Текст книги "Спящий в песках"
![](/books_files/covers/thumbs_240/spyaschiy-v-peskah-3852.jpg)
Автор книги: Том Холланд
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
История спящего в песках
Письмо Говарда Картера лорду Карнарвону.
"Клуб любителей скачек.
Каир.
20 ноября 1922 года.
Дорогой лорд Карнарвон!
Считаю своим долгом напомнить о том, каким несказанным удовольствием является для меня каждая встреча с вами, а уж тем более состоявшаяся по столь исключительному и радостному поводу. Однако самое лучшее, смею надеяться, ждет нас впереди, и следующие два дня я проведу в нетерпеливом предвкушении вашего прибытия. Искренне надеюсь, что к тому времени все необходимые для вас и леди Эвелин приготовления будут завершены, ибо моя поездка в Каир прошла успешно. Мне удалось найти и закупить все необходимое для завершения раскопок, а потому я не предвижу никаких причин для задержки и выражаю уверенность в том, что работа в Долине царей начнется сразу же по вашем прибытии в Фивы.
Прошлым вечером вы спросили меня о том, что мы можем увидеть за каменной дверью, за входом в нашу найденную, но пока еще не идентифицированную гробницу. Тогда, в присутствии посторонних, я не решился дать однозначный ответ. Теперь же, оставшись наедине с пером и бумагой, осмеливаюсь утверждать, что мы находимся на пороге величайшего открытия, благодаря которому наши имена будут навеки вписаны в анналы истории археологической науки. Ибо за этой в течение многих веков запертой дверью может находиться все – воистину все! – что только можно себе представить! Я говорю не только об артефактах и золоте, но о сокровищах, возможно, в сотни раз более ценных. Дело в том, что, если я не ошибся, обнаруженное нами захоронение является могилой фараона Тутанхамона, а стало быть, перед нами откроется возможность проникнуть в великие тайны глубочайшей древности. Когда гробница будет вскрыта и ее содержимое изучено, наше понимание прошлого может измениться коренным образом – и навсегда.
Вы, несомненно, вправе задаться вопросом, что же подталкивает меня к подобному хвастовству, тем паче после шести лет тщетных трудов и неудач, которые, как вам могло бы показаться, должны были положить конец даже самым скромным чаяниям. Осмелюсь, однако, напомнить вам один эпизод. Когда этим летом, после череды провалов, вы всерьез задумались о прекращении поисков, я со всем пылом, на какой только способен, принялся уверять вас в том, что Долина царей исследована далеко не полностью и мы непременно найдем еще не разграбленную гробницу. Конкретных доказательств своей правоты я вам не представил, и тем не менее вы сочли возможным поверить мне на слово. Я всегда буду благодарен вам за оказанное высокое доверие, ибо, вне всякого сомнения, только ваш энтузиазм, постоянная поддержка и неиссякаемая щедрость позволяли нам снаряжать долгие экспедиции и продолжать раскопки и исследования.
Ныне я живу ожиданием часа нашего торжества. В преддверии такого события у меня уже нет оснований, способных оправдать дальнейшее молчание. Смею, однако, надеяться, что по прочтении посылаемых мною бумаг вы поймете причины, доселе принуждавшие меня проявлять сдержанность. История, описанная в них, более чем необычна, и я, разумеется, не поставил бы свою репутацию серьезного исследователя в зависимость от странного повествования, но должен со всей откровенностью признаться, что без этих документов я ни за что не поверил бы в реальность существования до сей поры не потревоженной царской усыпальницы. А потому прошу, если найдете время, ознакомиться с прилагаемыми к настоящему письму материалами. Часть из них есть не что иное, как мои собственные записи, прежде всего реминисценции биографического характера, сделанные в течение последнего месяца, после того как я решил, что в случае неудачи этот сезон раскопок в Долине царей станет для меня последним. Происхождение других бумаг не столь заурядно. Уже долгие годы находятся они в моем владении, однако вы первый, кого я решил с ними ознакомить. Мне, разумеется, нет надобности просить вас сохранить в тайне их содержание. Как вам станет ясно по прочтении, в них затрагиваются вопросы, представляющие значительный интерес. Предлагаю обсудить их конфиденциально в ходе нашей встречи в Фивах.
