Читать книгу "Когда опускается ночь"

– Я в неоплатном долгу перед восхитительной мадам Данвиль, которая избрала меня, дабы сопровождать ее сюда из поместья ее сына под Лионом, благодаря чему я имел честь быть вам представленным.

Красные глаза мосье Ломака, пока он произносил эту вежливую речь, внезапно нервически заморгали. Враги Ломака поговаривали, будто эти приступы глазной болезни, позволяющие уклониться от тяжкой обязанности глядеть прямо в глаза собеседнику, всегда приходят ему на помощь, когда он особенно неискренен или особенно коварен.

– Приятно было слышать, с каким глубоким уважением вы сегодня за ужином упоминали имя моего покойного отца, – продолжал Трюден, упорно поддерживая разговор. – Вы были знакомы?

– Я косвенно обязан вашему достойнейшему отцу своим теперешним положением, – отвечал управляющий. – Когда для того, чтобы спасти меня от бедности и гибели, было необходимо доброе слово человека влиятельного и почтенного, ваш отец произнес это слово. С тех пор я по-своему добился успеха в жизни – разумеется, весьма незначительного – и вот теперь имею честь надзирать над делами в поместье мосье Данвиля.

– Извините, но ваша манера говорить о своей нынешней должности несколько удивляет меня. Ведь ваш отец, насколько мне известно, был торговцем, как и отец Данвиля, который тоже был торговцем; разница лишь в том, что один потерпел неудачу, а другой нажил большое состояние. Почему же ваша нынешняя работа – честь для вас?

– Неужели вы не слышали? – воскликнул Ломак, всем своим видом выражая крайнее изумление. – Или слышали, но забыли, что мадам Данвиль принадлежит к одному из благороднейших домов Франции? Разве она никогда не говорила вам, как часто говорила мне, что ее брак с покойным мужем был мезальянсом и что главная цель ее жизни – вернуть сыну титул, хотя мужская линия ее рода прервалась уже много лет назад?

– Да, – отвечал Трюден, – помнится, я слышал нечто в этом духе, но не обратил внимания, поскольку подобные упования никогда не вызывали у меня особого сочувствия. Вы ведь уже много лет служите Данвилю, мосье Ломак; как вы… – Он замялся, а затем продолжил, глядя управляющему прямо в лицо: – Как вы считаете, его можно назвать добрым и хорошим хозяином?

От этого вопроса тонкие губы Ломака инстинктивно сжались, будто он не собирался произнести более ни слова. Он поклонился, Трюден ждал, он снова поклонился – и все. Трюден подождал еще. Ломак поглядел на собеседника прямо и открыто – но тут же глазной недуг взял свое.

– Похоже, вы спрашиваете не из пустого любопытства, если позволите – у вас особый интерес, – негромко заметил он.

– Я стараюсь быть откровенным со всеми, невзирая на обстоятельства, – парировал Трюден, – и буду откровенен и с вами, хотя мы почти незнакомы. Признаюсь, я и правда задал этот вопрос с особым интересом – и этот интерес касается самого дорогого, самого хрупкого, что у меня есть. – При этих словах голос у него дрогнул, но он твердо продолжил: – С первых дней помолвки моей сестры с Данвилем я считал своим долгом не скрывать собственных чувств; совесть и любовь к Розе требовали от меня быть честным до конца, хотя мой пыл и может кого-то расстроить или обидеть. Когда мы только познакомились с мадам Данвиль, когда я обнаружил, что знаки внимания, которые ее сын оказывает Розе, принимаются не без благосклонности, я очень огорчился и, хотя это стоило мне больших усилий, не стал скрывать своего огорчения от сестры…

Ломак, который до этого был весь внимание, в этот миг подскочил и в изумлении всплеснул руками:

– Огорчились? Я не ослышался? Мосье Трюден, вы огорчились, что юная дама благосклонно принимает ухаживания молодого человека, обладающего всеми достоинствами и совершенствами французского дворянина?! Огорчились, что человек, который столь прекрасно танцует, поет, говорит, что такой неотразимый и неутомимый дамский угодник, как мосье Данвиль, сумел посредством почтительной настойчивости оставить определенный след в сердце мадемуазель Розы? Ах, мосье Трюден, досточтимый мосье Трюден, это же просто уму непостижимо!

