» » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Натюрморт с дятлом"


  • Текст добавлен: 3 октября 2013, 00:45


Автор книги: Том Роббинс


Жанр: Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Том Роббинс

Натюрморт с дятлом

Памяти Кита Уаймана и Бетти Боуэн:

если есть такое место, куда люди отправляются после смерти, эта парочка доставила немало хлопот его хозяевам.

Посвящается всем, на чьи письма я не ответил, а также Службе экспресс-доставки корреспонденции.

Тебе не надо выходить из дому.

Оставайся за своим столом и слушай.

Даже не слушай, только жди.

Даже не жди, просто молчи и будь в одиночестве.

Вселенная сама начнет напрашиваться на разоблачение,

она не может иначе,

она будет упоенно корчиться перед тобой.[1]

Франц Кафка

Здесь должна быть картина с моим любимым яблоком. Еще я вижу на ней обнаженную фигуру с бутылкой. И пейзаж. Таких вещей, как натюрморт, нет вообще.

Эрика Джонг

Пролог

Ну если уж эта машинка не справится, брошу все к чертям собачьим.

Передо мной – новехонький «Ремингтон SL3», агрегат, который призван ответить на вопрос, что сложнее – читать «Братьев Карамазовых» под песни Стиви Уандера или выискивать «пасхальные яйца»[2] на клавиатуре пишущей машинки. Это просто праздник какой-то. Гамбургер, поданный прелестной официанткой. Императрица в колоде Таро.

Мне кажется, роман моей мечты – там, в недрах «Ремингтона SL3», только вот шпарит эта машинка намного резвее, чем я успеваю нажимать на клавиши. И совсем не важно, что на прошлой неделе здоровенный краб едва не оттяпал мне указательный палец – тот самый, которым я печатаю. Малейший повод, и малютка начинает стрекотать, будто электрический Шекспир, а стоит лишь косо на нее посмотреть – отбарабанит тираду на полторы страницы.

– Какую именно машинку вам бы хотелось? – спросил меня продавец.

– Она должна создавать не просто слова, – ответил я. – Драгоценные камни. Я хочу подарить читателям целые горы драгоценных камней, и чтобы одни камни по цвету были как пионы и орхидеи, а другие ловили радиосигналы из секретного города – наполовину Парижа, наполовину Кони-Айленда.

Продавец порекомендовал мне «Ремингтон SL3».

Моя прежняя машинка называлась «Оливетти». Я знавал одного замечательного жонглера по фамилии Оливетти – ничего общего. Хотя, пожалуй, между жонглированием и набором текста на машинке все же есть одно сходство: когда что-нибудь упустишь, надо делать вид, что это часть трюка.

В моем шкафчике, надежно запертом на замок, осталась последняя бутылка «Анаис Нин» (с зеленым ярлычком), контрабандой вывезенная из Пунта-дель-Фантастико еще до тамошней революции. Сегодня я вытащу пробку, наберу десять кубиков и выпущу их внутрь спелого лайма, как делают аборигены. Я высосу волшебную жидкость. И начну…

Если уж «Ремингтон SL3» не справится, клянусь: это вообще невозможно!

Первая фаза

1

В последней четверти двадцатого столетия, когда западная цивилизация постепенно угасала – слишком быстро, чтобы процесс можно было назвать комфортным, и все же слишком медленно, чтобы он захватывал дух, – большая часть мира сидела во вселенской театральной ложе (билеты в которую дорожали не по дням, а по часам) и со смешанным в различных пропорциях чувством страха, надежды и уныния ждала сколько-нибудь значительного события.

Значительное событие вот-вот должно было произойти, ошибаться на этот счет коллективное бессознательное планеты не могло. Но что именно грядете Апокалипсис или возрождение мира? Лекарство от рака или ядерный взрыв? Потепление климата или всемирный потоп? Землетрясение в Калифорнии, пчелы-убийцы в Лондоне, арабы на фондовой бирже, человек из пробирки или НЛО на лужайке у Белого дома? У Моны Лизы отрастут усы, а может, рухнет доллар?

Религиозная публика, озабоченная сценариями Второго Пришествия, была убеждена, что после двухтысячелетнего ожидания пора бы и второму башмаку свалиться с небес, а пятеро мировых светил-экстрасенсов, собравшихся в отеле «Челси», предсказали, что очень скоро Атлантида снова поднимется из океанских глубин.

