Текст книги "Спящий в песках"
![](/books_files/covers/thumbs_240/spyaschiy-v-peskah-3852.jpg)
Автор книги: Том Холланд
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Петри прищурился:
– Полагаю, у вас еще не было случая осмотреть то, что осталось от Фив?
– Увы, пока нет.
– Не сомневаюсь, рано или поздно вы посетите их поистине царственные развалины. Поверьте, это будет незабываемо, хотя бы потому, что вы увидите храм в Карнаке. Невзирая на разрушительное действие всесокрушающего времени, руины храмового комплекса и сейчас поражают своей мощью и величием. Приходится лишь изумляться тому, как древние могли воздвигнуть столь грандиозное сооружение. А ведь ответ прост: оно создано силой суеверия. Карнак был домом Амона-Ра, повелителя всего сонма богов Древнего Египта, и к его ногам все жители государства приносили свои страхи и упования.
– И все же Эхнатон...
– ...Покинул его. – Над усами Петри промелькнула едва заметная улыбка. Археолог осторожно, едва ли не с благоговением опустился на колени рядом с обломком каменной плиты. – Да, покинул. Но вы же слышали – я только что назвал его вероотступником и бунтарем. Знайте же, он восстал не только против условности в искусстве.
– Что? – Я наморщил лоб. – Вы хотите сказать, он отказался от почитания Амона-Ра?
– Если бы только отказался! Он объявил его вне закона, и не его одного. Фараон вознамерился изгнать из памяти людей Амона, Осириса и прочих богов и повелел стереть по всей земле их имена Мириады богов были отринуты – все, кроме одного... – Петри умолк и снова устремил взгляд на резной камень. – Да, кроме одного...
Он указал на верхнюю часть камня – туда, где проходила линия раскола Завершающая часть композиции была утрачена – от нее остались лишь радиально расходящиеся из какого-то центра над головой царя тонкие, как спицы колеса, линии – словно благословляющие его руки. Однако я ошибся: на камне были изображены вовсе не руки.
– Это солнечные лучи, – пояснил Петри. – На утраченной части был изображен солнечный диск.
– Так какому же богу поклонялся Эхнатон? – спросил я, внимательно рассматривая край фрагмента.
– Атону, – ответил Петри. – Атону, дарующему жизнь. Фараон даже сменил имя в его честь. Некогда он, как и его отец, звался Аменхотепом, что означало "Мир Амона", но после прибытия сюда уже не мог носить это имя и тогда избрал для себя другое – Эхнатон. – Петри бросил еще один взгляд на фигуру царя и поднялся на ноги. – Значение этого имени просто: "Радость Атона".
Он вышел из палатки. Мы с Ньюберри последовали за ним и молча остановились снаружи. Вдалеке, за припорошенными пылью насыпями Эль-Амарны и темнеющей вдоль Нила полосой пальмовых рощ, сгущались сумерки, и все мы – понятно почему – устремили взгляды на багровый солнечный диск.
– "Жить по правде", – нарушил наконец затянувшееся молчание Петри. – Таков был девиз Эхнатона: "Ankh em maat".
Мне подумалось, что фараон имел право считать, что служит истине, когда принял решение провозгласить единственной святыней живительную энергию солнца. Ведь почитание этого источника жизни – а то, что солнце является таковым, подтверждено данными современной науки – было исполнено глубочайшего философского смысла.
Ньюберри неожиданно поежился.
– И все же, – молвил он, указывая на закатное зарево, – мы все видим, как оно заходит за горизонт.
– Да, – ворчливо откликнулся Петри, бросив на него странный взгляд, – однако лишь для того, чтобы взойти снова.
Ньюберри не ответил, и вскоре мы засобирались в обратный путь, ибо тени уже начали удлиняться и пора было возвращаться. Петри проводил нас до верблюдов, причем, пока мы шли, Ньюберри взял с него торжественное обещание не утаивать от нас ничего из его будущих находок. Однако при всем множестве полученных мною интересных сведений истинная цель мистера Ньюберри, о которой упоминалось в ходе нашей беседы, так и осталась для меня тайной. Откровенно говоря, мне уже начинало казаться, что я не узнаю этого никогда, но, когда мы взобрались на верблюдов, начальник мой, ничего не поясняя, направил свое животное не к той тропе, по которой мы приехали, а вдоль скального полумесяца, следуя его изгибу. Полагая, что мистер Ньюберри замыслил показать мне что-то еще, я молча последовал за ним и лишь через некоторое время осмелился еще раз поинтересоваться, что же все-таки он так надеется найти.
