Читать книгу "Приятный кошмар"

Глава 15
Прямо У.Л.Е.Т

Я поворачиваюсь к Джуду, и теперь, когда кризис миновал, внезапно чувствую себя рядом с ним неуютно. Тем более что в эту минуту его обнаженный торс прикрывает только одеяло, которое накинул на него дядя Картер, так что видна его мускулистая грудь. Несколько секунд мы смотрим друг на друга, прежде чем я наконец прочищаю горло и спрашиваю:

– Как ты думаешь, ты сможешь добраться до кабинета врачевания?

– Со мной все хорошо, – повторяет он. – Просто улет.

Я закатываю глаза.

– У группы «Аэросмит» есть одна очень старая песня под названием «У.Л.Е.Т.»[9]9
  В оригинале песня называется F.I.N.E. Как было указано во вложении к альбому, это является аббревиатурой от «Fucked-up, insecure, neurotic, emotional». В моем переводе У.Л.Е.Т. расшифровывается как «Ущербный, легковозбудимый, егозливый, тревожный».


[Закрыть]. Ты знаешь, что, по их мнению, означает эта аббревиатура?

– Уверенный в себе, Любознательный, Естественный и Трудолюбивый? – Он смотрит на меня с вызовом, как бы приглашая возразить ему.

Но я не доставлю ему такого удовольствия.

– Твое знание музыки прошлых лет так ужасно, что повергает в шок.

– О, я знаю эту песню, просто я не согласен с тем, что я ущербен или егозлив.

Он прав. В Джуде много чего намешано, но в нем явно нет ущербности или егозливости. Даже когда он был ребенком – потерянным, безутешным, – он ясно знал, кто он такой. И чего он хочет. А вернее, чего он не хочет. И насколько я могу понять, в последующие годы ничто из этого не изменилось.

Я замечаю, что он ничего не говорит о таких чертах, как тревожный или легковозбудимый. Да и что он может сказать? Он совершенно ясно ходячий пример и того, и другого, и был таким всегда, сколько я его знала.

Однако ему я этого не говорю.

Джуд не произносит ни слова, пока мы поднимаемся по трем лестничным пролетам, ведущим к кабинету тети Клодии, и я тоже молчу. Но тут над нашими головами опять гремит гром, и, посмотрев в окно, я вижу, как ближайшие деревья сгибаются под ветром чуть ли не пополам

При этом зрелище меня пронизывает тревога, и я впервые начинаю гадать, не окажется ли этот шторм еще хуже, чем я ожидала.

Хотя дверь наполовину открыта, я подумываю о том, чтобы постучать, но в кабинете темно, и тети Клодии нигде не видно.

– Здесь никого нет, – говорит Джуд и тут же разворачивается, как будто хочет как можно быстрее убраться из этого места.

Но таким образом мы с ним оказываемся лицом к лицу – вернее, мое лицо оказывается в непосредственной близости от его очень широкой, очень мускулистой и очень обнаженной груди. Его темный теплый аромат кардамона, кожи и насыщенного горячего меда – сразу же захватывает меня. От него мои колени начинают дрожать, сердце начинает биться часто-часто. Я говорю себе отойти, отодвинуться от него так быстро, как только возможно, но, несмотря на это, не сдвигаюсь с места. Я просто не могу.

Охваченная воспоминаниями, я вдыхаю его запах, вдыхаю глубоко. В эту минуту все становится так же, как раньше – как тогда, когда я действительно хотела быть рядом с ним.

И секунду, которая тянется как вечность, Джуд позволяет мне это делать. Он не шевелится, не дышит, не моргает – а просто стоит на месте и позволяет мне вспоминать.

Но затем он резко отстраняется, и меня пронзает жгучее унижение. У меня было три года, чтобы выстроить свою защиту, чтобы забыть нелепую влюбленность, которую я когда-то питала к нему, и все же один его запах заставляет меня снова чуть ли не таять у его ног. Это отвратительно.

