Читать книгу "Черные вороны 15. Покоренные"

Я посмотрел на начальника охраны.

– Закрыть ворота. Никого не выпускать. Проверить каждое помещение, каждую машину, каждый колодец. Вернуть фургон с продуктами. Водителя и всех, кто находился возле гаража, привести ко мне.

– Да, господин.

Он сорвался с места, но я остановил его:

– Если она покинула территорию, у тебя останется ровно столько времени, сколько мне потребуется, чтобы это подтвердить. Потом я начну отрезать от тебя всё, что мешало выполнять работу. Начну с глаз.

В коридоре стало тихо. Даже музыканты внизу перестали настраивать инструменты, словно дом услышал меня и затаил дыхание.

Я разжал ладонь. Кольцо утонуло в крови, и ярость наконец прорвала плотину. Не горячая, не слепая – ледяная, ясная, способная разрушать города и вырезать целые семьи без единого лишнего движения. Карина хотела свободы. Кто-то решил ей помочь. Кто-то посмел войти в мой дом, обмануть моих людей и забрать то, что принадлежало мне.

Я ещё не знал, что это была сама Карина. Не знал, что она лежала между пустыми ящиками, прижимая к губам фотографию убитой матери и веря, что спасается. Но уже понимал главное: она ушла не тайком. Она оставила мне вызов.

Кольцо.

Я сжал его так сильно, что грани разрезали кожу, и посмотрел на Авру. Она стояла чуть дальше остальных, бледная, прямая, с опущенными глазами. Слишком спокойная для женщины, у которой только что исчезла соперница.

– Найдите мою жену, – произнёс я, чувствуя на языке вкус собственной крови. – А когда найдёте, не приближайтесь. Не разговаривайте. Не смейте даже смотреть на неё дольше необходимого. Карину верну я сам.

Потому что никто не имел права забрать её у меня, разрушить мою власть одним движением и заставить впервые испытать не ярость потерявшего собственность мужчины, а настоящий страх.

Даже она сама.

Глава 3

КАРИНА

Темнота в фургоне дышала мне в лицо чужим ртом, пахнущим ржавчиной, испорченным мясом и тем самым трюмом, из которого я, кажется, никогда не выберусь до конца жизни. Машину покачивало на поворотах, пустые ящики сдвигались, скребли металлическими углами по полу, и каждый звук превращался в шаги мужчин, которые снова шли за мной. Я лежала, прижав колени к груди, и считала секунды, но они рассыпались, путались, превращались в годы. Семь минут до ворот. Двадцать до заправки. Или прошло только две? Может, фургон вообще не выехал из поместья, а кружил по двору, пока Авра и охрана смеялись над дурочкой, поверившей в открытую дверь?

Нет. Я ощущала скорость. Колёса ударялись о неровности, двигатель ревел громче, а через щели в кузов время от времени врывались тонкие полосы света. Свобода лежала где-то по ту сторону металла – близко, почти на расстоянии протянутой руки, но я не могла коснуться её, не могла вдохнуть, потому что лёгкие снова набивали землёй. В прошлый раз меня тоже везли в темноте. В прошлый раз я очнулась среди плачущих девушек и узнала, что мы – товар. Тогда тоже убеждала себя, что выберусь. И выбралась. Прямо в дом Саида.

Я зажала фотографию мамы в кулаке так сильно, что уголок впился в ладонь. На снимке она улыбалась, обнимая меня за плечи, ещё не зная, что однажды белое платье станет для неё саваном, а я останусь лежать рядом, не способная даже закрыть ей глаза. Иногда память милосердно стирала подробности. Иногда возвращала всё сразу: выстрел, запах пороха, её тело на полу, мужские пальцы на моих ногах. Сегодня она решила разрезать меня по старым швам.

– Не сейчас, – прошептала я самой себе. – Только не сейчас.

Голос прозвучал чужим, детским, жалким. Я ненавидела его. Ненавидела девочку внутри, которая всё ещё ждала, что папа ворвётся, мама встанет и кто-нибудь скажет, что кошмар закончился. Никто не придёт. Никто не знал, где я. Андрей Воронов мог поднять армию, сжечь города и заставить людей вырывать правду собственными зубами, но для этого сначала требовалось понять, в какой стране искать дочь. Саид знал. И поэтому я сбегала от единственного человека, способного меня защитить. Смешно. Так смешно, что хотелось разбить голову о стену фургона.

