Текст книги "Похитители"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pohititeli-12683.jpg)
Автор книги: Уильям Фолкнер
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Можно ехать в обратную сторону, в объезд площади, – сказал я. И он опять сказал:
– Все равно теперь уже поздно. Что они могут сделать – только орать.
Но никто не заорал. И все-таки, даже когда площадь осталась позади, еще не было поздно. Бесповоротное решение было еще впереди, где дорога к Маккаслинам ответвлялась от дороги на Мемфис, где я мог сказать Стой. Выпусти меня и он сделал бы это. Более того, я мог сказать Я передумал. Отвези меня к Маккаслинам, и я знал, он и это бы сделал. И вдруг я понял, что скажи я Заворачивай. Я возьму ключ у мистера Бэллота, и мы поставим машину на место, в сарай, Хозяин ведь думает, что она уже там стоит он и это сделал бы. Больше того: он хочет, чтобы я это сказал, он молча просит меня об этом; оба мы потрясены не его частным, отдельным сумасбродством, а нашим общим, объединенным безрассудством, и Бун знает, что ему с собой не совладать и надо положиться на мою силу и честность. Понимаешь? Что я тебе говорил про Не-Добродетель? Если бы все поменять местами и я молча попросил Буна завернуть, то мне можно было бы положиться на его добродетель и сострадание, между тем как тот, у кого просил Бун, ими еще не обзавелся.
Поэтому я ничего не сказал; развилка – последняя слабая, бессильная рука, протянувшаяся спасти меня, – миновала, пролетела, умчалась, исчезла безвозвратно; я сказал Ладно. Я еду Может, Бун услыхал, я все еще был для него главным. Как бы то ни было, он оставил Джефферсон позади; да, Сатана, тот поддерживает своих приверженцев хотя бы первые дни; Бун сказал:
– Нам в общем-то нечего бояться, разве что низины Адова ручья. Ураганный ручей [16]16
Ураганный ручей.– Как объясняется в рассказе Фолкнера «Моя бабушка Миллард, генерал Бедфорд Форрест и битва при Угонном ручье», этот ручей протекал через выгон в имении Сарторисов и «назывался Ураганным, но даже белые звали его Угонным…».
[Закрыть] нам не страшен.
– А кто говорит страшен, – сказал я. Ураганный ручей находится в четырех милях от города, всю жизнь ты так быстро проносишься над ним, что, наверное, и названия его не знаешь. Но те, кто переходил его тогда, знали. Через ручей был перекинут деревянный мост, но подходы к нему, даже в разгар лета, были сплошные ямы с жидкой грязью.
– А я что говорю, – сказал Бун. – Он нам не страшен. Мы с мистером Уордвином перебрались через него в прошлом году, и даже лебедку в ход не пустили, только лопату и топор. Мистер Уордвин попросил их взаймы в доме в полумиле оттуда, и, между прочим, что-то я не помню, чтобы он их отнес обратно. Наверно, хозяин пришел и забрал их на следующий день.
Он оказался почти что прав, мы проскочили первую яму и даже переехали мост. Но в следующей яме на той стороне застряли. Машина дернулась раз, два, накренилась и забуксовала. Бун, не теряя времени, уже скидывал башмаки (я забыл сказать, он еще и навел на них блеск), потом закатал брючины и ступил в грязь.
– Пересаживайся, – сказал он. – Переключи на малую скорость, и когда скомандую – дай газ, давай. Ты знаешь как, сегодня утром научился. – Я пересел за руль. Он даже не стал доставать лебедку. – Она мне не нужна. Слишком долгая возня – доставать ее да обратно класть, нам некогда. – Она и в самом деле оказалась ему не нужна. Вдоль дороги шла изгородь, он выдернул верхнюю жердину и, уже по колена в жидкой грязи, подсунул конец, как рычаг, под заднюю ось и сказал:
– Действуй. Подкинь уголька. – И взял и приподнял автомобиль, и поддал его вперед, и один, вручную, вытолкнул на сухое место, и заорал на меня: – Переключай! Переключай! – Что я и сделал, ухитрился сделать, и он выпихнул меня из-под руля и сел сам; он даже не удосужился опустить заляпанные грязью штанины.
