меня много счастья и удач в жизни»[95]95
  Знамеровская Т.П. Горы и встречи. Ч. 2. Гл. VII–XII. (1959–1961). Рукопись. Рукописный отдел Российской национальной библиотеки (РНБ). Ф. 1239. Д. 5; архив В. А. Булкина. С. 66.


[Закрыть]. «Жадность к жизни, к новому и интересному была так велика, что мне жалко было терять напрасно даже один день путешествия»[96]96
  С. ПО настоящего издания.


[Закрыть].

Главным своим счастьем она всю жизнь считала свой брак с П. С. Чахурским, которого полюбила, еще учась в школе в Детском Селе (ныне Пушкин), где он был другом дома, в котором она осталась оканчивать школу после отъезда родных в Днепропетровск. На Кавказе она со своими спутниками в экспедициях нередко говорила о любви:

«Обычно, – пишет она про дагестанскую экспедицию, – я читала вслух Омара Хайяма[97]97
  Омар Хайям (1048–1131) – персидский философ, математик, астроном и поэт.


[Закрыть]. И иногда мы разговаривали после этого о любви.

– Мне кажется, это страшно – полюбить очень сильно, – говорил Гусейн, и опять тайная тревога омрачала его яркий, еще полудетский взгляд, полный и пугающих, и волнующих ожиданий.

– Нет, это самое прекрасное, что есть в жизни, – отвечала я. – Даже если это страдание, даже если от этого можно погибнуть. Без этого невозможно со всей силой и остротой воспринять красоту мира. Мне жаль тех, кто не способен это испытать»[98]98
  Знамеровская Т. П. Горы и встречи. Ч. 2. Рукопись. С. 33.


[Закрыть].

Знамеровская горячо любила жизнь, в том числе и в ее материальном проявлении. «Разве стоило бояться той красоты, которую давала жизнь, разве можно не брать все, что было в ней яркого и влекущего?»[99]99
  С. 95 настоящего издания.


[Закрыть] – задает она риторический вопрос. Она знала толк в яствах, хотя могла довольствоваться в поездках и экспедициях и простыми постными лепешками, умела любоваться красотой окружающего пейзажа, произведений искусства, памятников, людей. Со своих первых экспедиций она собирала произведения искусства Кавказа для своей коллекции, в том числе и женские украшения, которые очень любила. Перед смертью она передала свои коллекции Государственному музею этнографии народов СССР (ныне Российский этнографический музей), Соликамскому краеведческому музею, Государственному Русскому музею, где с 29 июля по 14 ноября 2020 г. прошла выставка «Художники и коллекционеры – Русскому музею. Дары. 1898–2019. Избранное», в состав которой были включены и дары Т. П. Знамеровской (дагестанское серебро, лаки и др.).

Все, что ни делала, она старалась делать с удовольствием: ела ли мороженое в тбилисском кафе либо фрукты в горном ауле или купалась. Ее друзья всегда обращали внимание на такую «жадность к жизни»:

«Как вы жадно купаетесь, – сказал Дерзибашев, когда я вышла и оделась.

– Кажется, я все делаю в жизни жадно… Все, чего мне хочется, – улыбнулась я.

– Что ж, такому жизнелюбию можно позавидовать.

– Жизнелюбию? Это, кажется, не совсем точно. Если с жадностью я стремлюсь ко всему, чего хочу, то с не меньшей силой я не приемлю то, чего я не хочу. А ведь оно тоже существует в жизни. И это неприятно, это неумение примиряться и смиряться разве не является источником страдания, не менее страстного, чем радость и наслаждение?»[100]100
  С. 189 настоящего издания.


[Закрыть]

«Кто может сказать, – пишет Знамеровская также, – что женщине не доставляет тайного удовольствия, когда на нее смотрят как на женщину даже абсолютно ей не нужные люди? Думаю, что в любом случае утверждать обратное было бы лицемерием. Возможно, что существуют женщины настолько доброжелательные или настолько не являющиеся женщинами, что они с возмущением это отвергнут. Не знаю. Я никогда не меряю всех на один аршин. Но все-таки в наиболее естественных случаях подобное отрицание не бывает искренним до конца. Неискренность же для меня нечто неприемлемое. Поэтому я не скрою, что ощущение прикованных ко мне как к женщине взглядов будоражило и горячило мой и без того повышенный тонус в это лето»[101]101
  С. 98 настоящего издания.