Защита не должна запирать окна. Не должна угрожать отцу. Не должна раздевать тебя под крики гостей и называть страх уважением.

Я повторяла это, как молитву, когда в памяти всплывали руки Саида. Тёмные, сильные, с длинными пальцами. Однажды они разорвали моё платье. А потом одна из них сама легла под лезвие, чтобы его кровь на простыне стала моей. Я не просила. Не благодарила. Но почему, чёрт возьми, вспоминала не только ужас, но и то мгновение, когда он остановился? Будто внутри меня поселилась предательница, готовая искать нежность даже в отсроченном насилии.

Фургон резко затормозил. Я ударилась плечом о ящик и едва не вскрикнула. Снаружи раздались голоса. Мужские. Один смеялся, второй что-то раздражённо отвечал. Я замерла, боясь даже моргнуть. Сейчас двери распахнутся. Меня вытащат за волосы. Вернут Саиду. Он будет стоять внизу лестницы с кольцом в окровавленной ладони и тем выражением лица, от которого взрослые мужчины забывают собственные имена.

Но двери не открылись. Через минуту машина снова двинулась.

Я выдохнула только тогда, когда поняла, что всё ещё лежу одна. Плечо ныло, во рту пересохло, язык казался куском наждачной бумаги. Мне нужно было выбраться на заправке, найти телефон и позвонить отцу. Один звонок. Одно слово. Папа узнает мой голос, даже если я не смогу объяснить, где нахожусь. Он найдёт. Он всегда находил меня, когда я пряталась в детстве. Только тогда я выбирала места сама и знала, что через несколько минут сильные руки подхватят, а над головой раздастся смех. Теперь любые сильные руки заставляли кожу покрываться ледяными мурашками.

Машина начала замедляться. Поворот. Ещё один. Под колёсами изменился звук – ровный асфальт. Двигатель стих.

Я досчитала до тридцати. Снаружи хлопнула дверь кабины. Послышались шаги, удаляющиеся голоса, короткий сигнал другого автомобиля. Заправка. Должна быть она.

Я выбралась из-под ткани, осторожно отодвинула ящик и коснулась задней двери. Заперто. Сердце провалилось так резко, что к горлу подступила тошнота. Авра солгала. Она знала, что двери заблокируют снаружи. Я дёрнула ручку ещё раз, сильнее, потом ударила ладонью по металлу. Бесполезно.

– Нет. Нет, нет, нет…

Паника ударила в виски. Воздух исчезал, стены сжимались, а вместо фургона снова был трюм. Девушки плакали в темноте. Крыс говорил, что нас купят. Я вцепилась в ручку обеими руками и рванула, готовая вывихнуть плечо, но механизм неожиданно щёлкнул. Правая створка приоткрылась. Я едва не расхохоталась. Нужно было надавить вверх, а не тянуть на себя.

Солнечный свет полоснул по глазам. Я выскользнула наружу и спрыгнула на землю, подвернув ногу. Боль вспыхнула от щиколотки до колена, но я уже бежала, хромая, задыхаясь, ожидая окрика в спину. Никто не остановил. Белый фургон стоял возле дальней колонки, водитель разговаривал с кассиром через окно. За заправкой тянулась дорога, по обе стороны – поля и редкие деревья. Никакого города. Никаких толп, в которых можно раствориться. Но не было и стены Саида.

Я свободна.

Слова не принесли радости. Они показались слишком большими для меня, как одежда взрослой женщины на изнасилованной девочке. Я стояла посреди чужой страны без документов, денег и телефона. Волосы растрепались, ладони были в грязи, нога болела. Если сейчас приедут люди Саида, мне некуда бежать.

Я вошла в магазин, стараясь не хромать. Над дверью звякнул колокольчик, и несколько человек одновременно посмотрели на меня. В их глазах не было ни угрозы, ни узнавания, только секундное любопытство, но тело уже знало другой перевод любого мужского взгляда. Я опустила голову, спрятала руки в рукава и прошла в туалет. Там заперлась сразу на обе защёлки, хотя вторая едва держалась, и несколько минут просто стояла, прижавшись спиной к двери.