Потому что солнце уже заходило, а когда мы доберемся до Болленбо, где должны переночевать, почти стемнеет; мы гнали теперь, насколько хватало смелости, и вскоре проскочили усадьбу мистера Уайэта, друга нашей семьи; на прошлое Рождество отец брал меня к нему поохотиться на дичь. Восемь миль от Джефферсона и четыре мили от реки; солнце как раз садилось за домом, когда мы ехали мимо. Мы катили дальше не останавливаясь; скоро появится луна, что весьма кстати, – наши керосиновые фары обычно не столько освещали дорогу, сколько оповещали встречных о нашем приближении. И вдруг Бун сказал:
– Что за вонь? Это ты?
Но прежде, чем я успел отвергнуть его предположение, он резко затормозил, минуту посидел, потом протянул назад руку и сдернул мятый, скомканный брезент, лежавший сзади. Нед приподнялся и сел на полу. На нем была черная пара, и шляпа, и белая рубашка с золотой запонкой, но без воротничка и галстука – его воскресный наряд; при нем был даже маленький потрепанный ручной саквояж (сейчас его назвали бы портфель или чемоданчик), принадлежавший старому Люцию Маккаслину еще до рождения отца; не знаю, носил ли в нем Нед что другое, я же видал там только Библию (тоже от прапрабабушки Маккаслин), хотя читать ее он не мог, и пинтовую фляжку, содержавшую от силы две столовых ложки виски.
– Чтоб мне сдохнуть, – сказал Бун.
– Мне тоже охота прокатиться, – сказал Нед. – Хи-хи-хи.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
– Меньше у меня, что ли, прав, чем у тебя и у Люция, что мне и прокатиться нельзя, – сказал Нед. – Даже еще побольше. Автомобиль этот Хозяина, а Люций ему всего-навсего внук, а ты и вовсе не родня.
– Ладно, ладно, – сказал Бун. – Не о том речь. Нет, это надо же: он себе прохлаждается под брезентом, а я тут по уши в грязи надрываюсь, тащу машину в одиночку.
– Ну и жарища же там под низом, братцы, – сказал Нед. – Не пойму, как я жив остался. Уж не говоря, что все время опасаешься, как бы эта чугунная хреновина мозги не вышибла на ухабах. Да еще ждешь, что жестянка с бензином или черт-те с чем поболтается, поболтается, да и взорвется. А что, по-твоему, я должен был делать? От города отъехали всего на четыре мили. Ты бы небось отправил меня домой пешим ходом.
– А теперь десять миль, – сказал Бун. – С чего ты взял, что теперь не отправишься домой пешим ходом?
Я быстро, скороговоркой сказал:
– Ты разве забыл? Мы в двух милях от постоялого двора Уайэта. Это же все равно, что в двух милях от Бей-Сент-Луиса.
– Правильно, – радостно сказал Нед. – Не так уж и далеко.
Бун только посмотрел на него.
– Вылазь, сложи брезент, чтоб он занимал столько места, сколько ему положено, – сказал он Неду. – И заодно проветри малость, раз уж нам и дальше ехать в его компании.
– А чего ты меня так тряс и подбрасывал, – сказал Нед. – Можно подумать, я нарочно сделал неприличность, чтобы ты меня застукал.
Пока мы стояли, Бун успел зажечь фонари, теперь он обтер ноги углом брезента, и снова надел носки и башмаки, и опустил закатанные штанины, они уже подсыхали. Солнце зашло, и показалась луна. Когда мы доедем до Болленбо, будет уже самая настоящая ночь.
Насколько мне известно, Болленбо нынче рыбачий лагерь и находится он в руках выездного бутлеггера-итальянца, – выездного в том смысле, что он выезжает из Болленбо на одну-две недели раз в четыре года, пока очередной шериф не разберется в том, какова истинная воля людей, которые, как он воображает, голосовали за него; вся речная пойма, которая была некогда частью заранее обреченной феодальной мечты Томаса Сатдена и местом для охотничьего лагеря майора де Спейна, стала теперь районом осушения, – все эти первозданные дебри, где в дни юности Бун охотился (или по крайней мере присутствовал при том, как охотились его покровители) на медведя, оленя и пуму, отведены под хлопок и маис, и даже от переправы Уайэта осталось одно название [17]17
Фолкнер имеет в виду реальный поселок Оулд Уайэт на реке Тэлла-хетчи, процветавший до Гражданской войны, но впоследствии оставленный жителями.
[Закрыть].