До того момента прошу вас набраться терпения и поберечь силы, ибо, не сомневаюсь, нам предстоит еще немало волнений и упорного труда. Впрочем, мы так долго двигались к заветной цели, работая не покладая рук, что, уж конечно, не позволим себе проявить слабость на последнем, завершающем, участке пути.
Итак, дорогой лорд Карнарвон, берегите себя. А эти бумаги теперь ваши, вместе с моим искренними надеждами на успех.
Г. К."
* * *
Повествование, составленное Говардом Картером ранней осенью 1922 года.
Замок Картер,
Элват-эль-Адбан,
Долина царей.
По природе своей я человек необщительный, скорее склонный к уединению и привык держать свои мысли при себе. Однако чувство, обуревающее меня сегодня вечером, – его можно назвать если не отчаянием, то, во всяком случае, нетерпением, неодолимой потребностью, – буквально принуждает поделиться с кем-то накопившимися в душе тайнами, дабы в определенной степени обосновать некоторые свои поступки и оправдать неудачи. Разумеется, в действительности я могу довериться лишь бумаге и буду вынужден держать эту исповедь под замком, подальше от любопытных глаз. Однако, как кажется, даже такой вариант сулит мне некоторое облегчение. Вот почему этой ночью – а возможно, и на протяжении многих последующих – я, делая свои записи, буду воображать, что одновременно веду беседу с сидящим напротив другом или коллегой – например, тем же лордом Карнарвоном, – способным выслушать и понять меня.
Разумеется, даже сейчас, кропая эти строки в одиннадцать часов вечера, я тешу себя надеждой на то, что им не суждено бесславно истлеть непрочитанными в ящике моего письменного стола. Следует признать, что покойный фараон Тутанхамон и его гробница упорно игнорируют мои усилия и раскопки не дают желаемых результатов, равно как и то, что этот сезон в Долине царей станет для меня последним. Однако меня не покидает уверенность в конечном успехе. Завершение моих трудов уже не за горами. Погребение будет найдено – оно должно быть найдено! – ибо в противном случае придется смириться с мыслью, что вся моя жизнь, все мои старания пропали втуне. Я до сих пор не женат и, наверное, уже никогда не свяжу себя узами брака. Тем не менее можно с полным правом сказать, что в течение многих лет я был обручен – и даже повенчан – с этой гробницей. Поиски ее стали смыслом моего существования. Теперь для меня очевидно, что я, сам того не осознавая, был наведен на след гробницы Тутанхамона в первые же месяцы своего пребывания в Египте. Точнее, даже намного раньше. В последнее время мне все чаще вспоминается некое имевшее место в годы моей юности событие, которое на первый взгляд казалось тривиальным, но по прошествии лет, в ретроспективе, все чаще воспринимается мной едва ли не как предзнаменование. В том, что в свое время я не смог воспринять и оценить его должным образом, нет ничего удивительного: кругозор мой в ту пору был ограничен, а возможности более чем скромны. По существу, я был, увы, всего лишь орнитологом-самоучкой, и одно только страстное увлечение исследованием жизни птиц, конечно же, не могло служить основой для блистательной карьеры в будущем.