В зеркале отражалась девушка, которая выглядела так, будто её выкопали из неглубокой могилы. Светлые волосы спутались, на виске серела пыль, губы пересохли и потрескались. Под глазами лежали синеватые тени, делая радужки почти прозрачными. Красивые глаза, говорил Мухаммад. Цвет тобалкх, шептал Саид. Все мужчины находили для них слова, будто имели право описывать то, что собирались присвоить.

Я открыла кран и подставила ладони под воду. Она была холодной и настоящей. Не из серебряного кувшина в доме Саида, не из бутылки, которую дали в трюме. Я сама повернула ручку. Сама решила, сколько пить. Такая ничтожная свобода, что от неё внезапно задрожали губы. Я пила прямо из ладоней, захлёбывалась, всхлипывала, а потом умыла лицо и смотрела, как грязная вода уносится в слив.

– Ты выбралась, – сказала отражению. – Теперь не смей снова всё испортить.

Жестоко. Но иначе я уже не умела разговаривать с собой. Стоило пожалеть ту девочку, которой была, как она начинала плакать, просить маму и складываться пополам от воспоминаний. Мне нужна была не жалость. Мне требовались деньги, телефон и человек, способный понять русский язык.

У кассы я попыталась объяснить женщине, что меня похитили. Сначала по-английски, потом жестами. Она нахмурилась, позвала молодого парня. Тот понял слово «полиция», но ответил слишком быстро на местном языке и указал куда-то за окно. Я показала на телефон возле кассы, затем сложила ладони в умоляющем жесте.

– Please. One call. My father. Russia.

Женщина покачала головой и протянула руку, требуя деньги. Я вывернула пустые карманы. На её лице появилась смесь раздражения и подозрения. Она что-то сказала парню, и тот направился ко мне. Наверное, хотел вывести. Или задержать. Паника мгновенно сдавила горло. Я попятилась, зацепила стойку с бутылками, несколько упало. Пластик загрохотал по полу. Все снова посмотрели на меня.

– Простите, – прошептала я по-русски, хотя никто не понимал. – Я не хотела.

Я выскочила наружу, чувствуя, как унижение обдирает кожу. Дочь Андрея Воронова, жена Саида Нармузинова – два мужских имени, способных открыть любые двери, пока я сама не могла получить даже один телефонный звонок. Без них я была никем. Босой нерв, завёрнутый в чужую одежду. И всё же лучше никем на свободе, чем чьей-то женщиной за стеной.

У входа в магазин курил мужчина в синей куртке. Светловолосый, худощавый, лет сорока, с обычным усталым лицом. Не похож на местного. Я несколько секунд смотрела на него, пытаясь заставить ноги двигаться. Просить помощи у мужчины. Снова довериться незнакомцу. Мухаммад тоже выглядел обычным. Красивым, добрым, влюблённым. Он говорил, что защитит. Потом отдал меня за деньги.

Мужчина заметил мой взгляд и нахмурился.

– Девушка, с вами всё хорошо?

Русский язык обрушился на меня спасательным кругом. Я шагнула к нему и чуть не упала. Он отбросил сигарету, попытался поддержать, но я отшатнулась так резко, что он поднял руки.

– Спокойно. Я не трону. Что случилось?

– Телефон, – выдохнула я. – Пожалуйста. Мне нужно позвонить.

– Конечно.

Он достал смартфон и протянул. Я схватила его обеими руками. Пальцы дрожали, цифры расплывались. Номер отца. Я знала его всю жизнь, но сейчас вместо цифр в голове стоял белый шум. Первые три. Потом ещё две. Нет. Не так. Я стёрла и начала снова.

– Не торопитесь, – мягко сказал мужчина. – Вы откуда здесь одна?

– Я… меня держали. Забрали документы. Я сбежала.

Его лицо изменилось – удивление, тревога, сочувствие. Всё правильное. Слишком правильное.

– Кто держал?

– Муж.

Слово обожгло язык. Я ненавидела его настолько, что захотелось выплюнуть вместе с кровью.

– Он не муж. Меня заставили. Угрожали папе. Я должна позвонить отцу.

– Позвоните. Потом отвезу вас в полицию или консульство. Я сам из России, здесь по работе. Вам повезло меня встретить.

Повезло. В моей жизни это слово всегда произносили перед тем, как ударить. Тебе повезло, что осталась жива. Повезло, что Саид остановился. Повезло, что отец богатый. Везение – красивое название для боли, которая могла оказаться ещё сильнее.

