Читать книгу "Бешеный. Кипящая кровь"

Есть люди, ради которых хочется стать лучше. Не ради него – ради них. Потому что они заслуживают не ту версию тебя, которая есть, а ту, которая могла бы быть, если бы тебя не сломали. Магомед заслуживает женщину, которая будет смотреть на него, а не сквозь него. Которая скажет «я тоже» и будет это чувствовать. Которая ночью будет видеть во сне его лицо, а не чужое.

Протягиваю руку. Кладу на его ладонь. Накрываю.

Он замирает. Смотрит на наши руки – его, тёмная, широкая, мозолистая, и моя, бледная, тонкая, с шрамом на запястье который белеет на холоде.

Не отдергивает. Не сжимает. Просто – держит. Позволяет мне быть рядом. Не ближе чем я готова. Не дальше чем я могу.

– Спасибо, – шепчу. – За Хадижу. За то что рассказал. За то что не позволил мне стать ею.

Он кивает. Переворачивает ладонь. Наши пальцы переплетаются – осторожно, неуверенно, как два зверя которые обнюхивают друг друга и ещё не решили – доверять или бежать.

Сидим так. Долго. В старой башне, которая стоит триста лет и видела тысячу историй, и наша – не самая страшная, не самая красивая, просто ещё одна, ещё одна история двух сломанных людей которые пытаются не порезаться об осколки друг друга.

Спускаемся в поселок к обеду. Идем рядом. Не за руки – уже отпустили, каждый в своем пространстве, но ближе чем раньше. На полшага ближе. На один разговор ближе. На одну правду ближе.

Дома – запах дыма из печки, тепло, привычный скрип половиц. Магомед уходит в автосервис – обещал Хасану помочь с движком старого КамАЗа. Я остаюсь одна.

Стук в дверь. Открываю – Хадиджа. Повитуха. В платке, в телогрейке, с сумкой из которой торчат пучки трав и бутылка масла.

– Осмотр, – говорит без предисловий. – Ложись.

Ложусь на кровать. Она щупает живот – привычно, уверенно, руки жесткие, как наждак, но точные. Слушает. Кивает.

– Растет хорошо. Сердце ровное. Но… – Она хмурится. – Ты худая. Слишком худая для пяти месяцев. Мало ешь?

– Стараюсь.

– Стараться мало. Надо есть. Не для себя – для него. Он берет из тебя всё – кальций, железо, белок. Если не будешь нормально питаться – кости станут как стекло, зубы посыплются, волосы вылезут. Видела таких. Рожают – и сами как трупы, потому что ребенок высосал всё.

Киваю. Знаю. Медицинское образование. Но знать и делать – разные вещи.

Хадиджа заканчивает осмотр. Садится на край кровати. Смотрит на меня – долго, прямо, как рентген. Потом берет мою руку. Левую. Поворачивает запястьем вверх.

Шрам.

Белый, тонкий, аккуратный. След той ночи, когда я была на самом дне. Фатима тогда успела вовремя. Но след остался. Тонкая линия на коже, как подпись под контрактом: «Я была здесь. Там, откуда не все возвращаются».

Хадиджа проводит пальцем по шраму. Медленно. Не больно – шрам давно зажил. Но прикосновение пробирает до костей, до той точки внутри где живет память о ванной комнате в доме Рустама, о той ночи на дне, о крике Фатимы: «ДУРА МАЛОЛЕТНЯЯ!»

– Давно? – Спрашивает Хадиджа.

– Четыре месяца назад. Почти пять.

– До или после беременности?

– До. В первые дни.

Она кивает. Не спрашивает от чего, от кого, зачем. Не нужно. Она видит шрам и понимает всё, потому что в горах женщины не режут себя от хорошей жизни, в горах женщины режут себя когда больше не могут нести то что на них навалили – мужья, семьи, традиции, мир который говорит «терпи» когда надо кричать «хватит».

– Тянет туда снова? – Спрашивает прямо, без обиняков. – На дно?

– Нет, – отвечаю, и это правда. Сейчас – нет. Потому что внутри – ребенок.

– Хорошо, – кивает Хадиджа. – Но я скажу тебе кое-что, девочка, и ты послушаешь, потому что я старая, и я видела много, и я не буду врать тебе красивыми словами.

Жду. Она встает. Идет к окну. Смотрит на горы.

– Я не спрашиваю от кого ты бежишь. Не мое дело. Не хочу знать. Но вижу – бежишь от чего-то тяжелого. Чего-то, что оставило следы, – кивает на мое запястье, – не только на коже. Внутри тоже. Там, куда мои руки не дотягиваются.

Молчу. Горло перехвачено.

– Ребенку нужна мать, – продолжает она, и голос жесткий, как горный камень, не жестокий, но твердый, без компромиссов. – Не тело, которое его выносит. Не функция, которая его кормит. Мать. Живая. Присутствующая. Та, которая смотрит на него и видит его, а не свои кошмары. Та, которая берет его на руки и думает о нём, а не о мужчине, который сделал этого ребенка.