Поерзав в седле и оглянувшись на оставшиеся позади хижины и палатки, он наконец сказал:
– Петри – великий археолог. У него удивительное чутье на мелочи и детали. Поразительно, но, основываясь лишь на исследовании какого-нибудь черепка, он способен проникнуть в глубину веков и выстроить целую теорию. Но все же... – Мой собеседник повернулся ко мне. – Есть люди, которых манит нечто более ценное, чем битые горшки.
– И вы, надо думать, из их числа?
Ньюберри резко кивнул, и я даже в сумраке увидел, как блеснули его глаза.
– Боже мой, Картер! – воскликнул он с неожиданным жаром, и слова полились из него как поток, прорвавшийся сквозь долго сдерживавшую его плотину. – Вы когда-нибудь задумывались о том, как, в сущности, ничтожно мало знаем мы о древних? Да, Петри раскапывает свои черепки и осколки, но на самом деле эти предметы могут рассказать нам о жизни их создателей ничуть не больше, чем голый череп о мыслях и чаяниях своего бывшего владельца. А какие мысли, какие дивные мечты, должно быть, посещали умы былых обитателей долины Нила. Вот они-то и интересуют меня в первую очередь. – В порыве воодушевления мистер Ньюберри потянулся и схватил меня за руку. – Да, мой юный друг, я охочусь за древними, давно позабытыми тайнами!
– Тайнами? – Я непонимающе наморщил лоб. – О каких тайнах речь?
Ньюберри спохватился, как будто понял, что сболтнул лишнее.
– Ну, я имею в виду то, о чем повествуют греческие источники, – уже гораздо более сдержанно пояснил он. – То, о чем сами египтяне дерзали говорить лишь туманными намеками, исполненными благоговейного трепета. Речь идет о мудрости и познаниях, которыми обладали египетские жрецы, о чем-то древнем, невероятно древнем, малопонятном и весьма странном... – Он сглотнул и отвел взгляд. – Я верю... – Он прервался на полуслове и снова сглотнул. – Дело в том, что легенды об этих знаниях... живы и по сей день.
– Что вы имеете в виду? – заинтересованно осведомился я.
– Здешние крестьяне... феллахи... – Он повернулся ко мне. – Они рассказывают необыкновенные истории.
– О чем?
Ньюберри покачал головой.
– Признаюсь, – промолвил я, – я крайне заинтригован, однако мне трудно поверить...
– Во что? В то, что минувшее и по прошествии стольких столетий может иметь свое продолжение?
Удивленный его взволнованным, страстным тоном, я не нашелся что ответить. Надо полагать, моя реакция не укрылась от Ньюберри, ибо он снова потянулся и мягко взял меня за руку.
– Все вокруг нас дышит историей, и история эта похожа на сам Нил, – более спокойным тоном промолвил мой собеседник. – Вечный, непрекращающийся поток. Статуэтки и горшки время сохранило для нас под слоем песка. Почему бы древним традициям, верованиям и знаниям тоже не сохраниться, а пережившим века преданиям не содержать зерно истины?
– Какие именно предания вы имеете в виду? – спросил я, надеясь, что выражение лица не выдало моего скептицизма.
– Ходят толки, будто в здешних краях сохранилась гробница. Древнее захоронение, скрытое под толщей песков, потревожить которое до сих пор никто не решился, ибо его оберегает проклятие. – Ньюберри помолчал и добавил: – Считается, что там погребен царь.
– Тот самый? Эхнатон?
Ньюберри едва заметно пожал плечами.