Гудки. Один. Второй. Третий.

Я прижала телефон к уху, зажав второе рукой, будто так могла притянуть голос папы через расстояние.

– Возьми. Пожалуйста, возьми…

На пятом гудке включился автоответчик. Я сбросила и набрала снова. Мужчина поглядывал на дорогу. Нервничает. Наверное, боится, что появятся мои похитители. Я тоже посмотрела туда. Белый фургон всё ещё стоял у колонки, водитель исчез внутри магазина.

– Поехали, – предложил незнакомец. – Здесь небезопасно ждать. Позвоните из машины.

– Куда?

– В город. Там участок и гостиница. Вы сможете привести себя в порядок.

Последняя фраза кольнула. Привести себя в порядок. Я опустила взгляд на одежду. Брюки в пыли, свитер помят, на рукаве тёмное пятно. Наверное, действительно выгляжу безумной беглянкой.

– Как вас зовут?

– Виктор. А вас?

Я замялась. Имя – тоже оружие. Мухаммад передал его вместе со мной. Саид произносил «Карина» так, будто ставил печать на собственности.

– Катя.

Виктор улыбнулся, и я почти поверила, что перехитрила его.

– Очень приятно, Катя. Машина там.

Он указал на серый микроавтобус у обочины. Не легковая. Не такси. Фургон с затемнёнными окнами. Внутри всё оборвалось.

– Я останусь здесь.

– Вы же слышали, отец не ответил. Люди, от которых вы сбежали, скоро вас хватятся.

– Я попрошу вызвать полицию.

– Здесь полиция может вернуть вас мужу, если брак оформлен официально.

Я посмотрела ему в глаза. Светлые, спокойные. Ни одной эмоции, кроме участия. Но правая рука исчезла в кармане куртки.

– Отдайте телефон.

– Он у вас.

Я перевела взгляд на смартфон и только сейчас заметила: связи больше не было. Экран погас. Виктор нажал что-то дистанционно? Или сеть пропала? Я попятилась.

– Спасибо. Я пойду.

– Куда, Катя?

– Не ваше дело.

– Конечно. Но у нас мало времени.

Он больше не улыбался. Усталое лицо словно стёрли, и под ним проступило другое – холодное, собранное, хищное. Я бросила телефон ему в грудь и побежала к магазину.

Сделала всего три шага. Щиколотку прострелило болью, я пошатнулась, а его рука сомкнулась на моём локте. Мир взорвался. Я закричала, ударила его ногтями по лицу, попыталась укусить. Он выругался, выкручивая руку за спину.

– Тихо, дура! Тихо, если жить хочешь!

– Помогите! – крик разорвал горло. – Полиция! Помогите мне!

Люди у магазина обернулись. Виктор заговорил на местном языке, громко и раздражённо, показывая на меня, потом на свою голову. Смеётся. Объясняет, что я сумасшедшая? Жена? Наркоманка? Один мужчина понимающе усмехнулся и отвернулся. Женщина с ребёнком ускорила шаг.

Никто не подошёл.

Снова. Меня снова не слышали. Как тогда, на свадьбе, когда музыка гремела за стеной, а я кричала в чужую ладонь. Как в трюме. Как в доме Саида. Мой голос существовал только для меня – бесполезный, сорванный, неспособный изменить даже направление чужого взгляда.

– Отпусти! Мой отец тебя найдёт!

– Знаю, кто твой отец.

Я замерла. Всего на секунду, но этого хватило. Виктор прижал к моему лицу ткань. Резкий сладковатый запах ударил в нос. Я задержала дыхание и изо всех сил наступила ему на ногу. Он дёрнулся, хватка ослабла. Я вырвалась, оставив кусок рукава в его пальцах, и метнулась между машинами.

Водитель белого фургона наконец вышел из магазина. Увидел меня, раскрыл рот. Я не знала, помощник он или ещё один предатель, но другого выбора не было.

– Помоги! – бросилась к нему. – Саид! Позвони Саиду!

На лице мужчины отразился ужас. Он шагнул навстречу, но сбоку появился второй человек и ударил его металлической трубой по голове. Водитель рухнул на асфальт. Кровь быстро растеклась под виском.

