Текст книги "Плач волчицы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/plach-volchicy-2728.jpg)
Автор книги: Тэми Хоуг
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
«Хорошие девочки». «Хорошие семьи». – Будь хорошей девочкой, Лорел.-Ничего не говоря, Лорел. – Сделай так, ч т о б ы м ы гордились тобой, Лорел.-Помоги нам, Лорел.
Уже не в состоянии отогнать эти мысли, она повернулась и прижалась лицом к стене старого дома, не обращая внимания на то, что неровные края отбитых кирпичей больно впились ей в щеку. Она замерла, как прыгун перед прыжком с вышки, который вдруг осознал, что боится высоты.
– О Господи, – простонала она, когда отчаяние овладело ею полностью и слезы беспрепятственно потекли через плотно сжатые веки.
– О Господи, пожалуйста, пожалуйста..!
– Помоги нам, Лорел! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Она вцепилась в каменную стену кончиками пальцев, царапала кирпич ногтями. Какое-то время бесшумные рыдания сотрясали ее тело, немного сняв внутреннее напряжение, затем понемногу стихли. Лорел не часто позволяла себе такую роскошь, как слезы. Она отошла от стены и повернулась лицом к балкону, обеими руками. вытирая слезы с лица.
Черт возьми, она не будет плакать. Она все-таки достаточно сильная; Она приехала сюда, чтобы начать новую жизнь, а не вспоминать старую дважды за одну ночь.
Чтобы справиться со своими эмоциями, ей нужно было разозлиться. Она ударила кулаками по одному из гладких белых столбов, на которых держалась балконная крыша, радуясь резкой боли в руке.
– Слабая, глупая, трусливая… Она обзывала себя всякими словами, устремив свою злость на себя. Она пнула босой ногой столб. Боль пронзила ее электрическим током, затмевая все остальное, разряжая накопленное напряжение.
Ловя воздух ртом, она перегнулась через балюстраду и крепко сжала пальцами черные чугунные перила. Боль затихла, пришел-покой. Ее напряженные руки дрогнули и расслабились, она почувствовала, как умиротворение разливается по телу. Сердце перестало бешено колотиться, теперь она чувствовала в груди его глухое, мерное биение.
– Силы небесные, надо что-то делать, – пробормотала она. – Так продолжаться не может.
Именно эта причина ускорила ее отъезд из клиники Ашланд Хайте. Ей было там спокойно, но оставаться в ней дольше было бесполезно. Тем более что доктору Притчарду больше нравилось копаться в ее прошлом, чем помогать ей справиться с ее несчастным настоящим. Она не видела в этом смысла. Ей нужно было все за быть, подняться над этим и идти, не оборачиваясь, вперед, делать что-то. Делать что?
Лорел потеряла работу, лишилась власти, профессии и репутации. Она не представляла, что будет с ней дальше, чем она будет заниматься. Именно в работе черпала она силы, именно в работе находила выражение своей индивидуальности. Без этого она была пустым местом.
– Надо что-то делать, – повторила она снова, оглядываясь вокруг, как будто надеялась, что ответ появится из-за темного угла балкона или прячется в деревьях сада внизу.
Бель Ривьер был построен в 1830 году местным купцом, чтобы задобрить свою молодую жену, скучавшую по родному дому в Вье Карре в Новом Орлеане, Предполагалось, что здание и прекрасный сад с фонтанами и кружевной чугунной решеткой филигранной работы смогут поспорить изяществом и красотой с Французским кварталом. Именно в этом саду Лорел проработала два дня, намереваясь привести его в порядок. Однако собака Джека Бодро – предположительно его собака – свела на нет весь ее труд. Черт возьми этого пса!
Черт возьми этого человека!
Все эти годы за садом следили нерегулярно. Лорел помнила, что в детстве это было замечательное по красоте место. Пышный и зеленый, как Эдем, наполненный водяными брызгами фонтана, с элегантными статуями греческих богинь, державших в руках вазы с экзотическими растениями. Тогда за ними ухаживал старый Антуан Тибодо, работавший у тети Каролины. Антуан давно ушел на вечный покой, а последний —садовник тети Каролины уехал в Новый Орлеан, где стал играть женские роли на улице Бурбонов. Каролина, занятая своим антикварным магазином, даже не побеспокоилась найти нового садовника.