Тем более что очевидно – у него самого нет таких проблем, когда дело касается меня.

– Думаю, это плохая мысль, – отвечаю я, стараясь говорить своим нормальным тоном и, достав телефон, отправляю сообщение моей тете Клодии. – Эти ожоги необходимо обработать до того, как в них попадет инфекция. К тому же я даже не могу себе представить, как сильно они болят.

– Я могу справиться с этой болью.

– Перестань пытаться вести себя как стоик, – говорю я ему.

Он пожимает плечами, как будто иногда человеку бывает так больно, что он почти не почувствует, если боль станет еще сильнее, – и ему неважно, намного сильнее или чуть-чуть.

Но меня больше не волнует его псевдомученическое поведение. Если он хочет уйти отсюда, прежде чем будут обработаны его ожоги, ему придется попытаться пройти мимо меня.

Посему я встаю прямо перед ним, сложив руки на груди и как бы говоря: только через мой труп.

– Если ты просто промоешь эти ожоги гелем для душа, от этого не будет никакого толку, и ты это знаешь.

При обычных обстоятельствах это бы не сработало, но Джуд стоит, шатаясь, и я настаиваю.

– Тебе нужна календула и, вероятно, эликсир из алоэ. И, возможно, мазь с куркумой.

Он опять пытается проскользнуть мимо меня, но на этот раз, когда он сдвигается с места, его рука случайно касается его брюк. От нестерпимой боли он чуть заметно вздрагивает, и его голос звучит сдавленно, когда он говорит:

– Ну, хорошо, как скажешь. Но я могу взять все это сам.

– Это прикольно, что ты так думаешь. – Я устремляю многозначительный взгляд на его обожженные руки прежде, чем подойти к одному из больших застекленных шкафов, изготовленных еще где-то в 1950-х годах, в которых хранятся растительные лечебные средства, усиленные магией.

Я протягиваю руку к ручке шкафа, и тут мой телефон гудит, поскольку на него пришли сообщения от моей тети.

– Клодия сейчас помогает Эмбер. – На лице Джуда тотчас отражается тревога, и я поясняю: – С Эмбер все в порядке, и Клодия придет сюда так быстро, как только сможет. – От облегчения напряженные плечи Джуда тут же расслабляются, а я тем временем достаю из шкафа длинный узкий пузырек с календулой. – Она хочет, чтобы я провела первичную обработку твоих рук, пока мы будем ждать ее. Она сказала мне, какие снадобья надо использовать, чтобы купировать боль и ускорить процесс заживления.

Джуд вздыхает, как будто моя помощь доставляет ему крайнее неудобство, но ничего больше не говорит, когда я достаю тазик и наполняю его смесью воды и травяных эликсиров, которые моя тетя велела мне смешать для него.

Закончив готовить смесь, я ставлю тазик на старый исцарапанный стол в углу комнаты и жестом приглашаю его сесть на обшарпанный стул. Когда он садится, одеяло соскальзывает с его плеч, и я впервые вижу его спину. И едва не ахаю от удивления, поскольку вся она покрыта татуировками.

Они покрывают ее сплошь, так что его кожа почти не видна среди черных завитков, похожих на пушистые веревки, которые изгибаются во всех направлениях, обвивая его плечи и спускаясь по бицепсам.

Как и сам Джуд, его татуировки прекрасны и зловещи, в них есть что-то мощное и вместе с тем неземное, и я не могу отвести от них глаз. И едва могу удержаться от внезапного желания провести по ним пальцем – от желания коснуться его.

От этой мысли у меня вспыхивают щеки, и я сую руки в карманы. Потому что они мерзнут, разумеется, поэтому, а вовсе не потому, что меня так и подмывает дотронуться до Джуда Эбернети-Ли.