Я отступила. Один шаг. Второй. Позади уже стоял Виктор, прижимая ладонь к исцарапанной щеке.

– Нервная ты, – сказал он по-русски. – А мне говорили, тихая.

– Кто говорил?

– Добрые люди.

Из микроавтобуса вышли ещё двое. Один открыл боковую дверь. Внутри темно. На полу лежали пластиковые стяжки и чёрная сумка. Ноги перестали держать. Я смотрела на эту темноту и понимала: свобода продлилась меньше десяти минут.

– Саид вас убьёт, – прошептала я.

Виктор подошёл ближе. Кровь из царапин на его лице уже стекала к подбородку, но он улыбнулся.

– Возможно. Если успеет раньше твоего папочки. Думаю, оба заплатят хорошо.

– Я ничего не стою.

– Ошибаешься. Ты сейчас самая дорогая девочка в этой стране.

Он протянул руку. Я отшатнулась, но сзади меня схватили двое. Один заломил руки, второй стиснул талию. Я билась, лягалась, кричала, пока в груди что-то не разорвалось от бессилия. Мужчины тащили к открытой двери, а я видела на асфальте кровь водителя и снова мамино белое платье, быстро становившееся красным.

– Нет! Пожалуйста! Не надо! Я не хочу туда!

Собственные слова убивали сильнее их рук. Те же просьбы. Тот же крик. Сколько раз человек может переживать один и тот же ад, прежде чем перестанет возвращаться из него?

Меня швырнули на пол микроавтобуса. Колено ударилось о металл, губа лопнула о чью-то ладонь. Виктор наклонился, затянул стяжку на запястьях и провёл пальцем по моей щеке. Я дёрнулась, но он схватил за волосы, запрокидывая голову.

– Не бойся, – произнёс почти ласково. – Мы тебя не обидим. Ты нужна целой и красивой.

Я плюнула ему в лицо.

Он медленно вытер щёку и усмехнулся.

– Вот теперь узнаю породу Вороновых.

Дверь начала закрываться. Последняя полоса солнца легла на мои руки, стянутые пластиком, и исчезла.

– Куда вы меня везёте?

Виктор сел напротив, включил телефон и набрал сообщение. Потом поднял на меня глаза.

– Туда, где за тебя заплатят больше, рыбка.

Слово вонзилось точно под сердце.

Рыбка.

Так меня называли люди, которые уже однажды продали меня.

И в ту секунду я поняла: Авра не открыла клетку. Она просто передала ключ другим мужчинам. А я сама вошла в их машину, сама унесла себя из единственного места, где до меня не могли дотянуться эти руки. Где-то далеко Саид, наверное, уже держал моё кольцо и сходил с ума от ярости. Впервые я захотела не убежать от него, а чтобы он нашёл меня раньше остальных.

Глава 4

САИД

Когда мне принесли фотографию окровавленного водителя, я понял, что ярость бывает слишком большой даже для человеческого тела. Она не взрывается – взрыв оставляет после себя облегчение. Она медленно раздвигает кости изнутри, заставляет сердце биться о рёбра, как приговорённого о дверь камеры, и превращает каждый вдох в обещание убить. На экране телефона мужчина лежал возле белого фургона, голова вывернута к плечу, под виском расползалось тёмное пятно. В нескольких метрах камера заправки поймала серый микроавтобус и кусок светлых волос в чужих руках. Этого хватило. Карина не сбежала. Её забрали.

Я смотрел на размытый кадр и чувствовал, как во рту становится сухо, а ладонь, всё ещё сжимавшая её кольцо, немеет от боли. Несколько минут назад я хотел найти беглянку, поставить перед собой и спросить, как она посмела уйти. Теперь от этой мысли затошнило. Она посмела, потому что я сделал собственный дом продолжением того трюма, из которого её вытащил. Я запирал двери, отдавал приказы, угрожал её отцу и называл это защитой, пока настоящие торговцы людьми ждали снаружи, зная, что рано или поздно страх передо мной вытолкнет её прямо к ним.

– Водитель жив? – спросил я.

Орс стоял напротив стола, залитого светом экранов. На его бороде блестели капли пота, хотя в кабинете работал кондиционер. Он не боялся крови и не боялся смерти, но сейчас тщательно выбирал слова, потому что видел: неверная интонация может стать последней.