Глазной недуг разыгрался у Ломака сильнее обычного, и он на протяжении своего монолога моргал не переставая. В конце концов он снова всплеснул руками и вопросительно огляделся, помаргивая, словно молчаливо призывал в свидетели саму природу.

– Шло время, дело заходило все дальше, – продолжал Трюден, словно и не заметив, что его перебили, – и когда предложение было сделано и я понял, что Роза готова ответить согласием от всего сердца, у меня появились возражения, и я не стал скрывать их…

– О Небо! – снова перебил его Ломак, на сей раз стиснув руки и всем своим видом выражая замешательство. – Какие возражения? Какие могут быть возражения против молодого, превосходно воспитанного человека с колоссальным состоянием и безупречным характером? Я слышал об этих возражениях, я знаю, что они стали причиной неприязни, и снова и снова задаюсь вопросом, в чем же они состоят?

– Никто не знает, сколько раз я пытался выбросить их из головы как нелепые и надуманные, – отвечал Трюден, – но не получалось. В вашем присутствии я едва ли могу описать в подробностях свои впечатления о вашем хозяине с самой первой встречи, ведь вы ему служите. Достаточно будет, пожалуй, признаться, что я и теперь не могу убедить себя в искренности его чувств к моей сестре и что, несмотря на все свои усилия, несмотря на самое серьезное желание полностью доверять выбору Розы, я сомневаюсь и в характере, и в нравах вашего хозяина, а это сейчас, накануне свадьбы, вызывает у меня самый настоящий ужас. Давние тайные страдания, сомнения, подозрения вынуждают меня сделать это признание, мосье Ломак, едва ли не против воли, вопреки осторожности, вразрез со всеми светскими условностями. Вы много лет жили под одной крышей с этим человеком, вы видели его в моменты, когда он наедине с собой и ничего не остерегается. Я не искушаю вас обмануть его доверие, я только спрашиваю, не сделаете ли вы меня счастливым, сказав, что мое мнение о вашем хозяине вопиюще несправедливо? Я прошу вас, возьмите меня за руку и скажите, если можете, честно и откровенно, что моя сестра не ставит под угрозу счастье всей своей жизни, решившись завтра связать себя узами брака с Данвилем!

И он протянул управляющему руку. По удивительному стечению обстоятельств именно в этот момент Ломак смотрел в сторону – он залюбовался теми самыми красотами природы, которые так восхищали его.

– В самом деле, мосье Трюден, в самом деле! Подобная просьба в подобный момент просто поражает меня. – Тут он умолк и больше ничего не сказал.

– Когда мы с вами решили посидеть здесь вместе, мне и в голову не приходило обращаться к вам с этой просьбой и говорить с вами таким образом, – не отступал его собеседник. – Я же говорил вам: слова сорвались сами собой, едва ли не против моей воли; будьте же снисходительны к ним и ко мне. Мосье Ломак, я не могу требовать от других, чтобы они поняли и оценили мои чувства к Розе. Мы с ней остались совсем одни в целом мире: отец, мать, родственники – все они давно умерли и покинули нас. Я настолько старше сестры, что приучился относиться к ней скорее по-отцовски, а не по-братски. Вся моя жизнь, все сокровеннейшие надежды, все высочайшие упования – всё сосредоточено на ней. Я был уже отнюдь не мальчиком, когда мать на смертном одре вложила мне в руку крошечную ручку сестры и сказала: «Луи, будьте для нее всем, чем была я, ведь о ней больше некому позаботиться». С тех пор я чуждался той любви и тех устремлений, которые свойственны другим мужчинам: у меня такой любви и таких устремлений не было. Сестрица Роза, как все мы называли ее в минувшие дни и как я люблю называть ее и сейчас, – Сестрица Роза стала единственной целью всей моей жизни, моим единственным счастьем, главной моей драгоценностью и самым желанным утешением. Я жил в этом бедном домишке, в этом скучном захолустье словно в раю, ведь со мной была Сестрица Роза – моя невинная, счастливая, сияющая Ева. Даже если бы избранный ею супруг был избран мною самим, необходимость расстаться с ней стала бы для меня самым тяжким, самым горьким испытанием. А раз все так, раз я думаю то, что думаю, и боюсь того, чего боюсь, судите сами, что за чувства должны терзать меня накануне ее свадьбы; и тогда вы поймете, почему и с какой целью я обратился к вам с просьбой, которая настолько удивила вас минуту назад, но уже не может удивлять сейчас. Говорите, если хотите, я больше ничего не скажу.