Но, хотя я подавляю в себе желание коснуться его, я не могу не гадать, откуда у него взялись эти татуировки – и когда они были сделаны. Потому что в отличие от большинства учеников Школы Колдер, которые попадают сюда из других старших школ, Джуд живет и учится здесь с семилетнего возраста. И – как и я – с тех пор он не покидал этот остров. Ни разу.

Однако я никогда не замечала их прежде. Даже когда он сорвал с себя рубашку в этой сумятице в коридоре несколько минут назад.

Не поэтому ли он всегда носит рубашки с длинными рукавами?

Не поэтому ли он никогда не плавал вместе с нами в русалочьем озере, когда мы были маленькими?

Насколько я помню, я вообще никогда не видела его без рубашки, даже в детстве. Когда я была влюблена в него – целую вечность назад – я, бывало, представляла себе сексуальные кубики его брюшного пресса, которые – я была в этом уверена – он прятал под форменной школьной рубашкой поло. Но я никогда не думала, что он может прятать под ней что-то еще.

Но как эти татуировки могли находиться на его спине так долго? С тех пор, когда ему было семь лет, он очень вырос, и по идее их конфигурация должна была исказиться, они должны были растянуться и даже выцвести. Но ничего из этого не произошло. Более того, я никогда не видела татуировок с такими четкими очертаниями, как у него, и имеющих такой же насыщенный цвет. Они вообще непохожи на рисунки – у них вид чего-то настоящего, как будто они в любой момент могут ожить.

И снова у меня руки чешутся от настоятельного желания провести по одной из них пальцем. Но я продолжаю держать руки в карманах, сжав их в кулаки, и демонстративно обхожу стол, чтобы оказаться с другой его стороны.

Разумеется, теперь я не могу не смотреть на рельефные кубики его брюшного пресса, которые выглядят еще более впечатляюще, чем я себе когда-то представляла. Не говоря уже о его суровых разных глазах, судя по которым, он, кажется, всегда знает, о чем я думаю.

Джуд смотрит на меня, садясь на стул, и очевидно, что он догадался, что я видела его татуировки. Как очевидно и то, что он не имеет намерений что-либо говорить мне о них.

Я открываю рот, чтобы спросить его, но тут он погружает руки в раствор в тазу. Его плечи напрягаются, когда его ожоги соприкасаются со смесью целебных эликсиров. Однако он не произносит ни слова, а просто сидит совершенно неподвижно, должно быть, испытывая адскую боль.

По моей спине течет пот. Мне всегда бывает тошно, когда я вижу, что кто-то испытывает боль, тем более что я ничего не могу сделать, чтобы смягчить ее. А от того, что жертвой этой боли является Джуд, мне становится еще хуже

Раньше я думала, что хочу, чтобы он страдал за то, что так обидел меня, но это не то страдание, которое я имела в виду.

Чтобы справиться с нервозностью, я, нарочно не торопясь, привожу в порядок остальную часть комнаты – в ней в основном и так царит порядок, так что я просто навожу лоск, но это помогает мне не пялиться на Джуда.

К тому времени, когда я заканчиваю, я уже вся вспотела – из-за приближающегося шторма духота стала густой, как клей, – я снимаю с себя свое худи и оглядываюсь по сторонам, ища глазами, чем бы еще заняться. И, собрав бутылочки с целебными эликсирами, несу их к шкафу, чтобы поставить на место. Но едва я открываю его дверцу, как из него вылетает женщина, врезается в меня и наполняет меня всю ужасной нестерпимой болью, которая впивается во все мои нервные окончания.

Глава 16
Неустойчивая, как привидение

Я истошно кричу, пятясь, и бутылки и банки вылетают и шкафа и ударяются о мое тело, летя вниз. Я слышу свист, а также звон бьющегося стекла, – и, споткнувшись, едва не падаю на его осколки.

Лицо женщины покрыто кровью, прочерченной дорожками слез, но больше всего меня поражают ее глаза. Они движутся со сверхъестественной скоростью, перемещаясь вправо, влево, вверх, вниз, как будто одновременно видят тысячу образов. И будто каждый из этих образов разбивает ей сердце.