Даже в 1905 году кое-какая первозданность еще сохранилась, хотя большая часть оленей, и все медведи, и пумы (и майор де Спейн с его охотничьей свитой) исчезли; паром тоже, и теперь мы зовем переправу Уайэта – Железный мост, железный с большой буквы, потому что это был первый и, по слухам или на самом деле, в течение нескольких лет единственный железный мост у нас в Йокнапатофском округе. Но в давние годы, во времена наших здешних вождей племени чикасо [18]18
Индейская предыстория Йокнапатофы у Фолкнера целиком вымышлена. Вожди племени чикасо Иссетибеха и Иккемотуббе действуют или упоминаются в целом ряде произведений Фолкнера, начиная с рассказов «Справедливость» и «Красные листья». Их родственные отношения представлены в различных вариантах: Иккемотуббе выступает то как сын, то как отец, то как племянник Иссетибехи. В «Справедливости» впервые появляется и вождь-отравитель Дуум, имя которого (искаж. фp. du Homme) по-английски значимо: doom – рок, судьба.
[Закрыть] – Иссетибехи, и Мокетуббе, и узурпатора-цареубийцы, именовавшего себя Дуумом, – когда объявился первый Уайэт, и индейцы показали ему переправу, и он построил лавку и паром и назвал переправу в свою честь, это была не только единственная переправа на много миль вокруг, но и главный порт: лодки (а зимой, при полой воде, даже маленький пароходик) подходили прямо к двери уайэтовского дома, доставляя из Виксберга виски, и плуги, и неочищенный керосин, и мятные леденцы и увозя хлопок и меха.
Но Мемфис был ближе Виксберга, даже если добираться на мулах, и люди построили дорогу, по мере возможности прямую, от Джефферсона до южной излучины, куда доходил паром Уайэта, и дорогу от северной пристани до Мемфиса, тоже по мере возможности прямую. И тогда хлопок и прочие товары начали прибывать и отбывать этим путем, и тянули их мулы или волы, и тут, откуда ни возьмись, возник великан без роду без племени, называвший себя Болленбо; одни поговаривали, что он взаправду откупил у Уайэта маленькое, темное, до той поры мирное однокомнатное сочетание жилья с лавкой, а заодно и какую ни на есть претензию Уайэта на старую переправу чикасо; другие же говорили, что Болленбо просто намекнул Уайэту, что он (Уайэт) очень засиделся тут и пора бы ему отодвинуться от реки на четыре мили и стать фермером.
Как бы там ни было, Уайэт так и сделал. И его доселе убаюканное глушью отшельничье жилище превратилось поистине в бойкое место: ночлежный дом, закусочная и пивная для проезжих фрахтовщиков и местных артелей погонщиков с чугунными головами и кулаками, встречавших фургоны по обеим сторонам долины уже с двумя, тремя, а то и четырьмя свежими упряжками мулов, чтобы с руганью дотащить эти тяжелые фургоны до парома по эту сторону реки и от парома взгромоздить на крутой откос по ту сторону. Бойкое место. И те, что появлялись там, были настоящие мужчины. Но все-таки просто дюжие мужчины, не больше, пока полковник Сарторис (я имею в виду не банкира с его липовым званием, доставшимся ему отчасти по наследству, отчасти в силу привычки, который был повинен в том, что мы с Буном находились в эту минуту именно там, где находились; я имею в виду его отца, настоящего полковника Конфедерации Южных Штатов, – вояку, государственного деятеля и политика, дуэлянта, а по словам двоюродных и троюродных племянников и внуков некоего юнца [19]19
Имеется в виду Кальвин Верден, двадцатилетний юноша-аболиционист, которого убил полковник Сарторис (см. роман «Сарторис» и повесть «Непобежденные» – т. I и III наст, изд.).
[Закрыть] двадцати одного года из Йокнапатофского округа – еще и убийцу) не построил в середине 70-х годов свою железную дорогу и не уничтожил это бойкое место.