– Так считают местные жители. Они толкуют о древнем царе, который в отличие от прочих не поклонялся идолам, но, подобно чтящему Аллаха правоверному мусульманину, веровал в единого Бога. Во имя Всевышнего сей благочестивый владыка изгнал из этой земли всех демонов, а вкупе с ними и жрецов нечестивых, кровавых культов. Однако и этот царь впал во грех: убоявшись смерти и возжелав жить вечно, он ради этого попытался вызнать тайное имя Бога. Непомерные амбиции сгубили его, уподобив Люциферу, которого местные феллахи именуют Иблисом, эмиром джиннов. На гробницу его было наложено проклятие. Возжаждавшего вечной жизни обрекли на вечные скитания, лишили упокоения в смерти. Он и по сей день остается демоном, пребывающим между жизнью и небытием. Его дыхание – знойный ветер пустыни. Его именем матери пугают детей.
Он помолчал и улыбнулся.
– Прошу прощения за некоторую театральность изложения, – промолвил Ньюберри с нехарактерным для него смущением – Но, уверен, вы не станете отрицать, что история действительно захватывающая.
– Однако... – Я нахмурился и покачал головой. – Ведь это не более чем миф. Разве не так?
– А что такое миф, как не изложение, пусть завуалированное и в определенной степени искаженное, некой скрытой или забытой истины?
– И все же... За столь чудовищный промежуток времени... Кстати, когда он правил, этот Эхнатон?
– Как полагают, около тысяча триста пятидесятого года до Рождества Христова.
– Бог мой, но как могла сколь бы то ни было правдоподобная легенда пережить такую бездну времени?
– О, с величайшей легкостью, – беззаботно ответил Ньюберри. – Легенды местных арабов напрямую восходят к традициям Древнего Египта. Если вы мне не верите, то попробуйте сравнить всем известный цикл "Тысяча и одна ночь" с Уэсткарским папирусом.
Я промолчал, ибо не знал, что ответить. Причина была проста: слова "Уэсткарский папирус" решительно ничего мне не говорили – я впервые слышал это название. Тем не менее на лице моем, видимо, было написано сомнение, ибо Ньюберри слегка раздраженным тоном принялся проводить параллели между Эхнатоном и царем, упоминаемым в народных преданиях. И тот и другой поклонялись единому Богу и боролись с нечестивыми жрецами.
– И чем он кончил? – прервал я собеседника. – Как завершилось царствование Эхнатона?
– Это нам не известно, – мгновенно ответил Ньюберри. – Но нам достоверно известно другое. Его бунт... – Он поерзал в седле и оглянулся на пыльную, безжизненную равнину. – Его бунт не получил продолжения.
– А как же дети?
Ньюберри нахмурился.
– Что – дети?
– Если помните, на фрагменте, показанном нам Петри, царь предстает в качестве любящего семьянина. Я думал, у него были наследники.
– Были. Два сына.
– И что с ними случилось? Почему они не продолжили дело своего отца?
Ньюберри пожал плечами.
– По данному вопросу мы тоже не располагаем достоверной информацией. По сведениям, полученным в результате раскопок Петри, первый сын правил здесь не более двух или трех лет. А после воцарения на египетском троне второго сына двор покинул Эль-Амарну и вернулся в Фивы. Это нам, по крайней мере, известно точно.
– Откуда такая уверенность?
– Дело в том, что этот царь поступил так же, как и его отец: сменил имя. Первоначально он был известен как Тутанхатон, что можно перевести как "Живой образ Солнца". Но по возвращении столицы в Фивы, где по-прежнему сохраняли сильное влияние жрецы Карнака, именоваться так было решительно невозможно. Думаю, вы догадываетесь, как он себя назвал.
– Не имею представления.
– Подумайте, Картер, подумайте.
Я покачал головой.
Ньюберри улыбнулся.
– Ну как же! Разве в таких обстоятельствах могло найтись более подходящее имя, чем Тутанхамон? Понимаете? Ведь это значит: "Живой образ Амона". Тутанхамон... – повторил мой собеседник, и улыбка его сделалась мечтательной.