Он тяжело вздохнул, голова его склонилась на грудь, а рука, протянутая к Ломаку, задрожала – и он убрал ее, и она безвольно повисла.

Управляющий был не из тех, кого легко смутить, но сейчас он смутился. Обычно он без труда находил слова, чтобы выразить свои мысли, но сейчас начал спотыкаться, едва заговорив.

– Предположим, я вам отвечу, – медленно произнес он, – предположим, я скажу вам, что вы несправедливы к нему; достаточно ли будет моего свидетельства, чтобы поколебать ваше мнение, точнее, предубеждение, которое вот уже несколько месяцев лишь крепнет и крепнет? С другой стороны, предположим, у моего господина есть свои небольшие… – Ломак помедлил, прежде чем произнести следующее слово. – Свои небольшие… слабости, если угодно, но, поймите меня правильно, слабости лишь гипотетические; и, предположим, я их заметил и готов поделиться с вами своими наблюдениями – какой от них был бы прок сейчас, в одиннадцатом часу, если сердце мадемуазель Розы уже отдано, а свадьба назначена на завтра? Нет-нет! Поверьте мне…

Трюден вдруг вскинул голову:

– Благодарю вас, мосье Ломак, за напоминание, что наводить справки уже поздно, а следовательно, поздно верить кому-то. Моя сестра сделала выбор, и отныне с моих губ не сорвется ни единого слова о том, кого она выбрала. Будущее в руках Божиих, и чем бы все ни обернулось, надеюсь, у меня хватит сил сыграть свою роль терпеливо и отважно, как подобает мужчине! Приношу свои извинения, мосье Ломак, если по недомыслию поставил вас в неловкое положение вопросами, задавать которые не имел права. Вернемся в дом, я провожу вас.

Ломак открыл рот, потом снова закрыл, скованно поклонился, и его землистое лицо на миг побелело.

Трюден молча двинулся к дому; управляющий последовал за ним нарочито медленно, отставая на несколько шагов, и шептал себе под нос:

– Его отец был моим спасителем, это истинная правда, и нельзя об этом забывать; его отец был моим спасителем, и тем не менее я… нет! Поздно! Поздно говорить… поздно действовать… поздно что-то предпринимать!

У самого дома их встретил старый слуга.

– Молодая госпожа отправила меня позвать вас на кофе, мосье, – сказал Гийом. – Она оставила горячий кофейник для вас и для мосье Ломака.

Управляющий всплеснул руками – на сей раз от неподдельного изумления.

– Для меня?! – воскликнул он. – Мадемуазель Роза взяла на себя труд оставить чашку горячего кофе для меня?

Старый слуга в недоумении уставился на него, Трюден остановился и оглянулся.

– Что удивительного в простом жесте вежливости со стороны моей сестры? – спросил он.

– Извините, мосье Трюден, – отвечал Ломак, – у вас за плечами нет такого жизненного опыта, как у меня, вы не старик, у которого нет друзей, у вас прочное положение в свете, и вы привыкли, чтобы с вами обращались предупредительно. А я нет. Это первый случай в моей жизни, когда я послужил предметом внимания молодой дамы, – вот что удивило меня. Повторяю свои извинения; прошу вас, пойдемте в дом.

Трюден на это странное восклицание ничего не ответил. Однако ненадолго задумался о нем, а потом еще ненадолго задумался, когда они вошли в гостиную и он увидел, что Ломак подошел прямо к его сестре и смущенно и серьезно осыпал ее благодарностями за чашку горячего кофе, словно не заметив, что в это самое время Данвиль сидел за клавесином и пел. Роза изумилась и даже едва не рассмеялась, слушая его. Мадам Данвиль, сидевшая рядом с ней, нахмурилась и презрительно похлопала управляющего по руке веером.