Но только не лавку Болленбо, уж не говоря о самом Болленбо. Явились вереницы фургонов и выжили с реки лодки, и название «Переправа Уайэта» сменилось названием «Паром Болленбо»; явились железные дороги и отобрали тюки с хлопком у фургонов, а тем самым и паром у Болленбо, но и только; за сорок лет до этого, в малоприметной истории с торговцем Уайэтом, Болленбо доказал, что вполне способен подстеречь волну будущего и оседлать ее; теперь, в лице своего сына, такого же великана, который в 1865 году вернулся (как говорили) в пальто, подбитом листами неразрезанных банкнот Соединенных Штатов, из (как он говорил) Арканзаса, где (как он говорил) служил в летучем кавалерийском отряде и с почетом вышел в отставку, причем фамилии командира он так никогда и не мог припомнить, он (Болленбо-старший) доказал, что не потерял в сыне ничего из своей былой ловкости, и сноровки, и ясновидения. В прежние времена люди, проезжая мимо постоялого двора Болленбо, останавливались там на одну ночь, нынче они ехали к Болленбо всегда ночью и чаще всего в спешке, стараясь дать Болленбо как можно больше времени на то, чтобы припрятать на болотах лошадь или корову, прежде чем нагрянет закон или владелец. Закон, потому что, кроме толп обозленных фермеров, шедших по следам своих пропавших лошадей и коров – следам только в одну сторону, – и шерифов, шедших по следам убийц, по крайней мере один федеральный сборщик налогов тоже оставил там свои следы и тоже только в одну сторону. Потому что если Болленбо-прежний всего-навсего продавал виски, нынешний еще и гнал его: он теперь держал то, что прикрывается благопристойным, удобным названием танцевального заведения, и к середине 80-х годов оно на мили вокруг стало олицетворением любой мерзости и гнуси; священники и пожилые дамы даже пытались выдвигать в шерифы тех, чья политическая платформа сводилась бы к изгнанию Болленбо, его пьянчуг, и музыкантишек, и игроков, и девиц за пределы Йокнапатофы, а буде возможно, и за пределы штата Миссисипи. Но Болленбо и всё, что его окружало – конюшня, храм увеселений, назовите как хотите, – нас, непричастных, не тревожили: они никогда не вылезали из своей цитадели, а идти туда никто никого не принуждал; к тому же новая профессия Болленбо, его новая ипостась, была более чем доходна, и по округе пронесся слушок, что таким, у кого прицел и честолюбие не идут дальше кражи какой-нибудь страдающей шпатом лошаденки или яловой телки, там больше делать нечего. Так что люди благоразумные просто оставили заведение Болленбо в покое. В число таковых, естественно, входили шерифы, люди не только благоразумные, но и семейные, в чьей памяти жив был пример федерального сборщика налогов, не так давно исчезнувшего в том направлении.
То есть так было до лета 1886 года, когда баптистский священник по имени Хайрам Хайтауэр [20]20
Герой носит ту же фамилию, что и один из персонажей романа «Свет в августе» (см. т. II наст, изд.).
[Закрыть], – тоже великанского роста, не ниже, да и почти такой же кряжистый, как сам Болленбо, – который по воскресеньям с 1861 до 1865 был одним из ротных капелланов Форреста, а в остальные шесть дней одним из его самых жестоких и неистовых летучих кавалеристов, – въехал во владения Болленбо, вооруженный Библией и кулаками, и с помощью этих кулаков обратил на путь истинный всю колонию, по одному за раз предпочтительно, и по двое, по трое, когда его к тому вынуждали. Так что когда Бун, Нед и я въехали на эту территорию в майских сумерках 1905 года, Болленбо пребывал в своей третьей ипостаси в лице пятидесятилетней старой девы, его единственной дочери – чопорной, бестелесной, суровой, с сильной проседью женщины, которая арендовала сто тридцать пять акров хорошей пойменной земли под хлопок и маис и держала небольшую лавку с верхним помещением, где лежали в ряд не ахти какие тюфяки с безукоризненно чистыми простынями, и наволочками, и одеялами – к услугам приезжих рыболовов и охотников на лис и енотов, и эти приезжие (как говорили) возвращались сюда снова, но не ради охоты и уженья, а ради стола мисс Болленбо.
Она нас услыхала. И мы не были первыми; она сказала, что наш автомобиль тринадцатый за последние два года, и пять из них проехали мимо ее дома за последние сорок дней; она уже потеряла на этом двух кур, и, чего доброго, теперь придется всю животину держать взаперти, даже собак. Она, и кухарка, и слуга-негр, все они уже ждали нас на веранде, заслонив глаза от призрачного мерцания наших фар. Она не только издавна знала Буна, она прежде всего узнала машину. Несмотря на то что машин было только тринадцать, глаз у нее уже был наметан, она научилась различать их.
– Значит, вы таки добрались наконец до Джефферсона, – сказала она.
– За год-то? – спросил Бун. – Господи помилуй, мисс Болленбо, да эта машина за это время успела побывать в сто раз дальше Джефферсона. В тыщу раз. Придется уж вам сдаться, пора, как все люди, приноровиться к машинам.