Вот так мне впервые довелось услышать имя царя, оказавшего поистине колоссальное влияние на всю мою дальнейшую судьбу. Стремление узнать о нем как можно больше отодвинуло в тень все другие мои мечты и надежды и со временем стало главной целью моей жизни. Думайте что хотите, но в сопутствовавших этому обстоятельствах я усматриваю своего рода предзнаменование. Ибо как раз в тот самый момент, когда прозвучало судьбоносное имя, мы обогнули очередной скальный выступ и приблизились к створу тесного ущелья, чуть сбоку от которого я увидел вырезанное на камне изображение.
Ньюберри указал на него рукой.
– Взгляните, – едва ли не торжественно произнес он. – Здесь сохранились детали, отсутствующие на фрагменте, найденном Петри.
Даже сидя в седле на спине верблюда, я вынужден был задрать голову, чтобы рассмотреть рельеф, ибо он находился намного выше уровня моих глаз. Фараона Эхнатона я признал сразу: его своеобразный облик невозможно спутать с чьим-либо другим. Причем стиль рисунка показался мне еще более гротескным, чем на фрагменте, оставшемся в палатке Петри, а стоявшие позади царя девочки выглядели моложе и причудливее. Воздев руки, царь приветствовал благодетельные лучи солнца. Однако здесь присутствовал еще и образ взрослой женщины с царской короной на голове. Несмотря на нарушение пропорций, ее изображение едва ли можно было назвать гротескным. Напротив, необычность ее облика лишь подчеркивала его прелесть. Внешность женщины завораживала и одновременно порождала в душе странную тревогу, вызывая ощущение, что такая красота не может принадлежать нашему бренному миру. Я напряг зрение, чтобы лучше разглядеть царицу, и решил подъехать поближе. Но едва я направил верблюда к утесу, угол падения закатных лучей изменился и все фигуры окрасились кровавым багрянцем, а спустя мгновение солнце зашло за горизонт, свет его померк и рельеф скрылся во мраке.
– Надо поторопиться, – озабоченно сказал Ньюберри. – Вовсе ни к чему, чтобы ночь застигла нас в пустыне.
Однако и после этого замечания он продолжал всматриваться в темноту, словно не мог оторвать взгляд от фантастического изображения.
– Тот, кто найдет эту гробницу, совершит великое открытие... – прошептал он. – Воистину великое!
– А если нам все же повезет?.. – Я помолчал. – Что тогда? Что вы надеетесь обнаружить внутри?
– Свет, рассеявший тьму, – ответствовал Ньюберри после минутного размышления. – Разгадку тайны. Ибо на том, что судьба Эхнатона представляет собой величайшую тайну, сходятся и наука и легенды.
– Но ведь легенда утверждает, что он так и не обрел покой в своей гробнице, – напомнил я со смешком.
Ньюберри оглянулся и досадливо поморщился.
– В конце концов, кто знает, какие находки нас там ждут, – раздраженно проворчал он и, бросив последний взгляд на неразличимый во тьме каменный рельеф, тронул с места верблюда. – Это есть великая тайна. Раскрытие ее уже само по себе будет величайшей наградой.
* * *
Рано утром мы безотлагательно приступили к поискам Ньюберри вновь взял с меня слово никому ни о чем не рассказывать и, со своей стороны, сделал все возможное, дабы наш ранний отъезд остался незамеченным. Поделившись своими мечтами со мной, он категорически не желал делать их достоянием кого-либо еще. Откровенно говоря, я практически не сомневался в том, что наше отсутствие вскоре привлечет внимание и возбудит любопытство остальных участников экспедиции. Во-первых, я знал своих товарищей, Блэкдена и Фрэйзера, как людей наблюдательных, а во-вторых, полагал, что верблюд отнюдь не самое неприметное животное. Однако стоило мне указать на это мистеру Ньюберри и предложить ему привлечь молодых людей к поискам, как на его лице появилось выражение, близкое к паническому.
– Нет, ни в коем случае! – пылко возразил он. – О том, что я вам рассказал, и о связанных с этим планах не должен знать никто, кроме нас двоих.
Он вновь заговорил о своих надеждах и чаяниях, уверяя, что, дабы раскрыть тайну фараона, мы должны до поры до времени свято хранить собственные секреты. Должен признаться, я согласился с ним, причем подействовала на меня не логика его доводов, а горячая убежденность. Энтузиазм оказался заразительным, и я впервые испытал то, о чем давно мечтал: подлинное трепетное возбуждение, что сродни охотничьему азарту.