Вздрагиваю. Откуда она…

– Я старая, – повторяет Хадиджа, как будто читает мысли. – Не глупая. Вижу как ты ходишь. Как смотришь в пустоту. Как плачешь ночью – думаешь не слышу? Слышу. У меня окна напротив. Каждую ночь. Тихо, как мышь. Но я слышу.

Слёзы. Опять. Проклятые, бесконечные слёзы, которые текут сами, без спроса, без разрешения, и я не могу их остановить, как не могу остановить таяние снега или течение реки.

Хадиджа оборачивается. Подходит. Садится рядом. Кладет руку мне на голову – тяжелую, жесткую, пахнущую травами и маслом. И гладит. Медленно. Как мама гладила. Как Фатима гладила в ту ночь, когда я чуть не умерла. Как женщины гладят друг друга с начала времен – молча, без слов, потому что слова бесполезны, когда боль такая что язык немеет.

– Послушай, девочка, – говорит она тихо, и голос теперь мягче, теплее, как будто горный камень нагрелся на солнце. – Я не знаю что с тобой случилось. Не знаю кто тебя сломал. Не знаю и не хочу знать. Но знаю одно: ты жива. Ты здесь. И внутри тебя – жизнь. Новая, чистая, не испорченная ещё ничьей жестокостью. И эта жизнь – это шанс. Не для тебя. Для него. Для твоего мальчика. Шанс начать с чистого листа. Без боли. Без страха. Без шрамов. – Пауза. – Если ты дашь ему этот шанс. Если хватит сил. Если выберешь жить – по-настоящему жить, не прятаться от жизни в кошмарах – тогда всё будет хорошо. Не сразу. Не завтра. Но будет.

– А если не хватит? – Шепчу.

– Хватит, – говорит она уверенно. – Потому что я вижу тебя. Ты сильная. Сильнее чем думаешь. Сильнее чем тот кто тебя сломал. Он – сила мускулов, кулаков, страха. А ты – сила другая. Та, которая выживает. Та, которая поднимается после того как били. Та, которая носит ребенка от мучителя и не ломается, а идет дальше.

Рыдаю. В голос. Впервые за месяцы – не ночью, не в подушку, не тихо. В голос, навзрыд, некрасиво, с соплями и всхлипами, и Хадиджа держит мою голову у себя на плече, и пахнет чабрецом и дровами, и её рука гладит мои волосы, и я плачу не от боли – от облегчения, потому что кто-то наконец сказал то, что мне нужно было услышать.

Не «я люблю тебя». Не «всё будет хорошо». Не «ты справишься».

А «ты сильная». Просто – «ты сильная».

И я верю ей. Потому что она старая, и она видела много, и она не врет красивыми словами.

Хадиджа уходит через полчаса. Оставляет травы для чая, масло для живота, и тишину, в которой я сижу одна и думаю. Впервые за пять месяцев – думаю не о нём. Не о клетке. Не о прошлом.

Думаю о будущем. О мальчике который толкается внутри. О том каким он будет – с черными глазами отца и, может быть, с моей улыбкой, если я когда-нибудь вспомню как улыбаться по-настоящему. О том что он заслуживает мать, которая хочет жить.

Кладу руки на живот. Он толкается – мягко, как будто говорит: я здесь, мам. Не уходи.

– Я здесь, – шепчу ему. – Никуда не уйду. Обещаю.

Первое обещание, которое даю с тех пор как сбежала.

Первое обещание, которое собираюсь сдержать.

Не ради Магомеда. Не ради Рустама. Не ради себя.

Ради него. Маленького. Безымянного. Невинного.

Ради единственного мужчины, который любит меня безусловно, не требуя ничего взамен.

Моего сына.

Глава 6

Рустам

Есть звук, от которого кровь сворачивается в жилах и превращается в лёд, мгновенно, без предупреждения – не выстрел, не взрыв, не крик умирающего на складе, который хрипит пока ты медленно вытаскиваешь нож из его почки, нет, все эти звуки я слышал сотни раз и они давно не трогают, как не трогает шум дождя или гудок автомобиля на перекрестке, привыкаешь ко всему, мозг адаптируется, защитные механизмы, нервная система притупляется – но есть один звук, к которому я не привыкну никогда, который пробивает все слои брони, все годы закалки, все километры рубцовой ткани на душе, и достаёт до того живого, раненого, кровоточащего нерва внутри меня, который я думал давно мертв.

Крик Фатимы.

Два часа ночи. Март. Я не сплю – когда я вообще последний раз спал по-человечески? – сижу в кабинете, перед ноутбуком, на экране – отчёты, цифры, переписка с Адамом, карта Дагестана с отмеченными поселками которые уже проверили и которые ещё нет, и голова гудит от виски и от мыслей которые крутятся по одному маршруту, как заевшая пластинка: где она, где она, где она…

И тут – крик.

– РУСТАМ!!! РУСТАМ, БЫСТРО!!!