Вот тут-то она и сказала про тринадцать автомобилей за два года и про двух кур.
– Но они хоть недалеко, а прокатились на автомобиле, – добавила она. – Чего про себя не скажу.
– Да неужто вы никогда не катались на машине? – спросил Бун. – А ну-ка, Нед, – сказал он, – вылезай и заводную ручку заодно прихвати. Люш, пусти мисс Болленбо вперед, там ей виднее будет.
– Погоди, – сказала мисс Болленбо. – Я только скажу Элис про ужин.
– Ужин подождет, – сказал Бун. – Бьюсь об заклад, Элис тоже не приходилось ездить на машине. Иди сюда, Элис. Кто это с тобой? Твой муж?
– Не собираюсь я замуж, – отозвалась кухарка. – А и собиралась бы, так уж не за Ифема.
– Ну все равно, веди его сюда, – сказал Бун.
Кухарка и негр подошли и тоже влезли на заднее сиденье, рядом с жестянкой с бензином и сложенным брезентом. Нед и я стояли перед раскрытой дверью, откуда падал свет лампы, и смотрели на автомобиль, на его красный задний фонарь, и как он покатил по дороге, потом остановился, дал задний ход, развернулся и промчался мимо нас; Бун сигналил рожком, мисс Болленбо, чуточку напряженная, прямая, сидела спереди, Элис и Нфем, пролетая мимо, махали нам с заднего сиденья.
– Эге-гей, парень! – заорал Ифем Неду. – Вот это лошадка!
– Пыль в глаза пускает, – сказал Нед; он имел в виду Буна. – Пусть спасибо скажет, что Хозяин Прист не стоит здесь с нами. Он бы из него пыль выбил.
Автомобиль остановился, дал задний ход, и снова развернулся, и подкатил к нам, и затормозил. Минуту спустя мисс Болленбо произнесла:
– Так. – Затем она пошевелилась, сказала деловито: – Пошли, Элис.
И мы сели ужинать. И тут-то я понял, почему охотники и рыболовы возвращались сюда опять. Потом Нед с Ифемом ушли, а я вежливо поблагодарил мисс Болленбо, и мы с Буном (он нес лампу) отправились наверх, в помещение над лавкой.
– Ты что ж, ничего с собой не взял? – спросил Бун. – Так-таки ничего, даже чистого платка?
– А мне ничего не надо, – ответил я.
– Не можешь же ты спать прямо так, как есть. Погляди, простыни-то какие чистые. По крайней мере хоть башмаки сними и штаны. И мамочка заставила бы тебя почистить зубы.
– Не заставила бы, – сказал я. – Ничего бы не вышло. Все равно чистить нечем.
– Это бы ее не остановило, сам знаешь. Если б ничего не нашел подходящего, пришлось бы сделать подходящее, а то сам был бы не рад.
– Ладно, – сказал я. Я уже лежал на своем тюфяке. – Спокойной ночи.
Он стоял, протянув руку к лампе, собираясь ее загасить.
– Ну, как ты? – спросил он.
– Заткнись, – сказал я.
– Скажи только слово. И мы поедем домой. Не сейчас, а утром.
– Мы для того столько проехали, чтобы ты теперь струсил? – сказал я.
– Спокойной ночи, – сказал он. Он потушил лампу и лег. И сразу же нас обступила весенняя ночь, темнота: басы больших лягушек с болот, звуки леса, большого леса, дикой глуши, населенной дикими тварями – енотами, и кроликами, и норками, и ондатрами, и большими совами, и большими змеями, мокасиновыми и гремучими, и, может, даже дыхание деревьев, и дыхание самой реки, ну и, разумеется, призраки – древние чикасо, которые дали имя этой земле намного раньше, чем ее увидели белые люди, и эти белые люди, пришедшие позднее, – Уайэт, и старик Сатпен, и охотники майора де Спейна, и плоскодонки, груженные хлопком, и затем вереницы фургонов, и горлодеры погонщики, и череда разбойников и убийц, породивших мисс Болленбо; и вдруг до меня дошло, что за звуки издает Бун.
– Над чем ты смеешься? – спросил я.
– Думаю про низину Адова ручья. Мы будем там завтра к одиннадцати утра.
– Но ты, кажется, говорил, мы там хлебнем горя.