В ответ на последнее заявление принцесса Ли-Шери сказала: «На самом деле затерянных континентов два. Гавайи – все, что осталось от первого. Раньше он назывался Мю – Матерью, отголоски его существования до сих пор звучат в нашем сознании воспоминанием о зажигательных танцах, умиротворяющей музыке, цветах и счастье… Нет, затерянных континентов даже три. Второй – это мы, влюбленные».

Как бы мы ни относились к суждениям ее высочества в области географии, следует все же признать, что последняя четверть двадцатого века была суровым временем для влюбленных. То было время, когда женщины открыто бунтовали против мужчин, мужчины чувствовали себя обманутыми, а романтические отношения стали напоминать иззубренные и коварные весенние льдины, которые так часто уносят несмышленых ребятишек прочь от берега.

Теперь уже никто не знал наверняка, что и думать о луне.

2

Представьте себе августовскую ночь. Принцесса Ли-Шери смотрела из окна своей мансарды. Было полнолуние. Луна так разбухла, что, казалось, вот-вот опрокинется. Только вообразите: вы просыпаетесь и обнаруживаете, что луна плоским блином распласталась на полу в ванной – прямо как покойный Элвис Пресли, наглотавшийся гремучей смеси галлюциногенов. Такая луна способна пробудить безумные страсти в самой флегматичной буренке, сделать из пушистого кролика кровожадного монстра, превратить гайки в жемчуг, а Красную Шапочку – в огромного волка. Ли-Шери больше часа вглядывалась в небесную мандалу. «Зачем нужна луна?» – обратилась она к Прекрасному Принцу.

Прекрасный Принц всем своим видом показал, что Ли-Шери сморозила глупость. Возможно, он был прав. «Ремингтон SL3», в свою очередь, выдал следующий ответ:

Альбер Камю как-то написал, что единственный важный вопрос – стоит ли кончать жизнь самоубийством. Том Роббинс высказал мнение, что единственная серьезная проблема – имеет ли время начало и конец. При этом Камю явно встал с левой ноги, а Роббинс, по всей вероятности, забыл завести будильник. Самый важный вопрос на самом деле только один. И звучит он так: кто знает, как удержать любовь?

Дайте мне ответ, и я скажу вам, имеет ли смысл сводить счеты с жизнью. Ответьте мне на этот вопрос, и я избавлю вас от сомнений о начале и конце времен. Ответьте мне, и я поведаю вам, зачем нужна луна.

3

Так уж исторически сложилось, что члены того сословия, к которому принадлежала Ли-Шери, влюблялись довольно редко. Они вступали в брак ради власти, денег, соблюдения традиций, продолжения рода и оставляли «настоящую любовь» народным массам: этим терять было нечего. Но на дворе стояла последняя четверть двадцатого века, и монаршие особы по всему миру, за исключением разве что пары-тройки невежественных кривляк из африканских джунглей, давно уже смирились с неумолимыми, хотя и вполне демократичными веяниями времени. Семья Ли-Шери была ярким тому примером.

После своего изгнания, более тридцати лет назад, король сделался профессиональным карточным игроком. Покер стал его работой. Недавно, однако, его величество перенес операцию на сердце – ему удалили какой-то там важный клапан и заменили его тефлоновым. Искусственный клапан функционировал исправно, но лязгал, будто печная заслонка. Когда король приходил в волнение, это немедленно становилось известно всему залу. Из-за громкого стука сердца он был вынужден бросить покер – игру, в которой не обойтись без блефа и умения скрывать эмоции. «Когда мне в руки идет хорошая карта, – жаловался он, – этот чертов клапан издает такие звуки, будто я устраиваю презентацию вакуумной посуды», Король убивал время за просмотром спортивных передач, сокрушаясь о добрых старых временах, когда по одному его слову шею Говарда Козелла[3] украсила бы шелковая удавка.

Супруга его величества, некогда первая красавица семи столиц мира, страдала избыточным весом и хронической сексуальной неудовлетворенностью. В Америке она посещала такое количество второразрядных мероприятий (светских ужинов, благотворительных показов мод, гала-того и гала-сего), что начала испускать газы – эдакие пары паштета из гусиной печенки, и реактивная сила этих миазмов продолжала толкать ее вперед, с одного раута на другой, точно колбасную оболочку, надутую композитором Вагнером.

Фрейлин у королевы не было, поэтому переодевание занимало у нее по два часа, а если учесть, что туалеты она меняла трижды в день, то на драпировку обводов корпуса, навешивание драгоценностей и макияж уходило почти все ее время. Она давно свыклась с тем, что муж и дочь существуют сами по себе: король – у телеящика, принцесса – наверху в мансарде. Сыновья королевы (она уже и не помнила, сколько их у нее) обретались в разных концах Европы, погрязнув в бесконечных финансовых операциях по большей части весьма сомнительного характера и стали для нее совершенно чужими. У нее было лишь одно близкое существо – чихуахуа, которую королева вечно тискала на руках.