К величайшему сожалению, мне не удалось должным образом завершить свое образование – оно так и осталось поверхностным и фрагментарным. Сей плачевный факт объяснялся весьма просто: учеба стоила денег, и немалых, а мне с юных лет приходилось помогать семье и заботиться о хлебе насущном. Зарабатывать на жизнь я начал в качестве помощника своего отца, который подвизался в Лондоне как иллюстратор, а в сельской местности писал заказные портреты. В те годы многие состоятельные землевладельцы, следуя моде, стремились украсить ими свои роскошные резиденции, а потому без работы мы не оставались. Такой род деятельности был связан с разъездами и необходимостью проживать – иногда подолгу – во многих загородных поместьях. Более всего мне понравилась усадьба Дидлингтон-Холл в графстве Норфолк. Мы с отцом провели там очень много времени. Хозяева Дидлингтон-Холла обладали незаурядными талантами и изысканным вкусом, присущими, по их мнению, лишь людям благородного происхождения. Тем не менее господа признавали, что я не лишен определенных художественных способностей, и охотно позволяли мне бродить по всему дому и любоваться хранившимися в нем произведениями искусства. Стоит добавить, что они были страстными коллекционерами, и не только комнаты, но даже коридоры большого дома были увешаны и заставлены настоящими сокровищами. Разумеется, подобное великолепие не могло не поразить воображение скромного юноши, и мне захотелось когда-нибудь в будущем тоже стать обладателем подобных чудес. Поиск бесценных раритетов вскоре стал целью... нет, лучше сказать – страстной мечтой всей моей жизни.
Меня невозбранно допускали во все помещения дома, за исключением одной только комнаты, вход в которую был для меня закрыт. Свой запрет хозяева объясняли высочайшей ценностью того, что там хранилось. Я, естественно, с уважением относился к их требованиям, однако нетрудно догадаться, что содержимое таинственной комнаты возбуждало во мне сильнейшее любопытство. Что поделаешь – такова уж человеческая природа, а уж тем паче природа ребенка.
Искушение было столь велико, что в конце концов я, подобно жене Синей Бороды, не смог ему противиться и, улучив момент, когда отец с головой ушел в работу, улизнул в надежде удовлетворить наконец свой интерес. К величайшему моему удивлению, дверь оказалась не заперта. Я осторожно открыл ее и украдкой проскользнул внутрь. Свет в комнате не горел, и в первые несколько секунд я решительно ничего не увидел.
Нашарив рукой стену, я добрался вдоль нее до окна и отдернул штору. В комнату ворвался солнечный свет, и я замер, потрясенный увиденным. Никогда ранее мне не доводилось лицезреть столь странных, поражающих воображение предметов. Меня окружали причудливые статуэтки из глины, камня и золота, удивительные картины, написанные на деревянных панелях, и прочие диковины. Самым же большим чудом показалась мне туго спеленутая мумия, столь хорошо сохранившаяся, что, казалось, лежащий передо мной в саркофаге человек просто спал. Это зрелище заворожило меня, заставив замереть от страха, смешанного с восторгом. Приблизившись к мумии, я застыл как вкопанный и таращился на нее невесть сколько времени. А когда наконец нашел в себе силы оторвать взгляд от этого чуда, стал переходить от предмета к предмету, осматривая каждый с неослабевающим интересом. Казалось невероятным, что создатели этих удивительных диковин, видевшие мир столь своеобразно и необычно, были такими же людьми, как и я.
Залюбовавшись невиданными мною доселе редкостями, я забыл обо всем и, разумеется, был в конце концов застигнут "на месте преступления". К счастью, хозяева дома, увидев мои сияющие восторгом глаза, проявили доброту и снисхождение и не стали меня наказывать. Напротив, они сочли, что интерес к искусству и старине заслуживает поощрения.
На протяжении нескольких следующих лет я упорно учился, и знакомство с египетским искусством пробудило во мне страстное желание побывать в стране, обладающей столь древней историей. Как горько сожалел я в ту пору о своей бедности и отсутствии настоящего систематического образования, которое никак не могли заменить поверхностные знания, полученные самостоятельно – главным образом при изучении литературы и художественных произведений, имевшихся в Дидлингтон-Холле. Однако случилось так, что в семнадцатилетнем возрасте мне удалось-таки осуществить заветную мечту – и именно благодаря навыкам рисовальщика. Перед археологической экспедицией, отправлявшейся в Египет, была поставлена задача тщательно осмотреть и по возможности скопировать росписи, покрывавшие стены древнейших сооружений, дабы сохранить бесценные шедевры искусства для потомков, прежде чем они осыплются и превратятся в пыль. Рекомендаций, данных моими добрыми покровителями, оказалось достаточно, чтобы я оказался в составе этой экспедиции. Разумеется, не в качестве непосредственного участника раскопок – это требовало специальных познаний, – а в роли скромного копииста.