– Хлебнем, можешь не сомневаться, – ответил Бун. – И топор, и лопата, и колючая проволока, и лебедка, и все жердины из всех заборов, и я, и ты, и Нед, и все мы трое – все в ход пойдет. Вот над кем я смеюсь – над Недом. К тому времени, как мы завтра одолеем Адов ручей, Нед еще пожалеет, что сделал, как он выражается, неприличность, и наелся, и не пролежал смирнехонько под брезентом до той самой минуты, когда под колесами почует Мемфис.
Разбудил он меня рано. И всех остальных на полмили вокруг тоже, хотя ушло еще порядком времени на то, чтобы поднять Неда, который спал у Ифема, и заманить его в кухню позавтракать (и еще больше времени на то, чтобы потом выманить его из кухни, раз там находилась женщина). Мы позавтракали, и после такого завтрака, будь я охотник или рыболов, я бы уж никуда не смог идти пешком, и Бун еще разок прокатил мисс Болленбо, но уже без Элис и Ифема, хотя Ифем мотался поблизости. Затем мы, то есть Бун залил бензину в бак и воды в радиатор, не потому что в этом была надобность, а потому, я думаю, что мисс Болленбо и Ифем стояли и смотрели, и затем мы двинулись в путь. Солнце как раз вставало, когда мы по Железному мосту проезжали над рекой (и над призраком пароходика тоже, я ночью забыл про него) и въезжали в чужую страну, в другой округ; к ночи это будет уже другой штат и – Мемфис.
– Если одолеем Адов ручей, – сказал Бун.
– Может, хватит болтать про него, – сказал я.
– Пожалуйста, – ответил Бун. – Адову ручью горя мало, болтают про него или нет, плевать он хотел. Сам увидишь.
Немного погодя Бун сказал:
– Вот и он.
Было всего только начало одиннадцатого; мы очень лихо промахнули холмы, дороги, сухие и пыльные между зеленями, поля, безлюдные и по-воскресному тихие, мимо жителей, уже одетых по-воскресному и праздно сидящих на верандах, мимо детей и собак, бежавших к изгороди или на дорогу поглядеть на нас; и, наконец, мимо дрожек, и двуколок, и фургонов, и верховых на лошадях и мулах, и даже по двое и по трое на одной лошади, но не на муле (чуть позже девяти мы обогнали другой автомобиль, и Бун сказал, что это «форд», у него был наметан глаз на автомобили, как у мисс Болленбо), и все они двигались к белым церквушкам, мелькавшим в весенних рощах.
Перед нами лежала широкая долина, и дорога спускалась вниз, к полосе ив и кипарисов, окаймлявших ручей. На мой взгляд, ничего страшного, намного уже поймы реки, которую мы пересекли раньше, даже виден был пыльный шрам дороги, взбиравшейся снова вверх на том берегу. Но Бун принялся чертыхаться и ехал все быстрее вниз по склону, будто ему не терпелось, до зарезу нужно было доехать до ручья и схватиться, вступить с ним в единоборство, будто это было нечто одушевленное, не просто недружелюбное, а и не заслуживающее пощады, как равный враг, человек.
– Ты только посмотри на него, – сказал он. – Вид такой невинный, как у свеженького яичка. Даже дорогу дальше видать, будто он смеется над нами, будто говорит: «А вот доберись туда, а там, гляди, и Мемфис увидишь, только вот, гляди, – доберешься ли».
– Если он такой вредный, почему нам его не объехать? – спросил Нед. – Я бы объехал, сиди я там, где ты сидишь.
– Потому что низину Адова ручья не объедешь, – с остервенением сказал Бун. – Поедешь в одну сторону – вкатишься в Алабаму, поедешь в другую – свалишься в Миссипи.
– Я раз видел Миссипи в Мемфисе, – сказал Нед. – И ежели говорить о Мемфисе, то его я тоже видал. А вот в Алабаме никогда не бывал. Я, может, и туда не прочь прокатиться.
– Ты и в низине Адова ручья тоже не бывал, – сказал Бун. – А ведь ты за этим и прятался под брезентом – для образования. Почему, думаешь, между этим местом и Джефферсоном только и было, что две машины – наша да «форд»? Потому что в штате Миссипи по эту сторону Ручья нету других машин, вот почему.
– Мисс Болленбо насчитала тринадцать за два года, – сказал я.
– Две из них – это тоже наша, – сказал Бун. – А остальные одиннадцать… – считала она их после того, как они втяпались в Ручей? То-то и оно.