Если бы короля спросили, чего он ожидает от последней четверти двадцатого века, он бы ответил: «Теперь, когда надежды на восстановление монархии уже нет, больше всего мне хочется, чтобы «Сиэтл маринерс»[4] выиграли национальный чемпионат, «Сиэтл соникс»[5] победили в НБА плей-офф, «Сиэтл сихоукс»[6] отправились на финал суперкубка и чтобы вместо всех этих дурацких комментаторов прямые репортажи вел сэр Кеннет Кларк[7]».

Тот же вопрос, адресованный королеве, вызвал бы такую реакцию: «Ох-ох, макаронный бог! – Это был ее любимый американизм. – Что есть ждать от сумасшедший люди? Я быть рада только то, что майн фатер и мамма миа жить на небесах и не страдать от этот гадкий фремена. Sacre bleu![8] Я исполнять сфой долг перед корона, дас ист фее». Английский язык королева изучала в семи столицах мира.

Каждый вечер королева Тилли преклоняла колени, напоминавшие огромные белые комки жевательной резинки, на истертый, но все еще роскошный персидский ковер возле своей баржеобразной кровати с высоким балдахином и молилась – о спасении короны, здоровье любимой чихуахуа, процветании оперного искусства – да, пожалуй, и все. Каждую ночь король Макс тайком пробирался на кухню и ложками поглощал сахар и соль, которые доктора исключили из его рациона.

«Дело вовсе не в пяти поколениях родственных браков, этот королевский род подтачивает нечто другое, – полагала принцесса Ли-Шери, которую писаки из светской хроники недавно охарактеризовали как «бывшую чирлидер,[9] помешанную социальную активистку, роковую красавицу, отгородившуюся от мира в тесной мансарде». – Это семейство страдает синдромом Последней Четверти Двадцатого Века».

4

Резиденцией для королевского дома в изгнании (между прочим, звались они не как-нибудь, а Фюрстенберг-Баркалона) служил просторный щитовой дом в три этажа на берегу Пьюджет-Саунд.[10] Возведен он был в 1911 году для состоятельного лесопромышленника из Сиэтла, который в противовес башенкам, куполам и бесчисленным слуховым оконцам, украшавшим псевдоготические особняки других богачей, приказал выстроить «простой американский дом без всяких там выкрутасов». Что хотел, то и получил – форменное стойло, сарай с остроконечной крышей. На десять акров вокруг дома расползлись густые заросли ежевики, и он стоял в глубине этих дебрей, бормоча и вздыхая под дождем, точно брошенный радиоприемник. Дворец Максу и Тилли предоставило ЦРУ.

На родине семейства Фюрстенберг-Баркалона теперь всем заправляла праворадикальная военная хунта при поддержке правительства Соединенных Штатов и, разумеется, Римской Католической церкви. Открыто сожалея о явном недостатке социальных свобод, предоставляемых народу хунтой, Америка, однако, не желала вторгаться во внутреннюю политику суверенного государства, да к тому же потенциального союзника в борьбе против тех левоуклонистских стран, в чьи внутренние дела США таки регулярно вмешивались. Штатам не давала покоя мысль, что верные Максу и Тилли роялисты могут подорвать политическую стабильность в регионе. Правительство США выплачивало королю Максу скромное содержание, дабы тот сидел тише воды ниже травы и не раздувал ненужных страстей. Каждый год на Рождество Папа Римский присылал королеве Тилли распятие, подсвечник или еще какую-нибудь безделушку, лично благословленную его святейшеством.

Как-то раз принцесса Ли-Шери попробовала применить папский подсвечник для самоудовлетворения в надежде, что в кульминационный момент ей явится либо Агнец Божий, либо Антихрист, но, по обыкновению, узрела лишь Ральфа Надера.[11]

5

Цэрэушники опять-таки ошибались, если воображали, что потрясенные их гостеприимством Макс и Тилли Фюрстенберг-Баркалона зальют слезами все свои батистовые платочки с монограммами. В первые десять лет ссылки монаршья чета ни разу не пожаловалась на ветхость жилья, опасаясь, что дом напичкан «жучками». С годами же супруги осмелели (свойственная детству храбрость неизменно возвращается к человеку в зрелом возрасте, как лосось в верховья реки) и выражали свое недовольство сколько душе угодно.