[Закрыть]. Поэтому она любила проявления мужского восхищения ее женскими чарами и никогда не возмущалась, как многие ее напарницы, попытками завязать отношения – только если они переходили известную грань. Здесь она готова была постоять за себя. И порою ей действительно это приходилось делать. Вспомним хотя бы ее путешествие в одиночку в Шиомгвиме. Если же чувство друга переходило в более сильное, она никогда этим не злоупотребляла, сразу расставляя все точки над «Ь> и стараясь сделать это как можно мягче и без тени унижения.

В соответствии со своей любовью ко всему жизненно-сочному, полноценному Знамеровская с трудом переносила зрелище инвалидности, неполноценности, болезни, хотя, естественно, как хорошо воспитанный человек, старалась никогда не показывать своей антипатии. «Я испытывала неприятное смешение и жалости к нему, этому молодому калеке, и боязни обидеть его чем-либо, и вместе с тем физическое отвращение к искалеченности»[102]102
  Знамеровская Т. П. Горы и встречи. Ч. 2. Рукопись. С. 364.


[Закрыть], – напишет она по поводу одного случая на дагестанских дорогах во второй части «Гор и встреч».

Татьяна Петровна была человеком бесстрашным. И не боялась ездить по опасным горным дорогам, когда у многих ее спутников начиналась истерика. Порою она даже испытывала судьбу, оставаясь в машине, когда – на особо опасном участке – в ней оставался только водитель. Но она, основываясь на рассказах очевидцев, была уверена, что результатом падения машины в пропасть может стать только мгновенная гибель, ее она не боялась. Напротив, любила сильные ощущения, риск. Во второй части рукописи она расскажет, как они в Дагестане мчались на грузовике по горной дороге над пропастями: «Здесь нет таких отвесных пропастей и голых скал, как на вчерашнем пути. Но склоны довольно широкого ущелья, по которому вьется вверх дорога, круты, а дорога делает такие петли, что повороты на их концах оказываются для нее невозможными. Поэтому на поворотах сделаны еще слепые отрезки пути, по которым грузовик сначала пятится назад, а потом уже взлетает на новую петлю. Пятится над крутыми склонами, вслепую, так сказать, наощупь… Гарантия того, что он не слетит с обрыва, сделав лишний поворот руля, только в опытности шофера. Кажется, что здесь нужны не только опытность, но и осторожность. Но где ей взяться у вчерашнего джигита? И тем более у такого удальца, как Магомед-Али? Машина несется так быстро, что мы впиваемся пальцами в доску, на которой сидим, изо всей силы, и видим, как мелькают пропасти, как задние колеса, пятясь вслепую назад, почти повисают над ними там, где “хвостик” кончился, чтобы в последний момент ринуться вперед, вверх к новому повороту. Действительно сильные ощущения! Сердце то сжимается, то содрогается, и все-таки ощущения захватывающе увлекательные. Даже толчки и тряска на немощеной каменистой дороге скрадываются этой быстротой. Почти как птица несется машина, почти не касается она земли, лишь иногда резко подпрыгивая на каком-нибудь большом камне»[103]103
  Там же. С. 371–372.


[Закрыть].

В другом месте книги она рассказывает: во время поездки по горной дороге «мой сосед заметил, что глаза мои на мгновение приковались к мелькнувшему за стеклом обрыву, на самом краю которого машина сделала поворот.

– Страшно?

– Нет. Наоборот, приятно. Вернее, может быть, это и страх, но щекочущий нервы и доставляющий удовольствие»[104]104
  С. 133 настоящего издания.


[Закрыть].

«От пропастей, открывавшихся за бортом, захватывало дух. При непрерывной тряске, резких поворотах и сдавленности кругозора нависшими и теснившимися со всех сторон тяжелыми массами рельефа фотографировать было невозможно. Нельзя было даже заглянуть в окошечко аппарата, совместив его хоть на мгновение с глазом. Но я дышала все более свободно и легко среди этого разгула буйных сил и опьяняющего смелого движения»[105]105
  С. 221 настоящего издания.