Поэтому Лорел хотела сама заняться садом, надеясь обрести в работе физическое и душевное удовлетворение. Убрать мусор, обрезать сухие ветки, завезти свежую землю, посадить новые растения. Это должно было стать возрождением, воскресением, началом всему.
С балкона она взглянула на погром, учиненный собакой по кличке Эйт, и вздохнула. Молодые растеньица были вырваны с корнем…
– Куда ты уносишь папины вещи, мама?
– Отдам бедным в Лафейетт,-ответила Вивиан Чандлер, не сочтя нужным даже взглянуть на свою десятилетнюю дочь.
Она стояла у кровати, на которой раньше спал ее муж. На ней была нарядная светло-зеленая блузка и нитка жемчуга на шее. Она казалась свежей и изящной, какой всегда и была, похожая на фотомодель из журнала мод. Ее светло-пепельные волосы были уложены в том же роде, а губы накрашены светлой помадой. Она держала руки с безукоризненным маникюром на бедрах и нетерпеливо притопывала по ковру носком белой туфли, наблюдая за работой. Танси Джонс, последняя в ветренице часто менявшихся горничных, вытаскивала из шкафа горы костюмов, рубашек и брюк и складывала их стопками.
– Конечно, мы должны отнести кое-что в церковь, – рассеянно заметила Вивиан, смотря на бедную Танси, которая держала в руках тяжелую охапку рубашек. Гор-ничной было не больше пятнадцати, как считала Лорел, и она была худенькой, как ивовый прутик. Казалось, что девчушка еле стоит на ногах под тяжестью одежды из шелка и тончайшего хлопка, а ее черные глаза раскрывались все шире и шире на круглом шоколадном личи– ке.-От нас этого ждут,-продолжала Вивиан, инспектируя состояние воротничков и манжет и не замечая, что Танси тяжело.-Поскольку Чандлеры всегда являлись видной семьей в округе, наша обязанность жертвовать для менее счастливых в нашем обществе. Ну да, буквально на. днях Ридилия Монтроз спрашивала меня, отдала ли я вещи Джефферсона бедным,-сказала она, прелестно хмуря брови. – Как будто боялась, что я не сделаю этого. Уж слишком много она себе позволяет. Я бы ей сказала это, если бы не была слишком хорошо воспитана. Представляешь, она смотрела на меня сверху вниз, хотя всем в городе известно, что они почти обанкротились! Для них это будет большой конфуз, потому что у их дочери зубы, как у коровы, и понадобится состояние, чтобы их исправить.-Она отобрала пару рубашек в полоску, не обращая внимания на умоляющий взгляд служанки, и бросила их в одну из куч на кровати. – Я ответила ей, что мне до сих пор тяжело касаться вещей Джеффереона. И правда, от одной мысли об этом у меня начинались мои приступы. Но сейчас я понимаю, что не должна медлить ни секунды, а то длинные языки будут сплетничать по всему городу. Клянусь, Ридилия не лучше, чем кажется. – На одном дыхании она продолжала: —Танси, положи остальные вещи на стул.
– Да, мэм,-прошептала Танси облегченно, спотыкаясь под тяжестью своей ноши.
– Я просмотрю все вещи твоего отца,-обратилась Вивиан к Лорел.-Даже если после этого у меня заболит поясница. Я отдам все церкви, но я умру на месте, если увижу какого-нибудь бродягу, разгуливающего по Байю Бро в шелковом костюме Джефферсона. Вещи пойдут в Лафейетт, а Ридилия Монтроз пусть катится к черту.
Лорел торопливо освободила голубое бархатное кресло, чтобы не оказаться погребенной под ворохом одежды, брошенной туда служанкой. Все это ей не нравилось. Очень тяжело было видеть, как вещи отца вытаскиваются из его аккуратной гардеробной и валяются по комнате, это вызывало ощущение пустоты у нее в животе. Она играла в его гардеробной бесчисленное количество раз, спрятавшись там со своими куклами Барби, представляя, что его башмаки были машинами, кораблями или космическими ракетами. Это было ее тайное местечко, куда она пряталась, когда ей хотелось побыть одной. Там пахло кожей, и кедром, и папой. Лорел садилась на пол, скрестив ноги, и штанины его брюк, аккуратно висевшие на вешалке, касались ее головы, и она представляла, что это виноградные лозы, ремни его брюк– змеи, а она сидит внутри уединенной пещеры в джунглях. Сейчас все разорено и будет отдано незнакомым людям в другой город.