В первую очередь объектом нашего внимания стали скалы над равниной. И на сей раз, когда мы, оставив позади нильскую долину, углубились в пустыню с ее уходящими к горизонту волнистыми рыжими песками, мне показалось, что мир живых остался позади, вокруг же расстилается безбрежное, пребывающее в вечном молчании ничто. Пока мы рыскали среди оврагов и расщелин, Ньюберри рассказывал мне легенду о Сете, древнем боге злобы и тьмы, оспаривавшем власть у своего брата, бога Осириса. Борьба была долгой, жестокой и исполненной драматизма, но в итоге Сет был низвергнут и изгнан в простирающуюся за Нилом пустыню. Там он и пребывает – вечно мятущийся, жаждущий отмщения дух. Когда жгучие ветры начинали дуть из-за реки и на возделанные поля наступали пески пустыни, древние египтяне со страхом в сердце молились о том, чтобы злобный Сет не вернулся и над их миром не воцарилась тьма. А по ночам, прислушиваясь к завыванию гуляющих над бескрайними безжизненными равнинами песчаных бурь, молились еще жарче, ибо пребывали в твердой уверенности, что внимают пронзительным воплям бога-демона.
– Любопытно, – заметил я. – Надо полагать, что нынешние феллахи, пересказывающие упомянутую вами легенду, слышат в стонах ветров жалобы и сетования не находящего упокоения царя.
– Любопытно и примечательно, – с улыбкой подтвердил Ньюберри. – Живучесть такого рода мифов не может не поражать.
Могу добавить, что способность этих мифов воодушевлять самого Ньюберри удивляла, пожалуй, ничуть не меньше. Представьте же себе, какое возбуждение охватило его, когда на третий день поисков явившиеся к нам трое бедуинов завели разговор о древних захоронениях, скрытых под толщей песков. Похоже, они были наслышаны о навязчивой идее мистера Ньюберри, поскольку, стоило ему упомянуть о древней легенде, повествующей о мятущемся духе фараона, как все трое принялись уверять, что могилу именно этого царя они и имели в виду.
Мы без промедления взгромоздились на своих верблюдов и, следуя указаниям проводников, углубились в пустыню. После нескольких часов утомительной езды по пескам кочевники вывели нас к древней дороге, путь по которой занял еще не менее двух часов. Наконец мы приблизились к глубокому и очень тесному ущелью, белесые стены которого были подернуты оранжево-розовыми прожилками, а на дне громоздились кучи щебня и обломков известняка. Ньюберри соскочил с верблюда. Некоторое время он перебегал от одной груды камней к другой, внимательно рассматривая каждую, а потом разочарованно воскликнул:
– Но это же карьер! Всего-навсего карьер!
Выглядел он при этом так, что жалко было смотреть.
Ньюберри поспешил к бедуинам и заговорил с ними на повышенных тонах. Спустя некоторое время бедуины принялись дружно указывать куда-то вперед, а мой спутник достал из кармана несколько монет и нетерпеливым жестом передал их в руки одного из кочевников. Тот спешился и направился вглубь ущелья, намереваясь проводить нас дальше.
– Что они говорят? – спросил я Ньюберри, поспешно следуя вместе с ним за бедуином.
– Утверждают, насколько я мог понять, что, поддавшись искушению и став слугой Иблиса, царь совершал нечестивые жертвоприношения на этом самом месте, – с сомнением в голосе ответил мой наставник, – и что где-то здесь будто бы имеются свидетельствующие о том надписи.
– А как насчет обещанных захоронений?
Ньюберри поджал губы и указал на девять шахтных стволов, уходящих под утесы.
– Это и есть так называемые гробницы, – с горечью произнес он. – И одному Богу известно, что он нам предъявит в качестве "надписей".