[Закрыть].

Как натура, любящая жизнь, умеющая наслаждаться жизнью, Знамеровская боялась смерти, вернее не столько самой смерти – ее она как раз не боялась, а того, что обычно связано со смертью, – болезней, дряхлости, беспомощности. Видимо, в мечтах ей бы даже хотелось уйти из жизни в расцвете сил, как ушли любимые ею Пушкин и Лермонтов и, видимо, любимый ею Петроний со своей Эвникой из романа Г. Сенкевича «Камо грядеши». Но она не могла этого сделать, потому что знала, что это повлечет за собой смерть родителей и мужа. А вот если бы судьба сама подарила ей такую смерть, от такого дара, она, возможно, и не отказалась бы. Тем более что в эти годы ее постигло трагическое разочарование в человеке, сделавшемся для нее олицетворением красоты Кавказа.

А вот если ситуация грозила инвалидностью и искалеченностью, здесь даже она испытывала страх. Во второй части Знамеровская опишет ситуации в горах, когда им встретились овчарки, охраняющие стадо, и они с Р. О. Шмерлинг стояли, вжавшись в скалу, и боялись пошевелиться. Потому что хоть одно движение – и собаки бросились бы на них и искалечили. Только когда из-за поворота показался пастух и отогнал собак, женщины вздохнули с облегчением. «И тут из-за скал на изгибе дороги нам навстречу вышло стадо овец. Его конец был еще где-то за поворотом, чабана не было видно, а впереди шли две огромные кавказские овчарки, не косматые, а неприятной породы с более короткой шерстью и стоящими ушами. При виде нас они не залаяли, но шерсть на них взъерошилась, они насторожили уши, уставились на нас ледяными глазами и медленно приближались, издавая рычание и готовясь к нападению. Что говорить? Я люблю больших собак, люблю дружбу с ними, но я очень боюсь собак враждебных. Овчарки, когда они исполняют свои обязанности при стаде, загрызают даже насмерть. Но если они просто вырвут кусок тела, это ужасно, а подобную возможность быть изуродованной я всегда представляю себе с полной наглядностью. <…> Я еле перевела дух, а Ренэ уже смеялась нашему приключению, и мы, снова чувствуя забытый на миг холод, в самом быстром темпе добрались до Чоха»[106]106
  Знамеровская Т. П. Горы и встречи. Ч. 2. Рукопись. С. 358.


[Закрыть].

Из героев Кавказа пальму первенства Знамеровская, пожалуй, готова была отдать Шамилю. С восторгом опишет она его беззаветное мужество и отвагу во второй части рукописи. «Но как это (героизм русских на Кавказе. – А.М.) меркнет перед героикой самозащиты и борьбы за свою свободу до последней капли крови! Таков закон истории. Содрогаясь от мысли и о без вины виноватых, смертью оплативших славу солдатах, мы восхищаемся не ими, а той последней кучкой горцев, которая залегла на Гунибском плато и дорого продала свою жизнь, не продав свободы»[107]107
  Там же. С. 338.


[Закрыть], – напишет она, останавливаясь на своих впечатлениях от созерцания плато Гуниб, где находилось последнее убежище Шамиля.

Одним из ее кавказских героев суждено было стать Элгудже Яшвили. Он для нее во многом стал олицетворением Кавказа. «И вдруг передо мной снова во мраке выплыли большие странные глаза, равнодушно холодные, но полные золотистых отблесков, непроницаемые, как будто таящие на дне замкнутую печаль… Я не отгоняла это видение. Оно слилось для меня с поэзией вечера, с огнями города, с таинственной бездной звездного неба»[108]108
  С. 94–95 настоящего издания.


[Закрыть].

В книгу включены и прекрасные стихи Знамеровской, написанные ею на Кавказе или в воспоминаниях о поездках на Кавказ. Она в свое время мало печаталась, отдавая силы искусствоведению и не желая переписывать свои стихи в соответствии с требованиями времени. Армянский поэт Гурген Стамболцян, которому она читала некоторые свои стихотворения, сказал ей: «Я уверен – настанет время, когда, найдя ваши стихи, люди скажут: этот искусствовед был также настоящим поэтом»[109]109
  С. 167 настоящего издания.