– Может, это смотря кто за рулем сидит? – сказал Нед. – Хи-хи-хи.
Бун резко затормозил. Потом повернул голову.
– Ладно. Давай вылезай. Ты же в Алабаму торопишься. Значит, уже пятнадцать минут зря потерял, пока чесал языком.
– Человек провел с тобой целый день, и ты его только за это вон выкидываешь? – сказал Нед. Но Бун не слушал его. Пожалуй, он и говорил-то с Недом просто так, не думая. Он уже вылез из машины, открыл ящик с инструментами, который дед велел приделать к подножке, чтобы держать там лебедку, и топор, и заступ, и фонарь, и выгреб оттуда все, кроме фонаря, и свалил в кучу на заднее сиденье рядом с Недом.
– Так что не будем зря время тратить, – сказал он скороговоркой, но не повышая голоса, спокойно, не злясь, даже не настаивая, закрывая ящик и садясь за руль. – Поехали. Чего мы ждем?
Но мне пока не казалось, что все так уж страшно – еще одна проселочная дорога, которая пересекает еще один болотистый ручей, дорога не то чтобы сухая, но и не вконец раскисшая, и те, что проезжали здесь до нас, завалили для нашего удобства лужи и болотистые участки валежником и ветками и кое-где даже уложили крест-накрест жерди по грязи (да, да, я вдруг понял, дорога – а как ее иначе назовешь? – уже не то чтобы не сухая, а именно вконец раскисшая), так что, может, виноват был все-таки сам Бун; он сам придумал эту в застывших кипарисах, и гнутых ивах, и ноющих москитах преисподнюю и населил ее духами застрявших машин и потных, все на свете клянущих людей. Потом я подумал – проскочили, притом что не видел впереди не только подсыхающего склона, который означал бы, что мы приближаемся, подъезжаем к другому берегу, но не видел даже самого ручья, не говоря уже – моста. Машина опять забуксовала, накренилась, и мотор заглох, как накануне около Ураганного ручья, и опять Бун сразу стал снимать башмаки и носки и закатывать брюки.
– А ну, – сказал он через плечо Неду, – давай вылазь.
– А я не умею, – сказал Нед, не двигаясь. – Я еще насчет автомобилей не обучен. Только мешать тебе буду. Лучше посижу тут с Люцием, не буду болтаться под ногами.
– Хи-хи-хи! – уже в бешенстве, в ярости передразнил его Бун. – Хотел путешествовать – вот и получай путешествие. Давай вылазь.
– Я в воскресной одёже, – сказал Нед.
– Я тоже в воскресной одёже, – сказал Бун. – Но над парой штанов не трясусь и тебе не советую.
– Ишь какой умный нашелся. У тебя небось есть мистер Мори, а мне сперва деньги надо заработать. Испорчу костюм или порву – надо покупать новый.
– Да ты ни разу в жизни не то что костюма – башмаков или шляпчонки какой не купил. Один сюртук тебе еще от старого Люция Маккаслина достался. А уж о хозяйских, или генерала Компсона, или майора де Спейна и говорить нечего. Хочешь – закатывай штаны и снимай обувку, не хочешь – дело твое. Но из машины вылазь, и поживей.
– Пусть Люций вылазит, – сказал Нед. – Он помоложе меня и толще, если сравнить по росту.
– Ему править придется, – сказал Бун.
– Всего и делов? – сказал Нед, – Я сам буду править. Всю жизнь, можно сказать, правил лошадьми, и мулами, и волами, а тпрукать и нукать этим колесом, верно, не трудней, чем вожжами и кнутом. – Потом ко мне: – Вылазь, парень, помоги мистеру Буну. И лучше тебе разуться…
– Вылезешь ты, или взять тебя за загривок и вытащить машину у тебя из-под зада? – сказал Бун. И тут Нед зашевелился, и довольно проворно, потому что наконец проникся сознанием, что ему не отвертеться, и только кряхтел, разуваясь, и закатывая брюки, и снимая сюртук. Когда я снова посмотрел па Буна, он уже тащил из зарослей шиповника и сорняков две жердины, толщиной с молодое деревцо.
– А лебедка тебе не нужна? – сказал я.
– Еще чего! – сказал Бун. – Когда до этого дойдет, ты вопросов задавать не станешь. Сам поймешь что к чему. – Значит, что-то с мостом подумал я. Может, моста и вовсе нет, в этом все дело. Бун словно бы прочел мои мысли. – Насчет моста не тревожься. Где мы, а где еще мост.