– Дышит. Везут в больницу. Удар тяжёлый, но врач говорит, шанс есть.

– Он что-нибудь сказал?

– Только одно имя. Виктор.

Я усмехнулся, и несколько человек возле стены одновременно напряглись. Виктор. Удобное русское имя, такое же настоящее, как улыбка сутенёра перед закрытой дверью. На записи мужчина был повёрнут боком: светлые волосы, синяя куртка, обычное лицо. Он мог быть туристом, инженером, дальнобойщиком, кем угодно. Именно такими делают людей, которых не должны запомнить.

– Поднимите камеры на всех дорогах. Аэропорт, порт, частные полосы, границы. Найдите микроавтобус, даже если его уже разобрали на болты. Проверьте каждое русское землячество, каждую охранную фирму и всех, кто за последние сутки покупал одноразовые телефоны возле нашего района.

– Уже начали.

– Значит, начали медленно.

Орс опустил глаза. Я швырнул телефон на стол, но экран не погас, и застывшая Карина продолжала тянуться к водителю, ещё не зная, что следующая секунда расколет её надежду металлической трубой. Светлый свитер был испачкан, одна нога подвёрнута. Она бежала. Моя девочка бежала к незнакомому человеку, просила позвонить мне, а я в это время стоял в спальне и обещал вырезать глаза охране, потому что считал себя униженным.

– Она кричала моё имя, – сказал Орс тише.

Я поднял голову.

– Что?

Он коснулся панели, включил запись со звуком. Ветер и шум машин почти съедали голоса, но я услышал. Сначала её сорванное «Помогите», затем удар, женский крик и моё имя. Саид. Позвони Саиду.

Всего два слова, а меня будто распороли от горла до живота и оставили стоять, наблюдая, как на пол падает всё, что я годами принимал за силу. Она звала меня. Не отца. Не полицию. Меня. Карина, которая вздрагивала от моих прикосновений и смотрела в глаза так, словно видела там собственную могилу, в последнюю секунду выбрала моё имя. А я не услышал.

– Ещё раз, – приказал я.

Орс включил запись снова.

– Ещё.

На третий раз голос треснул внутри меня вместе с чем-то, чему я не хотел давать названия. Я вцепился пальцами в край стола, пока дерево не скрипнуло. Хотелось разбить экраны, но на них оставалась она – последняя живая секунда, которой я располагал. Я не имел права уничтожить даже один пиксель.

– Выключи.

Тишина после её крика оказалась страшнее самого крика.

– Приведите Авру.

Никто не пошевелился сразу. Они знали, кем она была для моего дома, чью фамилию носила и сколько родственных союзов держалось на нашем браке. Я медленно обвёл людей взглядом.

– Я плохо произнёс?

Двое охранников вышли. Через несколько минут дверь распахнулась, и Авра вошла сама, не позволив держать себя за руки. Чёрное платье струилось вокруг неё, лицо оставалось спокойным, только пальцы были сцеплены слишком крепко. Когда-то эту выдержку я считал достоинством. Теперь видел в ней аккуратно прикрытую яму.

– Ты хотел меня видеть.

– Хотел? – Я поднял телефон и повернул экран к ней. – Посмотри.

Её взгляд скользнул по фотографии водителя, задержался на сером микроавтобусе и вернулся ко мне. Ни вопроса. Ни удивления. Только короткое движение ресниц, настолько ничтожное, что другой мужчина пропустил бы его. Но я много лет выживал среди лжецов.

– Что это?

– Твоя ошибка.

– Я не понимаю.

– Не оскорбляй меня глупостью, Авра. Ложь я ещё могу счесть отчаянной попыткой спастись, но если ты решила, что я идиот, спасать станет нечего.

Она побледнела, однако подбородок подняла выше.

– Девочка сбежала. Ты сам запер в доме женщину, которая тебя ненавидит. Неужели тебе обязательно назначить виноватой меня, чтобы не смотреть в зеркало?

Слова попали точно. Авра знала, куда бить: не в гордость, а в ту гниющую правду, которую я уже успел найти внутри себя. Но боль не делала её невиновной.

– Она знала маршрут фургона. Знала время, место остановки и дверь, которую можно открыть изнутри. Охрана у гаража получила приказ уйти. Баянат устроила скандал именно в нужную минуту. В моём доме совпадения случаются только тогда, когда я их организую. Сегодня меня здесь не было.