[Закрыть]. К сожалению, опубликовать ее кавказские циклы стихов полностью пока не представляется возможным. Но мы надеемся, что эти стихи не оставят читателя равнодушным и люди скажут: этот искусствовед был также настоящим поэтом и писателем!

В стихах Знамеровская раскрывается, пожалуй, еще с большей силой, чем в прозе. Вот в стихотворении 4 из цикла «Шиомгвиме» она пишет:

 
Аскетизм ненавижу я,
Страшен мне замурованный инок.
 

(Кавказские тетради)

Она воспринимает природу как живое существо. В стихах «Цаленджиха» сказано:

 
Высокий склон зарос вокруг
Густыми, сочными кустами.
Как будто влажными устами,
Коснулись листья голых рук.
 

Или в стихотворении «Пицунда»:

 
Ласково здесь шепчет, не сердито,
Будто напевая песнь, прибой.
Не в такой ли пене Афродита
Родилась из бездны голубой?
 

Небеса ее «обнимают», у листьев есть «уста», у деревьев «руки», горы – это перевоплощенные герои древних сказаний, а прибой может «петь», ручей «звать», утес может «зловеще» оскаливаться… Она признается в любви горам в своих стихах, как, например, в стихотворении «Прощанье»:

 
Как эти горы завладели
Душой взволнованной моей!
 

В стихотворении «В Зангезуре» она пишет:

 
И потому ищу опоры
        В горах опять,
Чтоб душу никнущую горы
        Смогли поднять…
 

Мы уже упоминали о том, что Знамеровская много переводила кавказских поэтов, используя при этом новый необычный подход, который она опишет во второй части «Гор и встреч»: «Мы занимались с Гусейном и еще одним делом. Он переводил мне стихи Расула Гамзатова, юношеские, может быть менее искусные, чем зрелые, но наиболее искренние и непредвзятые. Мы с ним отстукивали ритм, считали число слогов, и я передавала кое-что по-русски, следуя своему “еретическому” в нашей литературе принципу сохранять правила стихосложения оригинала. Поэтому и здесь я пользовалась силлабическим[110]110
  Силлабическое стихосложение – слоговая система стихосложения, основанная на равенстве числа слогов в каждом стихе с обязательным ударением на предпоследнем слоге; равносложие.


[Закрыть]стихом, и притом без рифмы»[111]111
  Знамеровская Т. П. Горы и встречи. Ч. 2. Рукопись. С. 379.


[Закрыть].

Как уже говорилось, базисом жизни Знамеровской была ее любовь, которую она встретила и которую завоевала еще в юности, оканчивая девятилетку (бывшую мужскую Николаевскую гимназию) Детского Села (ныне г. Пушкин), – это Павел Сигизмундович Чахурский, легендарный Павлуша книги, за которого она вышла замуж в 18 лет и романтическое чувство к которому пронесла через всю жизнь. Хотя он не ездил с женой в путешествия на Кавказ, но его образ тоже присутствует на страницах книги.

Знамеровская была волевым человеком, воспитанным романтикой борьбы времен Гражданской войны. Она никогда не опускалась до того, чтобы пассивно плыть по течению жизни. Она строила свою жизнь так, как считала нужным. После скоропостижной смерти Павла Сигизмундовича 25 августа 1975 г. жизнь потеряла для нее смысл. Она уволилась из университета и приняла решение как можно быстрее завершить все начатые рукописи и сдать их в архивы и в надежные руки друзей, родных и учеников, чтобы свести счеты с жизнью.

Как признавалась сама Знамеровская, во второй половине 1960-х – 1970-е годы у нее не хватало сил для литературной обработки впечатлений от поездок по горячим следам, и третью часть своей рукописи она редактировала уже в 1976 г., после смерти мужа. На страницы этой части ложится тень случившейся трагедии, но она вписывается в общее настроение этой части как эпилога «дружбы с Кавказом».