Потом я понял, что он имел в виду, но не тогда. Нед брезгливо опустил ногу в воду.
– Больно много грязи в этой воде, – сказал он. – Прямо не терплю, когда грязь промеж босых пальцев.
– У тебя просто кровь еще не разогрелась, – сказал Бун. – Бери жердь. Говоришь, автомобилям не обучен? Ну, больше ты на это до самой смерти жаловаться не будешь. Ладно, – обращаясь ко мне: – Поставь на первую, а когда стронется, давай полный. – Мы так и сделали; Бун с Недом засунули жердины под заднюю ось и действовали как рычагами, так что машина рывками продвигалась на два, на три, а то и на пять футов, пока опять не забуксовала, и тогда задние колеса, вращаясь вхолостую, окатили их с ног до головы грязью, и вид у обоих; стал такой, словно над ними потрудились распылители, которые сейчас в ходу у маляров. – Теперь ты меня понял? – сказал Бун, отфыркиваясь, и со страшной силой нажимая на жердину, и опять толкая буксующую машину вперед. – Насчет того, что не обучен автомобилям. Что они, что лошади и мулы: если уж подняли заднюю ногу, то берегись.
И тут я увидел мост. Мы добрались до такого сухого (относительно) участка дороги, что Бун с Недом, уже неразличимые под слоем грязи, бегом бежали со своими жердинами и все равно отставали, и Бун, задыхаясь, орал: «А ну давай! Только не останавливайся!», пока я не увидел ярдах в ста впереди мост, а потом то, что еще было между нами и мостом, и понял, что Бун имел в виду. Я остановил машину. Дорога (или переправа, называйте как хотите) не то чтобы ухудшилась, а как бы подверглась метаморфозе, изменила свой состав, природные элементы. Теперь она превратилась в большое вместилище, наполненное до краев кофе с молоком, из которого кое-где торчали жалкие, бесприютные и бессильные обломки сучьев, ветки, коряги и даже комки самой настоящей земли, которые выглядели точь-в-точь так, словно их нарочно вывернули плугом. И потом я увидел еще кое-что и понял, о чем с год назад уклончиво говорил мне Бун и о чем с какой-то боязливой, одержимой настойчивостью твердил с той самой минуты, как мы выехали из Джефферсона. Чуть поодаль от дороги (канавы), привязанные к дереву, стояли два мула в полной плужной запряжке – узды, и хомуты с гужами, и цепи, накрученные на гужи, и аккуратно свернутые нашильники, свисающие с тех же гужей; к соседнему дереву был прислонен тяжелый двухлемешный плуг – листер – заляпанный – стойка и даже грядиль – той самой грязью, которая сейчас быстро засыхала коркой на Буне с Недом, а к плугу было прислонено дышло, тоже в грязи; поодаль – новенький некрашеный, на скорую руку сколоченный двухкомнатный домишко, и на крытой веранде сидел, откинувшись на плетеном стуле, босой мужчина, подтяжки у него были спущены, а грубые (и тоже грязные) башмаки стояли рядом у стенки. И тогда я понял, что не возле Ураганного ручья (как говорил Бун), а здесь пришлось ему с мистером Уордвином взять взаймы в прошлом году лопату, которую (как говорил Бун) мистер Уордвин забыл потом вернуть, хотя им прок от нее (лопаты) был такой, что лучше бы мистер Уордвин забыл взять ее взаймы.
Нед тоже все рассмотрел. Он уже окинул недобрым взглядом грязь, а теперь глядел на мулов в запряжке, как они стоят там, и помахивают хвостами, и отгоняют москитов, и поджидают нас.
– Вот это я называю – со всеми удобствами… – сказал он.
– Заткнись, – сказал Бун остервенелым шепотом. – Чтоб я слова не слышал. Не дыши. – Он говорил с накаленной, сдержанной яростью, прислоняя грязную жердину к машине и вытаскивая лебедку, и колючую проволоку, и топор, и заступ. Он трижды сказал: – Сучий сын! – Потом сказал мне: – Ты тоже.
– Я? – сказал я.
– Да ты на мулов погляди, – сказал Нед. – У него же и дышло наготове.
– Оглох ты, что ли? Я, кажется, сказал – заткнись, – сказал Бун тем же остервенелым, любезным шепотом. – Прошу прощения, если непонятно выразился. Я хочу сказать только одно – заткнись.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?