Она протягивает ко мне дрожащую руку, но я продолжаю стоять, не шевелясь. Я не могу пошевелиться. Меня сковал страх – и это еще до того, как она проводит по моей щеке пальцем, таким ледяным, что холод пробирает меня до костей.

Холод и боль, проникающая во все уголки моего тела. Я задыхаюсь, пытаюсь отшатнуться, но она словно держит меня в плену. Как и образы, которые начинают мелькать в моем мозгу.

Я вижу ее истекающее потом тело, распростертое на кровати.

Я вижу кровь – столько крови.

Я вижу рукопожатие, слышу пронзительный плач.

Эта женщина являет собою воплощение отчаяния, ее скорбь подобна бескрайнему черному одеялу, которое душит меня, не дает мне дышать.

Но, когда она отстраняется, я вижу под кровавой маской на ее лице ярко-голубые глаза и понимаю, что когда-то видела ее – один раз в девятом классе, как раз перед тем, как все пошло наперекосяк.

– Что с тобой? – спрашивает Джуд, бросившись ко мне.

Но я не могу произнести ни слова, потому что ее лицо снова придвигается ко мне все ближе, ближе. Физическая боль и душевная мука слишком велики, чтобы я могла говорить.

– Клементина, ответь мне, – приказывает он, сжав зубы и прищурив глаза, и становится прямо передо мной.

И как только он это делает, женщина исчезает так же внезапно, как появилась, а я продолжаю стоять, дрожащая и мокрая от пота.

– Это пустяки, – выдавливаю из себя я, хотя и знаю, что это неправда. Но я продолжаю гнуть свое. – Здесь ничего нет, – твердо говорю я.

Но Джуд не ведется на мою ложь. И немудрено, ведь было время, когда я рассказывала ему все свои секреты.

– Но ведь только что здесь что-то было?

– Ничего особенного, – отвечаю я, пытаясь подтолкнуть его обратно к столу – и к тазику с целебными эликсирами.

Но Джуд всегда был не из тех, кто идет туда, куда не хочет, и он не сдвигается с места, оглядывая меня.

– Оно сделало тебе больно? – спрашивает он.

– Со мной все хорошо. – Он вскидывает одну бровь, и я понимаю, что сейчас он думает о нашем недавнем разговоре, поэтому я меняю формулировку. – Я в порядке. Оно давно исчезло.

– Это радует. – Он соизволяет признать правдивость только последней части того, что я сказала, и снова окидывает меня взглядом с головы до ног. И щурится еще больше. – Для той, кто утверждает, что она в порядке, вид у тебя весьма и весьма паршивый.

От этого оскорбления я напрягаюсь. Я знаю, что выгляжу не лучшим образом – у меня был дерьмовый день. Знаю я также и то, что меня не должно заботить, что он думает. Но почему-то меня это все-таки заботит.

– Ну, не можем же мы все быть такими же, как ониры, разве не так?

Он закатывает глаза.

– Я имел в виду, что на твоей рубашке кровь, а на лице синяк. – Он подается вперед и большим пальцем гладит меня по нижней части щеки.

Я изумленно отшатываюсь. Но на его лице тоже отражается изумление – как будто он так же поражен, как и я сама, тем, что вот так коснулся меня.

– Нам действительно надо позаботиться об этих порезах. – Он кивком показывает на мою руку.

Я опускаю взгляд и понимаю, что он прав. Должно быть, кровь из моих ран просочилась сквозь повязки, которые наложили мы с Евой. Теперь, когда я сняла свое худи, ничто уже не скрывает того, что натворило со мной то мерзкое змееподобное чудовище.

– Как это произошло? – хрипло спрашивает он.

– До уроков у меня была стычка с одним из чудовищ, обитающих в зверинце.