Т. П. Знамеровская ушла из жизни 20 августа 1977 г., завершив свои земные дела, ушла по собственной воле, не желая продлевать жизнь, которая без ее главной любви – к П. С. Чахурскому – потеряла для нее смысл. Но уходила она из жизни, благодарная ей за все подаренное ею счастье, с надеждой, что ее не изданные при жизни книги и стихи когда-нибудь дойдут до читателя и дадут ему возможность вкусить хотя бы часть той радости и красоты, которыми была наполнена ее жизнь.

Сейчас мы получили право открыть этот архив и познакомиться с рукописью «Гор и встреч». Без сомнения, книга будет интересна историкам, этнографам, археологам, искусствоведам, туристам – всем, кто уже любит Кавказ всем сердцем или еще только готов его полюбить. Читателя ждет увлекательный труд, рождающий в сердце восхищение Кавказом и столь горячо его любившей неутомимой путешественницей, ученым и темпераментной, обаятельной женщиной – Татьяной Петровной Знамеровской!

Книга проиллюстрирована фотографиями, сделанными автором во время поездок по Кавказу 1957 г.

* * *

Выражаем сердечную признательность за помощь, содействие в издании рукописи и фотографии из домашнего архива семьи племяннице Т.П.Знамеровской – Наталии Борисовне Знамеровской; вдове хранившего доверенные ему автором рукописи и фотографии преподавателя кафедры истории искусства Валентина Александровича Булкина – Татьяне Николаевне Лариной, в свою очередь передавшей эти материалы нам для их опубликования; Т. Е. Сохор и В. Бередниковой за помощь в наборе текста и поддержку в деле издания рукописей Знамеровской, преподавателям кафедр истории западноевропейского искусства и истории русского искусства Института истории Санкт-Петербургского государственного университета за сочувствие и содействие, ученикам Знамеровской – за неподдельный интерес к ее творчеству! Моей семье – за терпение. Большое спасибо Издательству Санкт-Петербургского университета за бережное, любовное и внимательное отношение к тексту и неподдельное уважение к его автору – Татьяне Петровне Знамеровской!

Горы и встречи. 1957

 
Тебе, Кавказ, суровый царь земли…
 

М. Ю. Лермонтов

I. Разговор в поезде. Горы, встречи… и я
Июль 1957 г

Несколько слов вместо введения. Мне следовало бы назвать книгу «Горы, встречи и я». Но добавление «я» звучит нескромно… Поэтому я его вычеркнула. Могу ли, однако, я вычеркнуть его не только из заглавия? Конечно, нет. Во-первых, я являюсь неизбежным и постоянным действующим лицом книги. Во-вторых (хотя в книге нет ничего придуманного), все объективное всегда дается, конечно, в живом описании фактов и впечатлений сквозь личное восприятие. Таким образом, книга будет в значительной мере и обо мне самой. И со знакомства с собственной персоной я невольно начинаю ее, ибо так началось само мое путешествие в поезде.

* * *

Разговор принял под конец… философски-метафизическое направление…

М. Ю. Лермонтов¹

Вечером, накануне моего отъезда на Кавказ, мне позвонил по телефону брат².

– Ну, как дела?

– Ничего, Боряша, все в порядке. Еду завтра рано утром.

– Я знаю, поезд идет очень рано. Я заеду за тобой и Павлушей на машине и тебя провожу.

– Очень мило с твоей стороны. Спасибо. А тебе не лень так рано вставать?

– Ну, что ты! Я хочу тебя проводить.

Повесив трубку, я принялась за укладку маленького чешского рюкзака, который должен был составить весь мой багаж. Не стану уверять, что я абсолютно равнодушна к нарядам и не хотела бы взять на юг лишнее платье. Но я умею, если надо, обходиться минимальным количеством вещей и знаю, что значит таскать в дороге лишние тяжести. Поездки же мои – это всегда дороги, а не курорты, не санатории, не дома отдыха, одна мысль о которых внушает мне скуку.