Засунув большой палец в рот, Лорел бочком обошла письменный стол красного дерева, не сводя глаз с матери. Вивиан, казалось, совершенно не волновало то, что делала дочь, лишь бы ей не мешали. Лорел думала по-другому. Ее мать с удовольствием занялась бы чем-нибудь другим, но боялась, что из-за этого у нее могут начаться приступы головной боли, а это уже было в миллион раз хуже любого огорчения. Приступы матери ужасно пугали Лорел. В такое время Вивиан постоянно плакала, почти никогда не вылезала из ночной рубашки и запиралась в своих комнатах. Когда умер ее отец, мать надолго запиралась.
Лорел втайне боялась, как бы у матери не начался очередной приступ. Ей самой было так плохо, когда умер папа. Она не хотела никого видеть. И плакала, плакала. Она плакала так сильно, что испугалась вывернуться наизнанку, папа всегда в шутку предупреждал ее, что такое может с ней случиться. Лорел проскальзывала в комнату сестры, они прятались под одеялом и вместе плакали в подушки, до тех пор пока уже почти задыхались, плача.
Затем из шкафа вынули галстуки, целую длинную вешалку, Галстуки соскользнули с вешалки и упали к ногам Танси. Служанка старалась держать вешалку повыше, подняв свои худые руки над головой так, чтобы ее хозяйка смогла получше рассмотреть галстуки. Лорел заметила один голубой галстук, на котором был изображен большой окунь с черным глазом, и чуть не хихикнула, вспомнив, как папа, подмигивая и улыбаясь, любил повторять, что в нем он всегда выигрывает в покер. Вивиан сдернула его с вешалки и бросила его в кучу белья для Лафейетта.
– Но, мама,-сказала Лорел с упавшим сердцем. – Это был любимый папин галстук!
– А я всегда ненавидела его, – пробормотала Вивиан скорее себе самой, чем Лорел.-Я думала, что умру от стыда, когда Джефферсон надевал его. Человек с его положением в обществе-с таким галстуком на шее!
Лорел подошла к кровати и, протянув руку, погладила кончиками пальцев нарисованного окуня.
– Но, мама…
– Лорел, оставь его в покое, – резко сказала мать. – Разве у тебя нет уроков?
– Нет, мама,-прошептала она, отходя от кровати и с тоской глядя на галстук с окунем, на который мать уже бросала другие галстуки.
– Ты что, не видишь, что я занята?
– Да, мама.
Она отошла в угол комнаты и постаралась стать незаметной, так как боялась, что ее выгонят. А она хотела остаться здесь, с вещами папы, – только ей не нравилось, что мама и эта глупая Танси с круглыми, как луна, глазами разбрасывали все его вещи.
Она крутила носком туфли то в одну, то в другую сторону, туда-сюда, туда-сюда, за это ей часто попадало от матери, которая говорила, что от этого портятся туфли, В данный момент мать была слишком занята инспекцией вещей папы, чтобы заметить, что делает Лорел. А Лорел было все равно, заметит она или нет, потому что слезы заволокли ей глаза, и, чтобы не заплакать и не быть наказанной именно за это, она настойчиво продолжала крутить носком то в одну, то в другую сторону и грызла ноготь большого пальца, хотя от него мало что осталось.
Пальцами левой руки она провела по письменному столу и погладила край папиной шкатулки, в которой он держал разные безделушки. Ей было– физически больно наблюдать за матерью и Танси, она отвернулась от них и посмотрела на тяжелую деревянную шкатулку с затейливо инкрустированным верхом и блестящей медной застежкой. Она провела маленькой ручкой по ее гладкой поверхности и вспомнила отца, такого большого, такого сильного," всегда готового улыбнуться ей и угостить фруктовой жвачкой, припрятанной для нее в кармане.