Так я впервые ступил на землю, о которой столь долго мечтал, и впервые перешагнул порог древней гробницы. Боже, какие потрясающие росписи я там увидел! Однако и второе, и третье, и множество последующих захоронений – все, где мне довелось побывать, тоже не принесли разочарования: они виделись мне нескончаемыми галереями красоты и чудес. Стоя в подземной камере, освещенной лишь дрожащим светом единственного факела, я испытывал те же эмоции, что и несколькими годами ранее, когда воочию увидел собрание артефактов в Дидлингтон-Холле, но только тысячекратно усиленные. Ведь теперь я стоял там, где некогда пребывали сами древние творцы этих чудес, и осознание данного факта производило на меня даже более сильное впечатление, чем можно было ожидать. Я ощущал себя пребывавшим вне времени, словно меня и удивительных мастеров далекой древности не разделяла долгая череда минувших столетий. Казалось, что фигуры на стене были нарисованы только вчера, а иногда они будто оживали перед моими глазами.
Мне вспоминается один весьма показательный случай, в котором, если можно так выразиться, сфокусировались все чувства, которые я тогда испытывал. Как-то раз, закончив копировать настенное изображение удода, я направился к выходу из гробницы и вдруг, к величайшему своему изумлению, увидел ту же самую птицу, но только... живую. Весь ее облик, хохолок на голове, поза, угол поворота головы в точности совпадали с теми, что я только что рисовал. Это совпадение ошеломило меня, но еще большее потрясение я испытал, когда в ответ на мой взволнованный рассказ о случившемся наш руководитель мистер Перси Ньюберри сообщил, что древние приписывали удоду магические свойства. Я, помнится, ответил, что вполне могу в это поверить, ибо и сам ощутил некое прикосновение магии. Мысль о том, что и я, и художник, живший четыре тысячи лет назад, могли наблюдать и изображать совершенно одинаковых птиц, изумила меня. Я ощущал свою сопричастность былому, неразрывную связь настоящего с давним прошлым. Все это воодушевляло меня, побуждая работать еще более старательно, а моя увлеченность Древним Египтом и желание проникнуть в его тайны становились еще сильнее. Тщательно копируя древние изображения, я не уставал поражаться тому, какими знакомыми – и в то же время странными, призрачными – они казались.
Как-то раз я поделился этими наблюдениями с мистером Ньюберри, и тот, пристально глядя мне в глаза, поинтересовался, как я объясняю для себя данный феномен. Поразмыслив, я ответил, что дело, скорее всего, в нашем подходе к формализму в искусстве древних: с одной стороны, мы научились понимать его условность, но с другой – это понимание не делает его в наших глазах менее экзотическим.
Ньюберри медленно кивнул.
– И все же, – сказал он, – еще более странным мне видится то египетское искусство, которое радикально порвало с этой условностью. Некоторые именуют этот стиль "жизнеподобным" или "реалистичным", но я... – Он помолчал и поморщился. – Я предпочитаю называть его... абсурдным, фантастическим... гротескным, если хотите.
– Вот как? – Меня это заинтересовало.
– Именно так, – решительно подтвердил Ньюберри, а когда я вознамерился задать ему еще один вопрос, резко поднялся на ноги. – Абсурдным и фантастическим! – повторил он, и ушел, оставив меня в растерянности.