В этот раз я ехала на Кавказ одна, в отличие от прошлых путешествий, когда я дважды организовывала небольшие самодеятельные туристические группы для походов по Военно-Осетинской³ и Военно-Сухумской дорогам⁴. Мне хотелось быть свободной в осуществлении лишь приблизительного маршрута, мне надоели ленинградские знакомые, которые могли быть моими спутниками, – да и зачем общество тех, кого и без того видишь всю зиму? Но главное – мне страстно хотелось ближе и непосредственней познакомиться с Кавказом, от жизни, от людей которого меня отделяли мои спутники. За год до этого я совершила в полном одиночестве поездку по Средней Азии и осталась ею очень довольна. Трудности меня не пугают, – все-таки у меня за плечами годы геологической работы. А тот⁵, одиночество с которым вдвоем – дома ли, в экспедиции, в путешествии – счастье, как почти всегда, не мог быть моим товарищем. Еще не так давно он должен был проводить лето на геолого-разведочных работах, а теперь уже не ездил на них, будучи начальником отдела, но отпуск использовал только осенью – для того, чтобы покупаться в море, полежать на пляже, лишь немного поездить. Он всегда плохо переносил жару, а главное – он очень устал. Уставал… При сердце, непропорциональном его огромному росту, он изнемогал за год от работы и нуждался только в пассивном и спокойном отдыхе в осенний месяц на юге. У меня же отпускными были, естественно, только июль и август, и кроме того, я жаждала всю жизнь путешествовать. И он всегда понимал это, любил во мне это.

Рано утром брат заехал за нами на своей машине, и мы втроем отправились на вокзал. По дороге Борис сказал:

– В одном поезде с тобой едет в Кисловодск мой сослуживец, помнишь, тот, из-за которого у меня были неприятности, так как я однажды возил на машине его и его даму сердца после отъезда его жены. Я тебя с ним познакомлю. Он хороший парень. Полуармянин. А ты ведь любишь кавказцев, – его добродушное лицо расплылось в лукавую усмешку.

На перроне к нам действительно подошел «каперанг» (морской инженер, капитан 1-го ранга), и брат представил его мне. Улыбаясь про себя, я отметила, что по типу он действительно кавказец, причем красивый.

Последние шутливые напутствия Павлуши, последние поцелуи. Я стою у двери вагона. Поезд трогается. Как всегда, радость отъезда в отпуск, ожидание новых впечатлений, отдыха, солнца, тепла, смешиваются с щемящей грустью разлуки, хотя бы даже только на два месяца. С обостренной нежностью и тревогой я стараюсь как можно дольше не потерять из виду длинную, такую милую и привычную фигуру, подольше не отрывать глаз от улыбающегося взгляда, от руки, посылающей последнее приветствие. Но вот все исчезло, вокзал остался позади, потянулись окраины Ленинграда в сером, ненастном утреннем свете.

Очень удачно я оказалась в двухместном отделении вагона рядом с купе проводников. На верхней полке надо мной ехал весьма скучный и простоватый пассажир, то куривший в проходе, то спавший. Он явно не представлял никакого интереса как собеседник. Впрочем, это было все равно. Мне хотелось отоспаться за время дороги, так как я слишком устала и за год работы, и за последние дни. Кроме того, у меня была книга. А мне при огромной любви к литературе так редко удается почитать что-нибудь, не связанное с работой, которая для меня – почти максимальное увлечение.

Я легла на скамейку и лежала, закрыв глаза и стараясь отрешиться от всего, оставшегося позади, кроме любимых глаз и прощальной ласковой улыбки. Но скоро из другого вагона пришел навестить меня мой новый знакомый.

– О, вы не очень комфортно устроились, – сказал он, окинув взглядом вагон. – Неужели вы не могли достать место в купированном вагоне? В мягкий вагон, во всяком случае, было попасть легко.

– Это для меня слишком роскошно, – засмеялась я.

– Роскошно? Но, насколько я знаю, вы – доцент университета.

– Да. Ну и что же? Я доцент на полной нагрузке, но на половинной ставке. Довольно странно и глупо, не правда ли? Кое-кто зовет меня кафедральным ишаком. Но объяснять причины этого скучно и долго. Главная причина – просто моя любовь к моей работе и невозможность иметь такую же работу нигде, кроме нашей кафедры.

– Но… – каперанг смущенно засмеялся, – у вас же есть муж, который, вероятно, получает полную зарплату.

Меня смешило его изумление, такое типичное для достаточно привилегированного слоя, представителем которого он являлся.