Я посмотрел вперед, вослед бедуину. Тот остановился у отходившей в сторону лощины, дожидаясь нас, а когда мы подошли, кивком указал на утопающий в тени проход. Ньюберри велел ему идти первым, но кочевник поежился, покачал головой, а потом, сбивчивой скороговоркой пробормотав молитву, быстро побежал обратно.
– Ну и народ! – с презрением буркнул Ньюберри и полез в расщелину.
Едва я последовал за ним, как почувствовал невероятный холод, буквально пробравший меня до костей. Мы и до этого продвигались в полутьме, но здесь тьма казалась непроглядно черной и ледяной. Я даже поймал себя на том, что дрожу точно так же, как сбежавший бедуин.
На мой вопрос о том, чувствует ли он холод, Ньюберри, раздраженно обернувшись, переспросил:
– Чувствую что?
Ответить мне не удалось: в горле вдруг пересохло и непонятный, необъяснимый страх лишил меня дара речи.
Настигнув Ньюберри у дальнего конца расщелины, я снова спросил, не испытал ли он каких-либо странных ощущений. Но мысли моего спутника были поглощены совсем иным. Похоже, он меня даже не услышал, ибо вместо ответа указал на стену.
– Судя по всему, вот то, что мы ищем. – Голос Ньюберри прозвучал уныло.
Я проследил за его жестом и действительно увидел какую-то высеченную на камне надпись. Над ней красовалось изображение солнечного диска и двух человеческих фигур – кажется, мужской и женской. Впрочем, они были так затерты, что утверждать с уверенностью я бы не взялся.
На миг мое сердце подскочило от радости, но, присмотревшись, я озадаченно нахмурился.
– Это, кажется, по-арабски? – В тоне моем звучало нескрываемое разочарование.
Мое знакомство с арабским языком было весьма поверхностным. Я провел пальцем по высеченным буквам, потом обернулся к Ньюберри.
– Можете вы прочесть, что тут написано?
Он покачал головой.
– Боюсь, моего знания языка хватит лишь на то, чтобы понять уличного попрошайку, когда тот клянчит бакшиш.
– Может, стоит это скопировать?
Ньюберри нахмурился.
– Чего ради?
– Ну-у... Я бы рискнул предположить, что перед нами изображение Атона. Это ведь его символ? – Я указал на солнечный диск.
– Не спорю, определенное сходство присутствует, – кивнул Ньюберри. – Но надпись-то арабская, а значит, этот рельеф никакого отношения к Эхнатону не имеет. И уж всяко не приведет нас к его гробнице.
– Однако, помнится, вы сами говорили...
– Что я говорил?
– Что история Египта уходит корнями в далекое прошлое... что истоки нынешних легенд лежат в глубочайшей древности... ну и все такое.
– Боюсь, это изображение к столь глубокой древности не относится, – промолвил он, глядя на диск солнца едва ли не с укоризной. – По моему разумению, оно появилось никак не раньше чем через две тысячи лет после смерти Эхнатона. Проку от него никакого. Как и от всего этого дурацкого ущелья. – Он со злостью пнул камень. – Пора идти, Картер. Надо отсюда выбираться!
Резко повернувшись, Ньюберри поспешно двинулся по тропе в обратном направлении. Прежде чем последовать его примеру, я все же достал листок бумаги и торопливо срисовал рельеф и надпись, а покончив с копированием, почти бегом устремился за своим наставником. Возможно, кому-то покажется, что у меня не в меру разыгралось воображение, однако, сам не знаю почему, оставаться в ущелье одному мне совсем не хотелось. Даже когда мы ехали на верблюдах через пустыню, я не переставал ощущать пронизывающий холод, так испугавший меня в расщелине. А когда поднявшийся ветер принялся с завыванием кружить песок, в моей памяти всколыхнулись древние суеверия, и мне почудилось, будто вой ветра и впрямь есть не что иное, как голос Сета, пробудившегося от глубокого сна и восставшего, дабы вернуть себе власть над миром.
В лагерь мы вернулись усталыми и подавленными, а поскольку наше состояние бросалось в глаза, не было ничего удивительного в том, что Блэкден и Фрэйзер поинтересовались, где это нас носило. Я ограничился лишь рассказом о найденном карьере, но по тому, как многозначительно переглянулись мои товарищи, понял: еще немного – и тайна наша будет раскрыта.