– Будьте так любезны, помолчите, пока мой сын не закончит петь, – велела она.

Ломак низко поклонился и, удалившись за столик в углу, взял лежавшую на нем газету. Если бы мадам Данвиль увидела, каким стало его лицо, когда он отвернулся от нее, ее аристократическое самообладание несколько поколебалось бы при всей ее гордости.

Данвиль допел свою песню, встал из-за клавесина и принялся шептаться с невестой; Трюден сидел в дальнем конце комнаты один и внимательно читал письмо, которое достал из кармана, когда возглас Ломака, углубившегося в газету, вынудил остальных присутствовавших оставить свои занятия и посмотреть на него.

– В чем дело? – раздраженно поинтересовался Данвиль.

– Не помешаю ли я вам, если объясню? – почтительно обратился Ломак к мадам Данвиль; у него снова разыгрался глазной недуг.

– Вы нам уже помешали, – резко ответила пожилая дама, – так что можете объяснить.

– Это заметка из раздела «Новости науки», она привела меня в восторг и наверняка обрадует всех вас. – Тут Ломак многозначительно поглядел на Трюдена и прочитал из газеты следующее:

«Академия наук, Париж. – Мы счастливы объявить, что на вакантную должность младшего профессора химии назначается человек, чья скромность до сих пор не позволяла ему снискать славу своими научными достижениями. Члены Академии давно знакомы с его весьма значительными открытиями в химии, сделанными в последние годы, – открытиями, которыми он позволял безнаказанно пользоваться всем желающим с редкостным и, готовы прибавить, преступным спокойствием. Ни в одной профессии не найдется никого более достойного того доверия и признания, с которым государство назначает его на эту должность, нежели тот, о ком мы говорим, – мосье Луи Трюден».

Ломак поднял глаза от газеты, чтобы посмотреть, какое впечатление произвело его сообщение, и в тот же миг Роза в порыве восторга подбежала к брату и расцеловала его.

– Милый Луи! – Она захлопала в ладоши. – Позвольте мне первой поздравить вас! До чего же я рада, до чего же горда! Вы ведь согласитесь занять должность профессора, правда?

Трюден, который, едва Ломак начал читать заметку, поспешно и смущенно затолкал письмо обратно в карман, словно бы не знал, что ответить. Он с несколько рассеянным видом погладил сестру по руке и сказал:

– Я еще не решил; не спрашивайте почему, Роза, – по крайней мере, не сейчас, не прямо сейчас.

И ласково усадил ее обратно в кресло с видом задумчивым и расстроенным.

– Прошу прощения, разве младший профессор химии – подобающая позиция для дворянина? – поинтересовалась мадам Данвиль, не выказав ни малейшего интереса к новости, которую сообщил Ломак.

– Нет, конечно, – отвечал ее сын с саркастическим смешком. – Ему же придется работать и доказывать свою полезность. Дворянам это не пристало.

– Шарль! – Пожилая дама покраснела от злости.

– Ха! – воскликнул Данвиль. – Довольно о химии. Ломак, раз уж вы начали читать газету, попробуйте отыскать там что-нибудь интересное. Какие последние вести из Парижа? Новые признаки всеобщего мятежа?

Ломак обратился к другой странице газеты.

– Надежды на восстановление порядка слабы, очень слабы, – сказал он. – Министр Неккер получил отставку. По всему Парижу расклеены объявления о запрете публичных собраний. На Елисейские Поля выведена швейцарская гвардия и четыре артиллерийских орудия. Больше ничего не известно, но опасаются худшего. Смертоносная пропасть между аристократией и народом ширится чуть ли не с каждым часом.

Тут он умолк и положил газету. Трюден взял ее у него и мрачно покачал головой, просматривая только что прочитанный отрывок.

– Ба! – воскликнула мадам Данвиль. – Народ, тоже мне! Пусть эти четыре орудия должным образом зарядят, пусть швейцарская гвардия исполнит свой долг – и мы больше не услышим ни о каком народе!