Крупная слеза повисла у нее на ресницах, скатилась по щеке и капнула на полированную поверхность шкатулки. Потом еще одна. Она не могла представить, что папы нет. Она уже так скучала по нему. В нем было столько силы, покоя и любви. Ему было все равно, крутила она носками туфель или нет, и он всегда прижимал ее —к себе, когда она плакала. Она не могла вынести мысли о том, что она потеряла его навсегда. Она не хотела, чтобы он ушел на небеса вместе с ангелами, как объяснил ей преподобный отец Монрос. Может быть, это было с ее стороны эгоистично и ей было от этого не по себе, но разве она могла забыть отца!
Ее маленькие пальцы обследовали застежку, и она приподняла крышку шкатулки. Внутри шкатулка была обита красным плюшем, и в ней лежало много разных мужских безделушек: папины ножницы, два массивных кольца, которые он никогда не носил, его булавки для галстуков, запонки и несколько монет с изображением головы индейца.
Лорел сунула руку внутрь и вынула красную булавку для галстука в виде морского рака, которую она подарила ему на день отцов, когда ей было семь лет. Она стоила недорого. Саванна помогла ей купить ее за три доллара на празднике раков в Бро Бридж. Но папа улыбнулся, когда открыл коробочку, и сказал ей, что эта булавка будет его любимой. Он надел ее на обед отцов и дочерей, который устраивался в школе в тот год, и Лорел была счастлива и чуть не лопалась от гордости.
– Лорел,-резко сказала Вивиан,-чем ты сейчас занимаешься? А, шкатулка. Я чуть о ней не забыла.
Она отпихнула Лорел в сторону и быстро просмотрела содержимое шкатулки, отложив пару запонок с бриллиантами, перстень-печатку и бриллиантовую булавку. Затем приказала, чтобы Танси принесла пустую обувную коробку, и высыпала в нее то, что осталось. Лорел была в ужасе. Слезы ручьём катились по ее щекам, булавка-рак осталась в ее руке, и она зажала ее в кулак. Вивиан подозрительно взглянула на дочь.
– Что у тебя там?
Лорел шмыгнула носом и еще крепче сжала пальцы.
– Ничего.
– Не смей мне лгать, девочка,-резко сказала Вивиан.-Хорошие маленькие девочки никогда не лгут. Разожми руку.
Быть хорошей девочкой, думала Лорел, всегда быть хорошей девочкой, иначе мама рассердится. Она закусила губу, чтобы сдержать слезы, вытянула руку вперед и разжала кулак.
Вивиан закатила глаза и взяла булавку большим и указательным пальцами так, как будто это был живой таракан.
– О, ради Бога! Зачем тебе эта гадость? Лорел вздрогнула как от удара. Папа не говорил, что это была гадость, даже если и думал так.
– Но, мама…
Мать уже отвернулась от нее и бросила булавку в коробку из-под обуви, которую держала Танси.
–Н-но, мама,-проговорила Лорел, ком, который стоял у нее в горле мешал ей дышать. – Р-разве я не могу взять ее себе т-только потому, что она-а-а папина?
Вивиап оглянулась на дочь, ее лицо напряглось, глаза сузились.
– Твой отец умер и лежит в могиле, – сердито сказала она,-и нечего сентиментальничать с его вещами. Ты меня слышишь?
Лорел попятилась от нее, чувствуя тошноту и боль. У нее закружилась голова. Слезы текли по щекам, сердце глухо стучало в груди.
– И вообще тебе здесь нечего делать»– продолжала Вивиан, распаляясь еще сильнее.
– Я стараюсь, делаю эту ужасную работу, чтобы поскорее все закончить. У меня начинается —мигрень, поднимается давление, но никому до этого нет дела. У нас гости к обеду, а ты болтаешься под ногами…
Остальное, что говорила мать, Лорел уже не слышала. В ушах у нее стучало, голова гудела и готова была взорваться, если она сейчас же не начнет плакать по-настоящему. Появилась Саванна и обняла Лорел за плечи.
– Пойдем, Малышка,-прошептала она, выводя ее из спальни. – Пойдем в мою комнату и посмотрим фотографии.