Король подходил к окну (в перерыве трансляции футбольного или бейсбольного матча) и с тревогой вглядывался в наползающие колючие джунгли. «Наверное, мне суждено стать первым монархом в истории, которого задушат ежевичные побеги», – бурчал Макс, и его тефлоновый клапан поддакивал, согласно ворча вместе с ним.

Королева прижимала к груди собачонку.

– Ты знаешь, кто жить здесь до нас? Медфедь Смоки.[12]

Ли-Шери уже поняла, что уговаривать родителей перебраться в другое место – бесполезная затея.

Макс, высокий мужчина с лошадиным лицом и гитлеровскими усиками, тряс головой так долго и сильно, что корона – носи он таковую – давно бы упала с его головы и укатилась в заросли ежевики. «Пересаживайся не пересаживайся, а карты все те же», – говаривал он.

«Переезд? – вопрошала королева Тилли. – У меня три чаепитий на этот неделя. Нет, я забыфать! У меня четыре чаепитий на этот неделя. Ох-ох, макаронный бог!»

Тилли и Макс, затаившиеся в своем фанерном дворце, напоминали удвоенное «р» в испанском песеннике – чтобы с ним совладать, требовалось определенное усилие.

6

Принцесса жила в мансарде.

Много лет чердак служил ей любимой детской – уютной комнатой, скрытой от посторонних глаз. Принцессе нравился низкий скошенный потолок и отсутствие обоев с фамильными гербами. Еще ребенком она любовалась видом на Пьюджет-Саунд из западного окна мансарды и на Каскадные горы[13] – из восточного. Среди гор особенно выделялась одна – массивная, с остроконечной вершиной, за которую цеплялись облака; в те дни, когда в воздухе не висел мутный туман или морось, она почти заслоняла собой восточное окошко. У горы было название, но Ли-Шери никак не могла его припомнить.

«Кажется, это какое-то индейское слово», – морщила она лоб. «Тонто?[14]» – высказала догадку ее мать.

Теперь окна были закрашены черной краской – за исключением тонкой полоски, сквозь которую принцесса иногда могла разглядеть кусочек луны.

Принцесса жила в мансарде и вниз не спускалась. Не то чтобы была не в состоянии – ей просто не хотелось. Она, конечно, вполне могла бы и окна раскрыть, и краску счистить, но также предпочитала этого не делать. Это была ее идея – забить окна досками и выкрасить их в черный цвет. Чердак освещала одинокая лампочка на сорок ватт – еще одна задумка Ли-Шери. Обставила мансарду принцесса, разумеется, тоже сама. Убранство состояло из единственной койки, ночного горшка и пачки сигарет «Кэмел».

7

Когда-то Ли-Шери, как все молодые девушки, жила вместе с родителями. На втором этаже, в северном крыле дома, у нее была своя комната, где стояла нормальная кровать, мягкое кресло, письменный стол и комод с зеркалом, бельем и косметикой. Там был проигрыватель, предназначенный для воспроизведения любимого рок-н-ролла, и зеркало, которое воспроизводило приятный во всех отношениях образ самой принцессы. На окнах висели портьеры, пол устилали фамильные ковры, а развешанные на стенах постеры с видами Гавайских островов соседствовали с фотографиями Ральфа Надера.

В сравнении с «огромным внешним миром», по которому томилась душа принцессы, комната иногда казалась тесной и душной, но Ли-Шери по-своему ее любила и каждый вечер, после окончания занятий в колледже и очередной отсрочки заседания какого-то там комитета по каким-то там экологическим вопросам, охотно возвращалась домой.

Даже когда ее вытурили из болельщицкой группы поддержки в университете Дж. Вашингтона – унизительное переживание, из-за которого принцесса бросила колледж, – она продолжала сидеть в своей комнатке с упрямством наутилуса в раковине. В то время она жила вместе с Прекрасным Принцем.

Прекрасный Принц был жабой. Он обитал в террариуме, который стоял в изножье принцессиной кровати. И – да, да, любопытные вы мои, она его целовала. Один раз. Слегка. И – да, почувствовала себя полной идиоткой. Настоящие принцессы поневоле задаются такими вопросами, каких нам, простым смертным, не понять. Кроме того, обстоятельства, при которых в жизни Ли-Шери появилась жаба, весьма способствовали проявлению некоторой суеверности, да и вообще, скажите на милость, разве один-единственный легкий чмок в жабью макушку более нелеп, чем лобызание фотографии своего кумира – а кто из нас в жизни не целовал фотографий? Фото Ральфа Надера, к примеру, принцесса целовала довольно часто.