Я проводил его озадаченным взглядом. Столь разительная перемена настроения Ньюберри и поспешный уход не могли не удивить, ибо наш руководитель отличался добродушием и общительностью. Я невольно задумался о природе искусства, которое произвело на него столь странное впечатление, однако приставать к нему с новыми расспросами не решился, а сам он на эту тему больше на заговаривал. Тем не менее по прошествии немалого времени, в канун Рождества, когда в нашей работе намечался перерыв, Ньюберри подошел ко мне и поинтересовался, не желаю ли я совершить небольшое путешествие по пустыне. До тех пор я не выезжал за пределы прибрежной полосы Нила и, разумеется, принял столь заманчивое предложение с радостью. Польстило мне и то, что мистер Ньюберри выделил меня среди прочих, ибо двое моих коллег-копиистов приглашения не получили. Более того, мне даже было велено ничего не говорить им о предстоящей поездке. Впрочем, степень оказанного мне доверия переоценивать не стоило: в ответ на вопрос, куда именно мы направляемся, мистер Ньюберри лишь слегка постучал пальцем по носу и отделался одним словом: – Увидите.
В тот же день мы отправились в путь. Ехать пришлось на верблюдах, а поскольку до сих пор мне никогда не приходилось передвигаться на этих животных, очень скоро у меня не осталось ни единой косточки, которая бы не болела.
От Ньюберри мое состояние, разумеется, не укрылось, и он в утешение пообещал вскоре показать мне нечто такое, что заставит мигом позабыть обо всех болячках. Однако все попытки узнать об этом побольше ни к чему не привели: мистер Ньюберри лишь усмехался, направляя своего верблюда все вперед и вперед.
Качаясь и подскакивая на спинах животных, мы продвигались по пыльной тропе, а затем, оставив позади прибрежные пальмовые рощи, свернули в сторону и начали углубляться в пески. Меня поразило, сколь быстро преобразился пейзаж: только что нас окружали деревья, возделанные поля и луга, на которых пасся скот, а в следующий момент вокруг не осталось ничего, кроме камней и песка. Порой порыв жаркого ветра взметал с верхушек барханов песчаную взвесь, но все остальное время вокруг царила мертвая тишина и ландшафт поражал своей неподвижностью. Казалось, будто мир живых остался позади. Глядя на жгучие пески, я сразу понял, почему древние египтяне считали их красновато-рыжую окраску цветом зла.
Дикая, каменистая и безжизненная местность, по которой мы ехали, безусловно могла служить подходящим местом обитания для всякого рода демонов и зловредных духов, и когда с уступа одного из утесов перед нами вновь открылась панорама Нила, спокойно несущего свои воды в окружении зеленых полей и деревьев, я, должен признаться, испытал некоторое облегчение. Мы следовали вдоль кряжа, пока его изгиб не увел нас прочь от реки. Как оказалось, полумесяц скал образовывал нечто вроде естественного амфитеатра, окаймлявшего песчаную равнину. На первый взгляд в ней не было ничего примечательного – лишь чахлые, низкорослые кусты да жалкие галечные холмики. Однако я почти сразу заметил, что в центре равнины копошатся в песке одетые в белое рабочие, а поодаль видны неказистые глинобитные хижины.
Мы начали спускаться с утесов, и я, не в силах больше сдерживать любопытство, стал настоятельно расспрашивать Ньюберри о том, куда он меня привез.
– Это место, – ответил он, широко взмахнув рукой, – ныне известно как Эль-Амарна, но в давние времена оно называлось Ахетатон. Некогда, правда всего в течение пятнадцати лет, здесь располагался город – столица Древнего Египта, резиденция фараонов.
– Вот как? А они, стало быть, раскапывают этот город? – спросил я, указав на рабочих.
Мистер Ньюберри кивнул, и я приметил в его глазах возбужденный блеск.
– А кто ими руководит? – не унимался я.
– Мистер Петри, – последовал ответ.
– Мистер Флиндерс Петри?