Они пошли в комнату Саванны, сели на ковер рядом с кроватью и стали смотреть фотоальбом, в котором было много папиных фотографий. Саванна стащила его из гостиной в день похорон папы. Она прятала его под матрасом и сказала Танси, что, если та только расскажет о нем Вивиан, она напустит на нее колдунью и у нее пойдут бородавки по лицу и рукам. Танси не наябедничала, но стала носить на шее монетку на веревке, чтобы защитить себя от дурных чар.
Они сидели на ковре и смотрели на своего отца. Теперь он навсегда останется для них именно таким, каким они видели его сейчас. Они чувствовали себя одинокими и беспомощными, как два маленьких цветочка, вырванных из земли с корнем.
В тот день на обед к ним пришел Росс Лайтон.
Саванна сидела на стуле спиной к туалетному столику. Погруженная в свои мысли, она теребила цепочку с золотым сердечком, которую никогда не снимала. Через французские двери, которые выходили на балкон, она видела Лорел, прислонившуюся к балконному столбу. Бедная Малышка. То «дело» отняло у нее все – гордость, стойкость, уверенность в себе, независимость, Все, что помогло ей когда-то вырваться отсюда, уехать и от нее тоже. Но вот Лорел вернулась. Бедная, потерянная овечка, слабая и больная, нуждающаяся в покое и любви. Как и тогда, сразу после смерти папы, когда Вивиан не только не пыталась их утешить, но оказалась холодной и твердой, как гранит.
Странно, как все повторяется в жизни. Все те годы, когда они росли вместе, Саванна нянчила, воспитывала, защищала свою сестру, а Лорел становилась все сильнее, умнее, честолюбивее, взлетая все выше, удаляясь все дальше, постепенно оставляя Саванну позади. Но сейчас она вернулась назад и опять нуждается в заботе. и ласке.
Саванна обернулась и взглянула на себя в наклоненное зеркало над туалетным столиком. Она увидела взъерошенные волосы, пухлые губы, которые она регулярно смазывала коллагеном, халат свесился с плеча, обнажил белоснежную кожу и узенькую бретельку ночной рубащ-ки. Кружевная рубашка туго обтягивала груди, размер которых она увеличила несколько лет назад в Новом Орлеане с помощью силиконовых инъекций. Она провела пальцем по своей нижней, губе, потом вдоль выреза рубашки, украшенной фестонами, и почувствовала, как в ответ на это легкое прикосновение напряглись ее соски, а между ног немедленно пробежала жаркая волна.
Лорел покинула Джорджию в поисках славы и справедливости. Чтобы стать гордостью семьи. А Саванна осталась дома и заработала славу шлюхи.
Сбросив халат, она пересекла комнату и легла на кровать с элегантно изогнутым резным изголовьем. Откинувшись на гору атласных подушек, она закурила сигарету и лениво выпустила к потолку дым. Жизнь сделала полный круг. Ее маленькая сестра снова нуждается в ней. Наконец-то жизнь начнется и для нее самой. Она хотела теперь одного-чтобы Астор Купер умерла.
Глава ЧЕТВЕРТАЯ
Вздрогнув, Джек проснулся, стукнувшись о письменный стол красного дерева, на котором царил беспорядок, и отодвинул голову от черной пишущей машинки «Ундервуд», которая служила ему подушкой последние дв.а или три часа. Он огляделся, жмурясь от света, проникающего через крону виргинского дуба и тонкую кружевную занавеску на окне. Потер свое худое лицо и прокашлялся, скорчившись от привкуса несвежего пива во рту. Пальцами пригладил свои прямые черные волосы, слишком густые и длинные для Южной Луизианы в это время года.
Старые позолоченные часы на камине спальни громко и беспокойно тикали и ослепительно блестели. Одиннадцать тридцать. Уважаемые жители Байю Бро давно встали и трудились в поте лица. Джек не помнил, когда вернулся домой. Видимо, около полуночи. А может, уже рассветало, когда он ввалился в старый дом, который местные жители называли ЛАмур. Он бросил задумчивый взгляд на тяжелую, кровать на четырех ножках, со смятым покрывалом, валявшимся у резного изголовья. Судя по смятым простыням, в ней спала женщина. Он смутно помнил ее… большие голубые глаза и ангельское личико… огонь и хрупкость…
Сейчас в его кровати женщины не было, что само но себе было уже хорошо. У него не было настроения для утренних упражнений. Голова гудела так, .как будто ее долго били колотушкой.