Время шло, а поиски гробницы не приносили никаких результатов. Ньюберри все больше и больше мрачнел, переживал и нервничал. Вся наша затея начинала казаться безнадежной.
Наконец рождественские каникулы подошли к концу, и я был готов вернуться к своим обязанностям по копированию. Оказалось, однако, что у Ньюберри на мой счет имелись иные планы. Он сообщил, что переговорил с моими покровителями и те дали согласие на мой переезд в Эль-Амарну, где Петри обучит меня методике поведения раскопок.
Разумеется, я отлично понимал, какими мотивами руководствовался Ньюберри: он хотел иметь в долине своего человека, чтобы без промедления узнавать о любой примечательной находке. Но какое мне было дело до его побуждений? Петри являлся величайшим археологом своего времени, и этот выдающийся человек вознамерился поделиться со мной своими знаниями. Со мной! С простым рисовальщиком-копиистом, то есть человеком, принадлежащим к едва ли не самой низшей касте в египтологии. Еще недавно я даже мечтать не смел о подобном везении. Недолгого – всего-то несколько месяцев – пребывания в Египте оказалось достаточно, чтобы детская влюбленность в эту страну чудес переросла в подлинную любовь. Я не желал для себя иной судьбы, кроме как изучать древние реликвии и раскрывать тайны далекого прошлого. А еще недавно дерзкая цель стать когда-нибудь в будущем настоящим археологом теперь уже не казалась недосягаемой.
Мне хотелось верить, что Петри – тоже самоучка – отнесется к моей увлеченности с пониманием. Впрочем, именно на увлеченность мне и следовало уповать, поскольку учение у мистера Петри едва ли обещало стать легким. Я уже был наслышан о его эксцентричности, и в самом ближайшем будущем мне предстояло в полной мере испытать ее на себе. Долго ждать не пришлось: в первый же день моего пребывания в лагере он направил меня на строительство хижины, ибо наемные рабочие занимались исключительно раскопками и использовать их в качестве слуг было строжайше запрещено. Мебель и постельное белье тоже не входили в число разрешенных в лагере бытовых удобств. Результат моих трудов был не в большей степени достоин восхищения, чем условия, в которых мне пришлось работать впоследствии. О странствиях по пустыне в поисках сокрытых гробниц или охоте за таинственными сокровищами пришлось забыть. Вместо этого мне приходилось день-деньской кропотливо просеивать песок и осторожно разбирать каменные обломки в надежде натолкнуться на черепок или осколок статуэтки. Именно из таких скудных фрагментов, как из элементов мозаики, должна была сложиться более или менее целостная картина древней жизни. Признаться, в ту пору я видел в своем учителе прежде всего упрямого, безжалостного педанта, за что ненавидел его смертной ненавистью. Но одновременно и преклонялся перед ним, поскольку он, несомненно, был гениальным археологом и, как верно заметил Ньюберри, обладал способностью воссоздавать историю из хаоса. Обливаясь потом под палящим солнцем, я трудился не покладая рук и постепенно начинал понимать, в какой мере результаты археологических исследований зависят от скрупулезного, тщательного изучения, казалось бы, несущественных мелочей. Источником познания в первую очередь служили не сногсшибательные открытия, а долгая, многомесячная, а то и многолетняя рутинная работа, связанная с исследованием, сопоставлением и осмыслением бессчетного числа мельчайших деталей. Короче говоря, Петри учил меня тому, что составляло альфу и омегу моей будущей профессии: археолог должен быть настоящим ученым, что подразумевает бесконечное терпение.
Однако, сколь бы старательно и уважительно ни относился я к этим урокам, порой мне, честно говоря, очень не хватало Ньюберри – его безоговорочной веры в необычное и той страстной увлеченности, которая окрашивала его поиски. А вот у Петри, как я знал, подобный эмоциональный подход был не в чести. Более того, однажды утром, когда я счищал со скал грунтовые наслоения, мой новый наставник едва ли не с оттенком удовольствия в голосе сообщил, что поблизости видели каких-то французов.