– Мы живем с мужем, складываясь на равных началах, и я никогда не пользуюсь его субсидиями, уезжая в отпуск, – сказала я, все так же спокойно улыбаясь. – Мне не только нравится, но необходимо быть независимой во всех отношениях. Это мой жизненный принцип.

– Как? И вы вообще не отбираете у мужа зарплату, чтобы распоряжаться ею по своему усмотрению? – засмеялся он вдруг так искренне и весело, что я оценила красоту его ровных, крупных, белых зубов, два ряда которых засверкали на его смуглом лице. – Первый раз в жизни встречаю такую странную женщину!

– Но что же здесь странного?

– Как что? Попробовал бы я не отдавать своей супруге всю получку, почти до копейки, ничего себе был бы скандал! Да и ваш собственный брат, хотя и не находится в таком положении, как я, все же, несомненно, большую часть зарплаты вверяет попечениям жены.

Он так заразительно хохотал (вероятно, над моей глупостью), что я тоже не могла удержаться от смеха, и вдруг сразу между нами установились какие-то очень простые и непринужденные отношения, как будто мы были давно и хорошо знакомы.

– Нет, вы действительно странная женщина, – повторил он, рассматривая меня своими большими, совершенно черными глазами. – Вместо того, чтобы устроить сцену мужу, вы сами не желаете ехать с удобствами, подобающими даме и доценту!

– Право же, я слишком мало ценю эти удобства, – ответила я.

– Послушайте, а куда вы едете? Я ведь еще это точно не установил. В Кисловодск? Пятигорск? Ессентуки?

– В данный момент до Пятигорска, но затем отправляюсь путешествовать по Кавказу.

– Одна?!

– Да, одна.

– И муж вас отпустил?

– А почему же нет?

– А вы его?

– У него хрупкое здоровье; он стал очень переутомляться за год работы и поэтому теперь не склонен путешествовать. Но он ездит отдыхать один на юг осенью, когда не жарко, и, конечно, я его тоже отпускаю.

Мой собеседник уже не смеялся, а смотрел на меня серьезно и задумчиво. Потом он вздохнул.

– А вот меня никогда никуда одного не пускают. Кисловодск просто мне осточертел. Кроме тенниса, там для меня не осталось ничего интересного. Я бы с удовольствием тоже попутешествовал. Но каждый год я принужден проводить отпуск в Кисловодске, потому что там у нас родственники и у них живет все лето моя жена с детьми. Я вам завидую, я вам просто завидую! Такое взаимное доверие, как, видимо, у вас с мужем, встречается редко. Так же как умение считаться со вкусами и запросами друг друга, не портя друг другу жизнь.

«Да, – подумала я про себя, – и все-таки он изменял жене, имея “даму сердца”, как мне сказал Борис. И это несмотря на строгий надзор жены. Или даже, наоборот, подстрекаемый этим строгим надзором и стремлением если не вырваться из-под него, то по крайней мере его обмануть?»

Разговор перешел на незначительные предметы, и затем капитан ушел. Однако он приходил очень часто во время всего нашего пути и, кроме поверхностной болтовни, вел со мной разговоры, свидетельствующие о том, что знакомство со мной возбудило его любопытство и навело его на мысли о вопросах, о которых он раньше, быть может, не задумывался. Он все время меня расспрашивал обо мне самой, о моих взглядах на «проблему женщины» прежде всего и на другие близкие к ней. Я редко бываю склонна к большой откровенности при всей прямоте своего характера. Но у нас было много свободного времени, и говорить с ним мне нравилось, потому что в нем ощущались непосредственность и искренность. Не привыкший к большой свободе суждений, относившийся к жизненной рутине и к обывательским взглядам как к чему-то само собою разумеющемуся, он вместе с тем явно был способен на что-то большее. И, столкнувшись вдруг с проявленным мною пренебрежением к предрассудкам, он ощущал какие-то недоумения и сомнения, которые не отталкивали его от меня, а скорее влекли ко мне. Замечая это, я отвечала на его вопросы прямо и просто, переходя невольно и к отвлеченным рассуждениям. В результате постановка этих вопросов одного за другим, не с бесцеремонной назойливостью, а с возрастающей пытливой серьезностью, заставляла меня искать ярких формулировок, как бы подводя какие-то итоги своего собственного, еще далеко не законченного, но уже много пройденного пути.