Последнее, что он помнил, это как Леонсио вывел его из «Френчи». Он мог пойти куда угодно и.сделать что угодно. Боль сжала виски, как щипцами, когда он попробовал вспомнить хоть что-нибудь. Забавно, подумал он, и его рот иронически скривился: он напился, чтобы забыть. Почему он не мог оставить все, как есть?
– Потому что ты испорчен, Джек, – пробормотал он хриплым прокуренным .голосом, севшим еще больше после вчерашнего громкого пения в зале, где девяносто процентов посетителей дымили не переставая.
Он попытался подняться со старого скрипучего стула, но после Бог знает скольких часов сна в сидячем положении его тело болело и хрустело. Не без труда встав, он потянулся с изяществом большого кота, почесал свой голый плоский живот, попутно заметив, что верхняя пуговица на его выгоревших джинсах расстегнута, но застегивать ее не стал.
Его взгляд привлек лист бумаги в машинке, и, вынув его оттуда, он стал изучать его, сердито хмурясь на написанное, недавно казавшееся ему совершенством.
Она пытается закричать, она бежит, но в легких нет воздуха, и они работают, как мехи. Только жалостливые тонкие звуки вырываются из груди и отбирают у нее последние драгоценные силы. Слезы застилают ей глаза, и она старается их прогнать, смахнув их рукой, проглотить комок в горле, мешающий ей дышать, и продолжает бежать через густые заросли.
Лунный свет с трудом пробивается через кроны деревьев. Освещение какое-то ирреальное, жуткое. Ветки. хватают ее, бьют по лицу, рукам. Ее ноги заплетаются и задевают корни дубов и ив, которые растут на мягкой, влажной земле. Падая, она успевает оглянуться и увидеть, что смерть уже близко, слишком близко. Спокойная, неотвратимая. Ее сердце бешено колотится, готовое разорваться. Она ползет, стараясь спрятать ноги под себя. Ее руки цепляются за корни и сухие листья. Ее пальцы хватают толстое, упругое тело змеи, и она кричит, стараясь спрятаться от треугольной головы и обнаженных ядовитых зубов, которые кусают ее. У нее начинает кружиться голова, медный привкус страха появляется во рту, болото побеждает ее. Смерть подкрадывается ближе. Неотвратимая, безжалостная, злобно усмехающаяся…
Чепуха. Абсолютная чепуха. С возгласом отвращения Джек смял страницу и бросил ее в направлении корзины для бумаг, которой служила старая китайская ваза и которая вполне могла оцениваться в маленькое состояние. Но Джеку это было безразлично, ему не хотелось думать об этом. Он наткнулся на нее на чердаке, она была завалена старой, съеденной молью одеждой, которую давно нужно было выбросить. Очевидно, она пробыла там довольно долго, потому что на треть была заполнена мертвыми, разложившимися останками и скелетами мышей, которые за это время попали туда и не смогли выбраться.
Джек владел некоторыми антикварными вещами, поскольку они достались ему вместе со старым домом, а вовсе не потому, что он был культурным человеком или покупателем и тонким ценителем таких вещей. Все материальное перестало иметь для него значение с тех пор, как умерла Эви. Его требования к жизни сильно снизились. Еще одна ирония судьбы, потому что большую часть из его тридцати пяти лет он всеми силами пытался достичь положения, при котором мог бы обладать «вещами». Сейчас же все ему стало безразлично.
– Dieu, – прошептал он, качая головой и морщась от боли,-старый Блэкки в аду, должно быть, покатывается со смеху.
Bon a rien, tu, tit souris. Ни на что ты не годен; pas de betises! [15]15
Ни на что не годный, ты, никчемный человек.,, (фр.)
[Закрыть]
Голос донесся из прошлого, из его детства. Голос из могилы. Он вздрогнул при воспоминании об этом голосе. Естественная реакция, хотя прошло так много лет. Часто неразборчивая речь Блэкки Бодро заканчивалась оплеухой по лицу сына.