– Он самый.
Услышанное чрезвычайно меня заинтересовало, ибо имя этого выдающегося, чрезвычайно авторитетного в своей области археолога было известно мне еще до приезда в Египет, а за те несколько дней, которые я провел в Каире, мне даже посчастливилось встретиться с ним и выслушать его суждения по некоторым вопросам египтологии. Он поразил меня сочетанием глубоких познаний, редкой проницательности и изрядной эксцентричности, и я, разумеется, был рад возможности увидеть столь примечательную личность за работой.
Когда мы подъехали к кучке глинобитных хижин, Ньюберри позвал Петри по имени. В проеме одной из дверей возникла запомнившаяся мне с первой встречи фигура. Черная борода четко выделялась на фоне жарких песков.
Надо признать, появление незваных гостей особого энтузиазма у археолога не вызвало: он довольно-таки резким тоном осведомился о цели нашего визита, при этом всем своим видом давая понять, что мы отрываем его от дела. Ньюберри ответил, что его привлек сюда отчет о последней находке, и Петри хмыкнул.
– Ну что ж, – проворчал он, – раз уж вы притащились сюда через пески, вам стоит пойти и посмотреть, что да как.
Правда, первым делом мистер Петри потребовал, чтобы мы спешились: одной из его причуд было категорическое нежелание ездить верхом Впрочем, с моей стороны это требование было встречено с одобрением: я был рад возможности сойти наконец с опостылевшего животного. Мы побрели к каким-то отдаленным холмам, выслушивая при этом сетования Петри на происки французов. Это был его любимый конек. Тогда, как и теперь, Слркба древностей Египта находилась под полным контролем французских властей и, как утверждал археолог, при каждом удобном случае старалась препятствовать осуществлению его планов.
– Вы только представьте себе, – бормотал он, – они едва не отказали мне в предоставлении концессии на раскопки. Мне, Флиндерсу Петри! И даже получив ее, я не могу вести работы нигде, кроме этой равнины.
Я обратил внимание, что при этих словах Ньюберри побледнел и воззрился на утесы так, словно опасался увидеть на них полчища французов. Там, конечно, никого не было. Однако его поведение вновь заставило меня задуматься, ибо Ньюберри явно испытывал к этому месту раскопок особенное, пока непонятное для меня пристрастие.
Очень скоро мне предстояло выяснить, что его интересовало и что он надеялся найти, однако сейчас я, к сожалению, вынужден прервать свой рассказ. Оказывается, час уже поздний, а завтра с утра меня ждет напряженная и кропотливая работа. Обещаю, однако, что, если только грядущие труды не вымотают меня окончательно, завтра же вечером я вернусь к своим бумагам и продолжу повествование.
* * *
Итак, продолжаю. Место действия – Эль-Амарна.
По мере нашего приближения к месту назначения Петри постепенно ускорял шаг и под конец едва ли не бежал рысцой.
– Когда-то здесь стоял Большой дворец! – возгласил он, взбегая по краю насыпи. Вернувшись к нам, Петри неожиданно схватил меня за руку и спросил: – Картер, вы ведь художник?
Не дождавшись ответа, археолог все так же поспешно потащил меня куда-то. Мы миновали несколько невысоких холмиков и остановились перед дощатой дорожкой, чрезвычайно тщательно и аккуратно освобожденной от песка и поднятой на поверхность. Мне сразу вспомнилось, что еще в Каире Петри говорил о долге археолога перед прошлым, о том, что истинный ученый обязан не только искать и находить, но и тщательно сберегать следы древних цивилизаций.
– Сюда, – пригласил он, так и не выпустив моей руки.
Повинуясь, я взошел следом за ним на дорожку.
– Вот! – Петри ткнул пальцем вниз. – Если вы действительно художник, то скажите: что вы об этом думаете?