На его лице отражается куда больший ужас, чем того требует вид нескольких порезов, и даже рваных ран.

Я смеюсь – вернее, пытаюсь рассмеяться – несмотря на то, что у меня вдруг сдавило горло. Зато мое бешено колотившееся сердце наконец-то вернулось к своему обычному ритму.

– Похоже, этот шторм привел многие существа в весьма скверное настроение.

Джуд не отвечает, но его взгляд делается совершенно каменным, когда он окидывает им мое тело, оценивая повреждения. Мое сердце слегка трепещет от этого пристального взгляда. От его взгляда.

Я говорю себе отвернуться, говорю себе, что после всего случившегося он не имеет права смотреть на меня так. Но я не могу ни шевелиться, ни думать. Я не могу даже дышать – во всяком случае, до тех пор, пока он не говорит:

– Тебе обязательно надо обработать эти раны.

У меня все обрывается внутри. Какая же я жалкая, если от одного его взгляда, скользящего по моему телу, вся моя защита рассыпалась в прах.

– Мне надо идти, – говорю я и чуть ли не бегом бросаюсь в угол комнаты, где я оставила свой рюкзак. – Скоро сюда придет Клодия…

– Клементина, – рокочет его голос.

Я стараюсь не обращать внимания на то, как трепещет мое сердце и горят щеки и снова беру мое худи.

– Просто продолжай вымачивать свои руки в смеси целебных эликсиров, и она…

– Клементина. – На сей раз в тоне, которым он произносит мое имя, звучит предостережение, однако я не обращаю на это внимание, как стараюсь не обращать внимания на него самого.

– …она забинтует их или что там надо будет сделать. Ты знаешь, как хорошо она умеет…

– Клементина! – Теперь это уже не предостережение, а ультиматум, и звучит он намного ближе. Настолько ближе, что у меня не только трепещет сердце, но и дрожат ноги.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, повернувшись к нему. – Тебе надо продолжить вымачивать руки в воде с эликсирами!

– Мои руки в порядке. – В доказательство он поднимает их и показывает мне. И хотя «в порядке» – это явное преувеличение, поскольку они все еще красные и воспалены – эликсиры сработали быстро, и все открытые раны уже зажили. – И теперь мне надо позаботится о тебе.

Внезапно в его голосе слышится такая печаль, что я едва могу это вынести.

– Со мной все в порядке. Укусы – это пустяки. – Я пячусь к двери.

Но он идет вслед за мной, и поскольку его шаги намного шире моих, вскоре он оказывает так близко ко мне, что мне становится не по себе.

– Перестань артачиться, – настаивает он.

– Ладно. – Я поворачиваюсь и обнаруживаю, что снова нахожусь возле шкафа. Я зажата между его дверцей, которую боюсь открыть, и парнем, прикосновений которого я боюсь еще больше. – Но я и сама могу это сделать.

Мне не нужна магия, чтобы знать, что Джуд не сдвигается с места ни на дюйм. Его взгляд обжигает мою спину между лопатками, от его большого, мощного тела исходит жар. Он стоит так близко, что я чувствую, как этот жар жжет меня, чувствую, как на меня давит груз этих долгих трех лет, давит, как чаша неисправных весов, весов, которые всегда будут несбалансированы.

Отчаянно нуждаясь в том, чтобы отодвинуться от него, в возможности подумать, в возможности вздохнуть свободно, – я протягиваю руку к ручке дверцы шкафа. Но Джуд опережает меня и мягко отодвигает в сторону в попытке – я в этом уверена – защитить меня, когда он откроет дверцу.

Однако на этот раз из шкафа ничего не вылетает. Слава Богу.

– Все в порядке? – спрашивает Джуд, и я понимаю, что он говорит не о моих ранах, а о том, что только что произошло.

– Да, все в порядке, – отвечаю я, сунув руку в шкаф и достав из него первую попавшуюся бутылку. – Но я могу позаботиться о себе сама, – добавляю я, вложив в свои слова столько твердости и уверенности, сколько могу.