Пожалуй, здесь следует заметить, что фрейдистские исследователи, занятые анализом детских сказок, усматривали в поцелуях с жабами и лягушками не что иное, как символ «феллацио». В этом вопросе на уровне сознания принцесса Ли-Шери была абсолютно невинна, хотя и не так наивна, как королева Тилли, которая считала «феллацио» малоизвестной итальянской оперой и крайне досадовала, что нигде не может отыскать либретто.

8

Прекрасного Принца принцессе подарила старая Хулиетта – из всей челяди, которая вслед за Максом и Тилли отправилась в изгнание, в живых осталась она одна. В Париже, когда родилась Ли-Шери, верных слуг было четверо, но все, кроме Хулиетты, умерли вскоре после того, как королевское семейство переехало во дворец на берегу Пьюджет-Саунд. Наверное, причиной тому был сырой климат.

Правительство Соединенных Штатов также предоставило королевскому дому слугу по имени Чак. На него были возложены обязанности садовника, шофера и подсобного рабочего. Конечно же, он работал на ЦРУ. Годы прибавили к его природной лености старческую немощь, и Чак уже не мог тягаться с Буйной Северо-Западной Ежевикой, побеги которой все ближе подбирались к стенам дома. На машине Чак гонял, как сумасшедший. Король Макс и принцесса уже несколько лет отказывались с ним ездить. Чак по-прежнему возил королеву на приемы и чаепития, явно не обращая внимания на все ее «матки боски» и испуганные «ox-охи», доносившиеся с заднего сиденья.

Каждые две недели Чак садился играть в покер с Максом, и даже со своим телеграфным аппаратом в груди король регулярно, раз в две недели, его обыгрывал, складывая зарплату Чака к себе в карман. «Это все, на что он годится», – говорил Макс, и его крупное лошадиное лицо озаряла слабая улыбка: должно быть, короля радовала эта маленькая месть цэрэушникам.

Хулиетта, однако, в свои восемьдесят с хвостиком была очень энергична и прекрасно справлялась с работой. Непостижимым образом она избавляла огромный дом от пыли и паутины, одновременно ухитряясь обстирывать благородное семейство и шесть раз в день готовить еду – поскольку Макс и Тилли не отказывались от мяса, а Ли-Шери была вегетарианкой, каждая трапеза, по сути, разделялась на две.

Старая Хулиетта не говорила по-английски, а Ли-Шери, которую привезли в Америку совсем крошкой, не знала других языков, и все же не кто иной, как Хулиетта, рассказывала принцессе перед сном сказку – каждый день, пока Ли-Шери не исполнилось пятнадцать, причем всегда одну и ту же. Свою сказку Хулиетта повторяла так часто, что девочка стала понимать не только общий смысл, но и каждое слово этой истории, произнесенное на чужом языке. Именно Хулиетта почувствовала всю глубину депрессии, овладевшей принцессой после того, как у нее случился выкидыш – несчастье произошло прямо во время танца в перерыве университетского матча. (Ли-Шери высоко подпрыгнула, и тут вдруг хлынула кровь – красные струйки брызнули из-под коротенькой чирлидерской юбочки, будто соревнуясь в какой-то гемофилической гонке.) Именно Хулиетта поняла, что в тот осенний вечер ее молодая хозяйка потеряла больше, чем просто ребенка, и гораздо больше, чем отца этого ребенка (защитника из второго состава футбольной команды, который учился на юридическом факультете, возглавлял местное студенческое отделение Сьерра-Клуба[15] и со временем надеялся стать помощником Ральфа Надера), – он даже не поднялся со своей скамейки и словно бы не заметил, как испуганную и сгоравшую со стыда принцессу быстренько увели с площадки, и это воспоминание до сих пор терзало душу и сердце Ли-Шери, преследуя ее, словно отвратительный призрак в грязных башмаках.

Не кто иной, как старая Хулиетта, пришла к своей питомице после того печального события и в сложенных лодочкой руках принесла ей жабу. Честно скажем, явного восторга принцесса тогда не испытала. С другой стороны, она слыхала рассказы о тотемах древнего мира, и если жабье волшебство могло сработать, принцесса была не прочь его испробовать – и фиг с ними, с бородавками.

Увы, то было американское земноводное последней четверти двадцатого века – эпохи, когда желания уже не исполнялись вот так запросто, и дело кончилось тем, что Ли-Шери назвала жабу Прекрасным Принцем в честь того «сукина сына, который ни черта не умеет сделать как следует».

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 5 Оценок: 1
Популярные книги за неделю

Рекомендации