– Ваш брат говорил мне, что вы были геологом, до того как стать искусствоведом. Как это получилось? Как вы сделали такую ошибку и потом сумели ее исправить? – спрашивал он.

Но это вовсе не была ошибка. Начни я свою жизнь сначала, я опять поступила бы так же. В 17 лет мне безумно хотелось жизни романтической, необычной, связанной с путешествиями, преодолением трудностей, с богатством впечатлений от природы, от людей и событий. Я и теперь – яростная путешественница и не люблю обыденность. А в юности неужели я должна была начать с того, чтобы уйти в кабинетную работу, замкнуться в узких рамках города и не посмотреть мир за этими стенами, закрывающими горизонт? Я по натуре романтик и довольна, что была вначале геологом. Благодаря этому я много повидала, узнала жизнь далеких окраин страны, узнала истинную цену многому и сама закалилась. Я презирала бы себя, если бы была тепличным растением, лишенным силы и смелости.

– Но ведь это не очень подходит женщине.

– Я никогда и не хотела быть женщиной: в детстве я ненавидела, что я «девчонка», с яростью и активностью. Я колотила брата, если он дразнил меня этим, и пыталась даже – на всякий случай – молиться Богу, чтобы он превратил меня в мальчика, исправив ошибку.

– А потом?

– Я никогда и потом не примирилась с этим до конца. Но я поняла, что я могу в значительной мере исправить ошибку судьбы, встаю во многих отношениях наравне с мужчинами, отстаивая свою свободу и склонности, вычеркнув из жизни все то специфически женское, что вызывало во мне яростный отпор и могло бы сковать особенности моей натуры. Ведь в прошлом бывали такие случаи. Вспомните папессу Иоанну⁶, Жанну д’Арк⁷, нашу Надежду Дурову⁸. Только в нашу эпоху это гораздо проще, естественнее, легче. А как вы считаете, должен человек примиряться с судьбой без борьбы за свое я и соответствующую ему жизнь, быть покорным судьбе или бороться с ней, насколько это реально возможно?

Он не ответил на мой вопрос, окинул взглядом мои подкрашенные губы и мое платье и затем сказал с улыбкой:

– Да, но вы все-таки не все женское выкинули из своей жизни. Вы замужем.

– Я же не сказала, что хотела выкинуть все. Нет, только то, что не отвечало моим стремлениям и склонностям, что могло бы лишить их свободного осуществления. Любовь же равно достояние и мужчин, и женщин, только объекты, естественно, разные. Для меня любовь оказалась одной из моих неотъемлемых потребностей, а я всегда чутко прислушиваюсь к их голосу, ибо особенность моего характера, а тем самым и правило мое – не совершать над собой насилие, быть такой, какая я есть.

– А вам не кажется, что это опасная мораль? Ведь естественные склонности могут быть и общественно вредными. И их тоже, по-вашему, следует осуществлять, а не подавлять?

– Нет, я имею в виду другое. То, что общественно вредно, то есть приносит активное зло другим людям, следует побеждать в себе, потому что человек не Робинзон на необитаемом острове, он неотделим от общества и должен считаться с людьми, как и они должны считаться с ним. Дело в данном случае не во вреде, а в пользе, которую человек может принести человечеству. И для меня этот вопрос полностью сливается с вопросом о свободном само-осуществлении именно своих собственных положительных способностей, а не каких-либо навязанных извне, под какими бы громкими словами ни осуществлялось это навязывание. Я твердо убеждена: максимальную общественную пользу человек может принести только в том случае, если он максимально разовьет и максимально осуществит в жизни свои естественные положительные склонности и способности, максимально отстранив все то, что этому мешает, хотя бы само по себе это отстраненное и чуждое его натуре тоже было положительным. Ни один человек не может быть всем, но важно, чтобы он был самим собой в своих лучших чертах. А для этого нужна свобода развития человеческой личности, во всяком случае в таком обществе и на таком историческом этапе, когда личность достаточно дифференцируется, а не слита в слабо индивидуализированную массу.