Джек распахнул окно и облокотился на подоконник. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул сладкий запах самшита, легкий аромат магнолии и глицинии. И за всем этим пьянящим дурманом чувствовался темный, коварный запах заболоченной реки-смесь испарений земли и гниющей рыбы.
Благоухание цветов, ласкающий теплый ветерок, птичье многоголосье унесло его в прошлое.
Он вспомнил, как девятилетним мальчишкой, маленьким и худым, босым и неумытым, убегал прочь от брезентового шалаша, который считал своим домом. Он убегал от своего отца, стремясь укрыться на болоте, и его босые ноги поднимали пыль на протоптанной тропинке.
На болоте он мог быть кем угодно и делать что угодно. Там не было ни границ, ни запретов. Он мог владеть целым островом, стать царем аллигаторов, притвориться знаменитым преступником, который разыскивается полицией. Разыскивается за убийство своего отца, которое он совершил бы, будь он старше и сильнее…
– Дерьмо, – пробормотал он, отходя от окна.
Он оставил его открытым и направился в ванную комнату, в которую бывший владелец ЛАмур переделал гардеробную еще в двадцатые годы. Она до сих пор сохранила сантехнику и кафель из настоящего белого фаянса. Правда, вся эта красота потускнела и потрескалась от времени. Джеку повезло еще, что не сгнили водопроводные трубы.
Раздался щелчок, и приемник, стоявший на крышке старого туалета, ожил. Из него понеслись громкие звуки блюза в исполнении Захария Ричарда-«Моя малышка покинула меня». Несмотря на то что от музыки гудела голова, Джек автоматически двигался в такт блюза, наполняя раковину холодной водой. Музыка бросала вызов тишине своим беспокойным ритмом, руладами аккордеона и головоломными пассажами гитары.
Сделав глубокий вдох, он наклонился, сунул голову в раковину, вынырнул через минуту, ругаясь по-французски и отряхиваясь, как мокрая собака. Критическим взглядом он долго рассматривал свое лицо в зеркале, взвешивая аргументы «за» и «против» бритья, и не смахивая капли воды со своего орлиного носа. Он откинул мокрые волосы со своего высокого и широкого лба. Черные брови резко выделялись над налитыми кровью черными глазами. Красноватые линии на щеках, делающие его лицо сердитым, остались в тех местах, куда врезалась его «подушка».
В своем теперешнем состоянии он выглядел опасным и грубым и старался не попадаться людям на глаза. Во «Френчи» его знали как Джека Любимца Публики. Джека, у которого всегда была улыбка на лице. Джека– Дамского Угодника. Жителей Байю Бро удивляло, что их Джек Бодро в литературном мире слыл «современным мастером ужасов».
Он усмехнулся и наклонил голову набок, сухая усмешка искривила его рот.
– pas du tout, mon ami, – прошептал он. – Pas du tout [16]16
Вовсе нет, мой друг, вовсе нет.
[Закрыть]
Он протянул руку, чтобы взять зубную щетку. В этот момент музыка внезапно оборвалась.
– Только что к нам поступила следующая информация, – сказал диктор. Его обычно веселый голос стал строгим и унылым. – «Кейджун новости» только что получили информацию об очередной жертве «Душителя на болоте». Сегодня утром, примерно в семь часов, два рыбака в районе Байю Шене, приход Сан-Мартин, обнаружили тело неопознанной женщины. Хотя официальные власти еще не сделали заявления, из достоверных источников стало известно, что имеется несомненное сходство обстоятельств этой .смерти с тремя другими, произошедшими в Южной Луизиане за последние восемнадцать месяцев. Тело последней жертвы, Шерил Линн Кармуш, из Лоревилля, было обнаружено…
Джек наклонился и нажал на кнопку магнитофона. В ту же секунду веселая музыка, исполняемая на флейте Майклом Душе, вырвалась из динамиков, разгоняя напряжение, унося прочь мрачные новости. Достаточно жестокости, он ее натерпелся так, что хватит до конца жизни. У него было столько воспоминаний о жестокости, что в любой момент, если бы он захотел, он мог их вызвать и они обрушились бы на его голову градом камней. Ему уже не надо было пополнять свой литературный арсенал свежими примерами.