Я проследил за его жестом и не без трепета увидел расчищенную мостовую, покрытую удивительно изящной росписью. В ней господствовали природные мотивы: рыба, плавающая в заросших лотосами прудах, скот, пасущийся на сочных лугах, коты с зажмуренными от удовольствия глазами, вальяжно развалившиеся на солнышке... И птицы. Великое множество птиц – сидящих на ветвях деревьев, парящих, раскинув крылья, в небе или взмывающих ввысь.
Именно они главным образом и привлекли мое внимание, ибо я мигом понял, что могу идентифицировать почти каждую. Там были ласточки и зимородки, гуси и утки, ибисы и удоды – словом, все многообразие пернатых, обитающих в долине Нила И какой живостью, какой удивительной точностью отличались эти изображения! Конечно, мой опыт общения с египетским искусством был скромен, но никогда доселе мне не удавалось видеть древние творения, в которых натурализм так примечательно сочетался бы с утонченной изысканностью стиля.
– Как можно называть такие изображения фантастическими?! – воскликнул я, обернувшись к Ньюберри. – Это же настоящее чудо реалистичности!
– Естественно, – хмыкнул Петри. – Перед вами самое совершенное художественное творение, какое мне когда-либо удавалось раскопать.
Ньюберри медленно кивнул.
– Пожалуй. Но это наводит на мысль о том, что и фараон, заказывавший подобные произведения, фараон, пожелавший жить в таком месте, был человеком еще более выдающимся и необычным, чем мы думали. Ибо – вы только посмотрите! – здесь нет никаких колесниц, никаких войск, никаких сцен войны и насилия. Лишь... – Глаза его расширились. – Лишь богатство и великолепие жизни.
Пребывая в восхищении, он не отрывал глаз от росписи, и даже Петри, похоже, проникся его настроением, выражение мрачной неприветливости на его лице уступило место улыбке, вызванной гордостью за выдающееся открытие.
– Да, он явно был человеком экстраординарным.
– Кто? – спросил я, воззрившись на археолога.
– Как это – кто? Фараон, конечно. А кто же еще?
– Какой фараон?
Брови Петри полезли на лоб.
– Это что же получается, Ньюберри? – удивленно воскликнул он. – Выходит, вы держите своего помощника в неведении? Неужели вы и словом не обмолвились ему об Эхнатоне?
– Он в Египте совсем недавно, – извиняющимся тоном пробормотал Ньюберри. – А вы прекрасно знаете, что я не склонен рассказывать о моих надеждах, связанных с этим местом, каждому встречному.
– Ваших надеждах? – рассмеялся Петри. – На сей счет могу сказать одно: вы попусту теряете время.
– Я отказываюсь этому верить, – возразил Ньюберри.
– Отказываетесь? Да разве вы не знаете, что все концессии на проведение раскопок там, – Петри махнул рукой в сторону кольца утесов, – находятся в руках французов. Они – а не вы – в конце концов и доберутся до столь милой вашему сердцу гробницы.
– До какой гробницы? – осмелился подать голос я. – О какой гробнице идет речь?
Ньюберри посмотрел на меня с сомнением.
– Пожалуйста! – теперь уже взмолился я. – Тот, кто увидел и оценил эту красоту, – я указал на расписной пол, – просто не сможет и дальше оставаться неосведомленным. Я должен узнать больше! Если тут замешана какая-то тайна, то я обещаю вам свято ее хранить!
Петри неожиданно рассмеялся и похлопал меня по плечу.
– Я вижу, вы славный юноша и искренне увлечены нашим делом. Ну что ж, так и быть, если вас и вправду интересует история царя-вероотступника, то я, пожалуй, расскажу вам все, что смогу, – точнее, все, что в настоящий момент уже является достоянием гласности.
– История царя-вероотступника? – недоуменно переспросил я, на самом деле сгорая от нетерпения ее услышать.
– Да, его самого, – подтвердил Петри. – Ибо нет никаких сомнений в том, что фараон Эхнатон был самым настоящим бунтарем.