– Я бы на вашем месте не был так уверен, – беспечно отозвался ее сын. – В Париже и вправду полно народу, швейцарской гвардии будет затруднительно перестрелять всех. Не держите свою аристократическую голову слишком высоко, матушка, пока мы не поймем со всей достоверностью, откуда ветер дует. Кто знает, может быть, скоро мне придется кланяться королю Толпе столь же низко, сколь и вы в юности приседали в реверансе перед королем Людовиком Пятнадцатым!

Договорив, он самодовольно рассмеялся и открыл табакерку. Его мать встала с кресла, побагровев от возмущения.

– Не желаю слушать подобных разговоров, они меня пугают и оскорбляют! – воскликнула она, сердито взмахнув рукой. – Нет, нет! Не желаю слышать больше ни слова. Не желаю сидеть и терпеливо смотреть, как мой сын, которого я люблю, шутит над самыми святыми принципами и глумится над памятью короля, помазанника Божия! Это ли мне награда – награда за то, что поддалась его уговорам и прибыла сюда против всех правил хорошего тона вечером накануне свадьбы? Больше я уступать не стану; я снова беру все в собственные руки и намерена поступать по собственному разумению. Я приказываю вам, сын мой, сопровождать меня обратно в Руан. Мы – сторона жениха, и нам нечего делать ночью в доме невесты. В следующий раз вы встретитесь только в церкви. Жюстен, карету! Ломак, возьмите мой плащ. Мосье Трюден, благодарю за гостеприимство, надеюсь с избытком воздать за него в первый же раз, когда вы заедете к нам. Мадемуазель, извольте завтра не просто надеть свадебный наряд, но и выглядеть в нем наилучшим образом. Помните, невеста моего сына должна делать честь его вкусу. Жюстен! Карету! Дармоед, бродяга, тупица, где моя карета?

– Моей матушке к лицу сердиться, верно, Роза? – спросил Данвиль, беспечно убирая табакерку, когда пожилая дама выплыла из комнаты. – Полно, любовь моя, неужели вы и вправду испугались? – добавил он и взял ее за руку с присущей ему легкостью и грацией. – Заверяю вас, нет ни малейшей причины пугаться. У моей матушки есть лишь один предрассудок, Роза, лишь одно слабое место. Вот увидите, она точь-в-точь кроткая голубица, если только не задевать ее сословную гордость. Ну же, ну же, нельзя, чтобы именно сегодня вы провожали меня с таким видом!

Он нагнулся и шепнул ей комплимент, подобающий жениху, отчего кровь снова прилила к ее щекам.

«Ах, как она любит его, как искренне она любит его!» – подумал ее брат, глядя на нее из уединенного уголка комнаты и подмечая смущенную улыбку, озарившую порозовевшее лицо Розы, когда Данвиль на прощание поцеловал ей руку.

Ломак, сохранявший во время вспышки гнева у пожилой дамы непроницаемое спокойствие, Ломак, чьи наблюдательные глаза с иронией смотрели, какое впечатление произвела эта сцена между матерью и сыном на Трюдена с сестрой, ушел последним. Поклонившись Розе с очевидной мягкостью, которая совсем не вязалась с его морщинистым, иссохшим лицом, он протянул руку ее брату.

– Я не принял вашу руку, когда мы сидели рядом на скамье. Могу ли я пожать ее сейчас? – спросил он.

Трюден учтиво ответил на его жест, однако ничего не сказал.

– Вероятно, когда-нибудь вы станете обо мне лучшего мнения.

Прошептав эти слова, мосье Ломак еще раз поклонился невесте и вышел.

Несколько минут после этого брат и сестра молчали.

«Наша последняя ночь вместе дома!» – вот какой мыслью были полны их сердца. Роза заговорила первой. Не без робости подошла она к брату и встревоженно спросила:

– Луи, мне неловко за произошедшее с мадам Данвиль. Вы ведь не стали от этого хуже относиться к Шарлю?

– Я могу простить гнев мадам Данвиль, – уклончиво отвечал Трюден, – ведь он порожден ее искренними убеждениями.

– Искренними? – печально повторила Роза. – Искренними? Ах, Луи! Когда вы так говорите об убеждениях матери Шарля, я понимаю, насколько презрительно вы относитесь к его собственным убеждениям!