– Сюда, – заявил он, широким жестом обводя долину, – я их всяко не допущу, ибо это место отведено мне, и только мне. Однако если французы действительно шныряют среди утесов, тогда... – Он помолчал, поглаживая седую бороду. – Что ж, тогда можно догадаться, что именно они рассчитывают там отыскать.
Когда в тот же день в наш лагерь прибыл Ньюберри, меня это ничуть не удивило, ибо я был уверен, что он тоже прослышал про французов, и выражение его лица только подтверждало правильность этой догадки. Да Ньюберри, собственно, и не скрывал причину своего появления: он сам сказал, что собирается нанести французам визит, и даже предложил нам к нему присоединиться. Выбрав подходящий момент, мы направились в пустыню втроем. Ньюберри выглядел рассеянным и мыслями витал где-то далеко. И вдруг он буквально застыл на месте и побледнел.
– Смотрите! – воскликнул он, вытянув руку, и мы, проследив за его жестом, увидели на песке отпечатки сапог – зрелище для пустыни весьма редкое. Мы двинулись по следу, протянувшемуся на несколько миль, и он в конце концов привел нас к мрачному, окаймленному зазубренными скалами ущелью, на дне которого чуть впереди были видны две человеческие фигуры. Когда мы осторожно приблизились к ним, загадка разъяснилась. То были Блэкден и Фрэйзер. Они вели в поводу двух мулов с притороченными к седлам лопатами.
– Чем это вы тут занимаетесь, молодые люди? – осведомился Ньюберри, с трудом сдерживая гнев, а когда Блэкден забубнил в ответ что-то невнятное, схватил его за грудки. – Я спрашиваю, чем вы тут занимаетесь?
Неожиданно Блэкден рассмеялся.
– Да ничем особенным, – сказал он, – просто ищем гробницу Эхнатона.
У Ньюберри аж перехватило дыхание.
– Вы разве не знаете, что я сам искал эту гробницу? – яростно прошипел он.
– Знаем, – невозмутимо ответствовал Блэкден, – но один человек может заметить то, что проглядел другой. Вот, например... – Он достал из кармана связку бумаг. – Мы еще раз и более тщательно осмотрели карьер в пустыне. И обнаружили нечто прошедшее милю вашего внимания: загадочные граффити, относящиеся к Среднему Царству. – Он вручил Ньюберри бумаги. – Я счел себя вправе опубликовать находку.
– Но... Но ведь карьер был обнаружен мною! – взъярился Ньюберри.
– Карьер – да, но не граффити, – возразил Блэкден. – А некоторые из них представляют несомненный интерес.
– Конечно, – добавил с улыбкой Фрэйзер, – вы были настолько... как бы поточнее выразиться... увлечены собственными поисками гробницы, что на такие мелочи, как письмена, не обращали внимания. Отныне вам не стоит беспокоиться: местоположение гробницы известно. Она найдена.
– Что-о-о?! – Ньюберри утер лоб. – Где она? Где?
– Вон там, – Фрэйзер указал рукой, – в самом конце сухого русла, которое наполняется водой лишь в сезон дождей.
Дрожа от бешенства, Ньюберри несколько секунд смотрел на него неверящим взглядом, потом лицо археолога исказила судорожная гримаса, он повернулся и побежал прочь.
– Без толку! – крикнул ему вослед Блэкден, – мы только что оттуда. К гробнице они никого не подпускают.
Но если Ньюберри и услышал его, то не подал виду: он продолжал мчаться вперед. Мы с Петри, однако, за ним не последовали.
Позднее я узнал, что Ньюберри забросил свою работу, уехал в Англию и поклялся никогда более не ступать на землю Египта. Несколькими месяцами ранее мне было бы трудно поверить, что поиски гробницы могут породить столь жаркое соперничество и превратиться в навязчивую идею, способную довести человека до отчаяния, лишить его контроля над собой и побудить к совершению самых неожиданных поступков. С течением времени, однако, я стал относиться к его чувствам с пониманием, а точнее говоря, с некоторых пор в определенной мере даже разделять их, хотя, как сказал мне как-то вечером Петри, от всей этой истории остался неприятный осадок.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?