Но совсем, надо признаться, не столько, сколько я бы хотела.

– Это эликсир из мяты перечной, – слышится его ответ. – Так что, если в твои планы не входит, чтобы тебя вырвало, вряд ли он тебе поможет.

Джуд забирает бутылку из моей онемевшей руки и берет с полки другую. Я пытаюсь выхватить ее у него, но он поднимает ее так высоко, что я не могу до нее дотянуться.

– Повернись.

– Мне не нужна твоя помощь. – Но даже я сама слышу неуверенность, которая звучит в моем голосе.

– Протяни ко мне руку, Клементина. – На этот раз он говорит тоном, не терпящим возражений. Как не терпит возражений и его непреклонный взгляд.

На один долгий нескончаемый момент наши взгляды упираются друг в друга, и мое сердце бьется слишком быстро, а дыхание становится поверхностным, неровным и больше не поддается моему контролю.

Мне хочется провалиться сквозь пол, но когда этого не происходит, когда ничего не происходит, если не считать того, что Джуд издает нетерпеливый глубокий горловой звук, – я наконец сдаюсь. Без всякой охоты.

– Ладно, как скажешь, – бормочу я и вытягиваю руку вперед.

Когда он наконец делает небольшой шаг в мою сторону, я говорю себе, что раз я немедля не выбегаю из комнаты, это признак того, что у меня наметился личностный рост.

– Спасибо. – Джуд произносит это слово так тихо и таким низким голосом, что я не могу быть уверена, что оно мне не почудилось, так гулко и часто бухает мое сердце.

Проходит несколько неловких секунд, когда он встряхивает бутылку и отвинчивает ее пробку. Но затем его пальцы касаются моей кожи.

По моей спине начинают бегать мурашки, но я твердо беру себя в руки. Сегодня я и так уже достаточно опозорилась перед ним и ни за что не сделаю этого снова.

Моей решимости хватает до тех пор, пока он не начинает тереть мои раны вымоченным в антисептике шариком из ваты, будто стараясь стереть пятно.

– Ой! – взвизгиваю я и, отшатнувшись, сердито смотрю на него. – Там же есть нервные окончания, и тебе это известно. – Я протягиваю руку за ватным шариком. – Просто отдай его мне.

– Я справлюсь, – говорит он, и его пальцы касаются моей руки так мягко, что его прикосновение похоже на шепот.

На этот раз, когда он начинает дезинфицировать мои раны, он делает это так осторожно, что я почти не чувствую прикосновения ватного шарика. Что создает новую проблему, потому что теперь я могу думать только об одном – о прикосновении его кожи к моей, пока он переходит от раны к ране.

Это приятно – опасно приятно, – и мне приходится напрячь всю свою силу воли, чтобы не отстраниться. Чтобы не сбежать. Но я не доставлю ему такого удовольствия – не покажу, как сокрушительно он все еще действует на меня.

Так что я продолжаю стоять на месте, заставив себя сосредоточиться на жжении антисептика, на физической боли от всего этого, а не на другой, тупой, глубоко внутри меня.

В этом нет ничего особенного. В этом нет ничего особенного. В этом нет ничего особенного. Эти четыре слова становятся моей мантрой, и повторение их снова и снова становится моим спасением. Мое дыхание выравнивается, мои колени перестают дрожать, мое сердце вспоминает, как биться нормально.

Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. И снова говорю себе, что в этом нет ничего особенного. И мне почти удается в это поверить… пока Джуд не отпускает мою руку и, положив ладонь мне на плечо, не поворачивает меня спиной к себе. Моя рубашка поло выглядит как швейцарский сыр, так что я понимаю, что он видит многочисленные следы от укусов, усеивающие мою кожу. Его пальцы касаются раны на моей пояснице, и он говорит:

– Думаю, для обработки этого укуса тебе придется снять рубашку.