Трюден улыбнулся и покачал головой, но Роза не обратила внимания на этот отрицательный жест – только стояла и смотрела ему в глаза серьезно и печально. У нее выступили слезы, и она вдруг обвила руками шею брата и шепнула ему на ухо:

– Ах, Луи, Луи! Как бы я хотела научить вас взирать на Шарля моими глазами!

При этих словах он ощутил ее слезы у себя на щеке и попытался ее утешить:

– Нау́чите, Роза, непременно нау́чите. Ну же, ну же, нам надо держать себя в руках, иначе завтра вы будете дурно выглядеть!

Он отвел руки сестры и ласково усадил ее в кресло. В этот самый миг в дверь постучали, и появилась камеристка Розы, которая спешила обсудить с госпожой подготовку к завтрашней свадебной церемонии. Невозможно было и представить себе более уместной помехи. Роза была вынуждена волей-неволей задуматься о насущных мелочах, а у ее брата появился предлог уйти к себе в лабораторию.

Он сел за стол, обуреваемый сомнениями, и с тяжелым сердцем развернул перед собой письмо из Академии наук.

Пропустив все хвалебные фразы в начале письма, он всмотрелся лишь в последние строчки: «Первые три года в должности профессора потребуют от вас девять месяцев в году проводить в Париже или его окрестностях, дабы читать лекции и время от времени руководить экспериментами в лабораториях». Письмо, содержавшее эти строки, предлагало ему должность, о которой он не смел и мечтать, поскольку из скромности привык не доверять себе. Сами эти строки сулили такие обширные перспективы для его любимых экспериментов, на какие он не мог и надеяться в своем маленьком кабинете и при своих скудных средствах; и при всем при том он сидел и сомневался, стоит ли принимать предлагаемые ему соблазнительные почести и преимущества или все же отвергнуть – отвергнуть ради сестры!

«Девять месяцев в году в Париже, – печально подумал он, – а Роза с мужем будут жить в Лионе. О, если бы я мог изгнать из сердца страх за нее, если бы я мог выбросить из головы мрачные мысли о ее будущем, с какой радостью я ответил бы на это письмо согласием оправдать доверие Академии!»

Несколько минут он просидел в размышлениях. Похоже, его одолели зловещие предчувствия – щеки его становились все бледнее, а глаза заволакивались тенью.

«Если окажется, что эти раздирающие меня противоречия и подозрения, от которых я не могу избавиться, и в самом деле молчаливо сулят несчастья, которые обрушатся на нас неведомо когда, если и в самом деле (избави Боже!) рано или поздно Розе понадобится друг, защитник где-то поблизости, убежище в годину бедствий, где ей всегда открыта дверь, – где тогда найдет она защиту и убежище? У этой вспыльчивой женщины? У родни и друзей своего мужа?»

При этой мысли он содрогнулся, достал чистый лист бумаги и окунул перо в чернила. «Луи, будьте для нее всем, чем была я, ведь о ней больше некому позаботиться», – повторил он про себя последние слова матери и начал писать письмо. Вскоре оно было готово. В нем в самых почтительных выражениях говорилось, что он благодарен за предложение, однако не может принять его вследствие семейных обстоятельств, распространяться о которых нет необходимости. И вот уже надписан адрес и поставлена печать – оставалось только положить письмо в почтовую сумку, лежавшую тут же, под рукой. Перед этим решительным действием Трюден заколебался. Он говорил Ломаку, что ради сестры отказался ото всех честолюбивых устремлений, и был уверен в этом до глубины души. Но на самом деле он лишь усмирил и усыпил их до времени, а письмо из Парижа пробудило их, и теперь он это понял. Письмо было написано, рука Трюдена уже легла на почтовую сумку, и в этот миг оказалось, что всю внутреннюю борьбу придется проделать еще раз – причем в тот момент, когда он меньше всего был к ней готов! В обычных обстоятельствах Трюден был не из тех, кто откладывает решение до последнего, но сейчас решил отложить его.

– Утро вечера мудренее, подожду до завтра, – сказал он себе, убрал письмо с отказом в карман и торопливо вышел из лаборатории.