Нельзя расслабляться. Это был его девиз. Этот и традиционный кейджунский клич войны-Laisser Ie Ьоп temps rouler[17]17
Пусть всегда будет весело (фр-),
[Закрыть]. Он не хотел слышать ни о каких задушенных девушках из Лоревилля. Он не мог вернуть жизнь Шерил Линн Кармуш. Он мог только жить своей жизнью, и он намеревался именно так и делать, начав сегодняшний день с большой тарелки жареных креветок и бутылочки чего-нибудь холодного в «Ландинге».
Пот градом струился с Лорел, когда она стояла на коленях на свежевскопанной земле. Он струился по ее лбу, а одна капля покатилась по носу. Она смахнула пот рукой в грязной перчатке, и на лице остался грязный след.
Никто бы никогда не узнал в ней некогда решительного адвоката – и это ее вполне устраивало. Она хотела раствориться в мире бездумного физического труда, где не надо ни о чем думать, где требуется делать простые вещи-вскапывать почву, .сажать цветы. Она понимала, что будет выглядеть замарашкой, когда закончит свою работу в саду. Но существовали более неприятные вещи, которыми можно было перепачкаться.
Желая поскорее восстановить все, что испортила собака по кличке Эйт, она отправилась к Ландри в семь тридцать и пришла как раз тогда, когда Бад входил в калитку. То, что она не хотела встретить по дороге много народу, тоже было причиной ее ранней прогулки, но она не хотела себе в этом признаваться.
Все утро она убирала следы вчерашнего погрома, проследив и за тем, чтобы в дальней ограде сада была поставлена новая калитка. Она убирала мусор, собирала его граблями и складывала в кучу, позволив себе остановиться лишь для того, чтобы выпить охлажденного чая, который принесла ей Мама Перл. Затем она понемногу перетащила весь мусор на край маленького поля, которое находилось с северной стороны участка тети Каролины, где сложила его в одном месте и решила сжечь, чтобы не привлекать змей и грызунов.
Она подумала, что сначала следует позвонить в муниципалитет и узнать, нужно ли для этого специальное разрешение. Никто в Байю Бро и не подумал бы о таких формальностях, но времена изменились. Она не жила здесь много лет. Может быть, этот участок купил какой-нибудь просвитерианин в надежде убежать от сельской жизни. Или женская молодежная лига решила, что необходимо бороться с загрязнением среды, до тех пор, конечно, пока она не мешала бизнесу их мужей.
Лорел легко представила свою мать, возглавляющую крестовый поход против простых смертных, сжигающих мусор, и не замечающую того, что Росс Лайтон отравлял реку химикатами, чтобы получать огромнее урожаи тростника.
Мысли о Вивиан стерли все, что осталось от улыбки на лице Лорел. Она пробыла уже четыре дня в Байю Бро и ни разу не звонила в Бовуар. Там долго терпеть этого не будут. Она не испытывала никакого желания навещать дом, где прошло ее детство, и людей, которые жили там, но существовала некая вещь под названием «семейный долг», и Вивиан обязательно обрушится на нее с обвинениями, что она забыла о нем, если она не появится там в самое ближайшее время.
Эта мысль вызывала досаду. Тот. факт, что необходимо встретиться с Вивиан и Россом, пусть даже только за обеденным столом, оказался достаточным, чтобы она иначе посмотрела на свое решение вернуться., В душе она испытывала потребность увидеть место, с которым ее многое связывало, и это чувство перевесило ее отвращение к предстоящей встрече с Вивиан и отчимом.
Желание уехать одной туда, где бы ее никто не знал, было сильным, но Лорел не. решилась на это. Уехать и ни с кем не общаться? Но именно этого она хотела сейчас избежать. Ей требовалась поддержка Каролины Чандлер, женщины с сильным характером и бесконечной любовью без всяких условий. Ей хотелось снова побыть с Саванной. Она скучала по Маме Перл с ее постоянной суетой и свирепым видом. Одна короткая встреча с Вивиан и Россом стала казаться ей лишь небольшой платой за радость возвращения домой.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?