Покосившись на Ньюберри, Петри вновь похлопал меня по плечу и повел по дощатым мосткам дальше, к палаткам.
– Вот, – сказал он, подойдя к одной из них и откидывая полог. – Наша последняя находка. Состояние, конечно, плачевное, но даже в таком виде это заслуживает внимания.
Я неуверенно приблизился к лежавшему в дальнем углу палатки обломку каменной плиты. Ньюберри, напротив, нисколько не скрывал крайнего возбуждения. Какое-то время мы оба молча рассматривали артефакт.
– Видите? – спустя несколько мгновений обратился ко мне Ньюберри. – Разве я не был прав, называя это гротеском?
Я не ответил, продолжая с изумлением вглядываться в покрывавшую камень резьбу. Композиция включала в себя группу фигур, несомненно египетских, но не похожих ни на какие из тех, что приходилось мне видеть прежде. Фараона среди них я узнал исключительно по царским регалиям, ибо в отличие от всех прочих владык Египта этот не походил ни на бога, ни на героя. Отвисший живот, широкие, почти женские, бедра, худые, практически лишенные мускулатуры руки и куполообразный череп делали его откровенно уродливым. Удлиненное лицо с пухлыми губами и миндалевидными глазами тоже нельзя было назвать красивым. Глядя на это отталкивающее изображение, походившее на портрет скорее евнуха, чем мужчины, и – тут нельзя было не согласиться с Ньюберри – безусловно гротескное, я почувствовал, как по спине моей пробежал холодок. Впрочем, общее впечатление мое не сводилось к одному лишь гротеску – присутствовало и какое-то иное ощущение, противоречившее первоначальному чувству отвращения и неприятия. И лишь спустя несколько мгновений мне открылся источник этого ощущения: рядом с фараоном художник изобразил трех девушек с такими же странными куполообразными черепами, как и у самого царя. Две сидели у его ног, а третью властелин Египта нежно целовал в лоб. Ни в одной из гробниц, ни в одной из книг по египтологии мне ни разу не довелось встретить что-либо похожее на столь трогательную, нежную семейную сцену.
– Это его дочери? – спросил я.
Петри кивнул.
– Похоже, этот царь ценил семейные привязанности чрезвычайно высоко. Что, если судить по сохранившимся изображениям, совершенно нехарактерно для древних владык.
– А откуда же взялся столь странный художественный стиль?
Петри пожал плечами.
– Кто знает, каковы его источники. Возможно, в жизни народа произошли какие-то перемены, причем настолько существенные, что они сломали устоявшиеся представления и наложили свой отпечаток на традиции в искусстве.
– Загадок много, – поспешно вставил Ньюберри, – но существуют и ключи к их решению. Они разбросаны повсюду – достаточно только внимательно посмотреть вокруг. Разве не так?
Он бросил взгляд на Петри.
– Ну, – археолог сделал широкий жест, – пожалуй, вся эта огромная равнина представляет собой своего рода ключ и готова предоставить нам массу полезных сведений.
– Правда? – Я выглянул из палатки и обвел взглядом пески и чахлые кустики. – Что-то я ничего подобного не вижу.
– Именно! – воскликнул Петри и снова указал на открывавшийся перед нами песчаный простор. – Точно так же, как и вы, не увидел здесь ничего и сам Эхнатон, когда впервые прибыл на эту равнину с намерением построить собственный город. А ведь в его распоряжении были Фивы – великолепная столица, украшенная многими поколениями его предков, ибо этот фараон был наследником великих правителей. Ни для кого не секрет, что Фивы в ту пору процветали, находились, можно сказать, на пике благоденствия. Спрашивается, почему же Эхнатон покинул обжитые Фивы и перенес столицу в эту пустынную долину, находившуюся в двух сотнях миль от какого-либо из существовавших тогда городов?
Я недоуменно покачал головой.
– Должен признаться, я не представляю, что могло побудить его к такому решению.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?