Фатима не кричит. Никогда. За двадцать лет я слышал её голос повышенным дважды – когда умерла Зарема, и когда Лали впервые потеряла сознание от припадка в два года. Фатима – скала. Кремень. Женщина, которая видела трупы в этом доме и не моргнула. И если она кричит – значит…

Срываюсь с кресла. Бутылка летит на пол, виски расплескивается по паркету, плевать, бегу, босиком, по коридору, по лестнице вверх, перепрыгивая через ступеньки, и сердце – не колотится, нет, сердце долбит изнутри как кувалда по ребрам, и каждый удар – это удар страха, чистого, неразбавленного, того страха, который не чувствовал с пятнадцати лет, с ночи когда нашел тела родителей.

Восточное крыло. Код. Пальцы не попадают по кнопкам, хер, набираю снова, дверь открывается, коридор, дверь Лали, распахнута настежь, свет горит…

Вбегаю.

И мир – останавливается.

Лали на полу. Не на кровати – на полу, рядом с кроватью, видимо упала во время припадка. Тело выгнуто дугой – опистотонус, мозг подсказывает медицинский термин, который я выучил за восемь лет жизни с больным ребенком, – спина прогнута так, что затылок почти касается пяток, руки скручены, пальцы растопырены, ноги вытянуты, мышцы каменные, и всё тело трясётся – не мелко, не рябью, а крупно, мощно, как будто внутри работает отбойный молоток.

Лицо – синее. Губы – фиолетовые. Глаза закатились, видны только белки – жёлтые, с лопнувшими сосудами. Изо рта – пена, розоватая, с кровью. Прикусила язык.

– Давно?! – Ору Фатиме, падая на колени рядом с дочерью.

– Не знаю! – Фатима стоит на коленях с другой стороны, руки трясутся, лицо серое. – Пришла проверить, услышала стук – она упала с кровати – нашла так! Уже судороги! Минуты две минимум!

Два. Может три. Может больше – Фатима могла не сразу услышать, могла не сразу прибежать. При генерализованном тонико-клоническом припадке пять минут – это порог. После пяти – эпистатус. Необратимые повреждения мозга. Смерть.

Мои руки – эти руки которые убивали, ломали, душили, держали пистолет с хирургической точностью – трясутся. Трясутся как у алкоголика после запоя, как у старика с болезнью Паркинсона. Не могу унять. Не могу контролировать. Потому что на полу передо мной – не враг, не должник, не предатель. На полу – моя дочь. Шесть лет. Тринадцать килограммов. Маленькая, хрупкая, сломанная ещё до рождения девочка, которая никому не сделала зла, которая не заслужила ни одной секунды той боли, которую проживает сейчас, в эту минуту, на холодном полу, в судорогах, с кровавой пеной на губах.

– Диазепам! – Кричу.

Фатима бросается к шкафу. Аптечка – огромная, как в районной больнице, я собрал её за годы, все препараты, все дозировки, все шприцы. Фатима достает ампулу, шприц, ломает, набирает – руки дрожат, но делает, опыт, столько раз уже…

Переворачиваю Лали на бок – осторожно, придерживая голову, как учила… как учила Анастасия в тот первый раз, когда влетела в эту комнату и спасла мою дочь, пока я стоял столбом и не знал что делать. «Не засовывайте ничего в рот! Поверните на бок! Засеките время!»

Её голос в моей голове. Чёткий. Профессиональный. Спокойный посреди хаоса. Голос врача, который знает что делать, когда все вокруг забыли как дышать.

Фатима вводит диазепам. Внутримышечно – в бедро, через ткань пижамы, как учили в клинике.

Ждём.

Тридцать секунд. Судороги не ослабевают.

Минута. Тело всё ещё бьётся. Лали хрипит. Дыхание – рваное, булькающее, как будто лёгкие полны воды.

– Не помогает, – шепчет Фатима, и в голосе – ужас. – Рустам, не помогает…

Полторы минуты. Два. Судороги – те же. Тело синеет. Кислорода не хватает – мышцы в спазме, дыхательная мускулатура зажата, лёгкие не могут расправиться.

Она задыхается. Моя дочь задыхается передо мной, и я ничего не могу сделать. Ничего. Все мои миллиарды, вся моя власть, все мои люди, все мои стволы – бесполезны. Бесполезны как пригоршня песка против цунами. Деньги не лечат эпилепсию. Пули не останавливают припадки. Страх не спасает детей.

– Скорую! – Ору. – Вызывай ёбаную скорую! СЕЙЧАС!

Фатима хватает телефон. Набирает. Руки трясутся так, что роняет, поднимает, набирает снова. Говорит адрес – голос срывается.

Я держу Лали. Её голова на моих коленях. Тело бьётся, и каждый спазм проходит через меня как электрический разряд – физически, буквально, я чувствую как её мышцы каменеют и расслабляются, каменеют и расслабляются, ритмично, жестоко, как пытка, которую придумал бог для невинного ребенка и его виноватого отца.

Три минуты. Четыре.