– Возможно, она умнее, чем ты думаешь.

– Она умнее нас обоих. Поэтому оставила кольцо там, где я должен был его найти. Но людей на заправке она не ждала.

В глазах Авры наконец дрогнул страх. Не раскаяние – страх женщины, увидевшей, что пожар, зажжённый у чужой кровати, уже лижет стены её комнаты.

– Я хотела, чтобы она ушла, – произнесла она после паузы. – Только ушла. Из дома. Из нашей жизни.

– Нашей?

Я поднялся. Авра отступила на полшага и тут же заставила себя остановиться. Между нами было меньше метра, но впервые за годы я увидел её по-настоящему: красивую, гордую, несчастную женщину, которая слишком долго поклонялась мужчине, никогда её не любившему, а потом решила принести ему в жертву другую.

– Я была твоей женой задолго до неё, – голос Авры задрожал, но каждое слово она выталкивала с упрямой ясностью. – Я терпела твои исчезновения, женщин, молчание, презрение. Я ждала ребёнка, которого ты не хотел дать. Я сидела за твоим столом, улыбалась твоим родственникам и делала вид, что не замечаю, как ты возвращаешься с чужим запахом. А потом ты привёз её. Девчонку. Русскую. Изнасилованную, сломанную, ненавидящую тебя – и впервые посмотрел на женщину так, как никогда не смотрел на меня.

– Поэтому ты продала её?

– Я помогла ей сбежать!

Крик сорвался, обнажив всё, что она прятала под ровным голосом. Я шагнул ближе.

– Кому ты сообщила маршрут?

– Никому.

– Авра.

– Я не знала, что там будут люди!

– Кому?

Она сжала губы, и я увидел ответ раньше, чем услышал. Не имя – причину молчания. Ей угрожали. Или обещали то, чего она хотела сильнее безопасности. В любом случае Карина сейчас платила за её выбор.

Я взял Авру за запястье. Не сжал, просто коснулся двумя пальцами, но она вздрогнула, потому что знала: моё спокойствие всегда было последней дверью перед бойней.

– Ты годами хотела, чтобы я увидел в тебе женщину. Поздравляю. Я вижу. Вижу ревность, способную отдать другую на руки торговцам. Вижу трусость, которая называет предательство помощью. И вижу человека, от которого зависит, успею ли я найти Карину прежде, чем её снова заставят пережить то, после чего она до сих пор просыпается с криком.

По щеке Авры скользнула слеза. Она быстро стёрла её, будто стыдилась не поступка, а слабости.

– Я не знала, – прошептала она. – Мне сказали, что её отвезут к отцу.

– Кто?

– Женщина. Она позвонила три недели назад. Знала про Карину, про свадьбу, про твои поездки. Сказала, что работает на Воронова.

– Имя.

– Она назвалась Верой.

Орс уже печатал что-то в телефоне. Я не отводил взгляда от Авры.

– Номер?

– Одноразовый. Она звонила сама. Сегодня я отправила сообщение, что фургон выехал.

– Покажи.

– Я удалила.

Я рассмеялся. Звук получился тихим и мёртвым.

– Конечно. Ведь ты всего лишь спасала девочку. Поэтому уничтожила доказательства её спасения.

Авра закрыла глаза. Плечи впервые опустились, и на мгновение она стала не соперницей Карины и не хозяйкой дома, а женщиной, которая поняла: одно нажатие пальца уже нельзя забрать обратно.

– Саид, я клянусь, я не хотела, чтобы ей причинили вред.

– Вред уже причинён. Она поверила тебе.

Эта мысль ударила особенно жестоко. Карина, не доверявшая ни одному движению моих рук, доверилась Авре. Возможно, потому что увидела в ней женщину, пленницу такого же дома, союзницу. Авра использовала единственную дверь, которую Карина ещё могла открыть без ужаса.

– Что ты со мной сделаешь? – спросила она.

– Ничего.

Она подняла глаза, и в них вспыхнула нелепая надежда.

– Пока ничего, – уточнил я. – Ты останешься в комнате без телефона, окон и слуг. Будешь вспоминать каждое слово этой женщины, каждый звук на линии. Если Карина вернётся раненой, ты увидишь раны. Если не вернётся – услышишь, как я разрушаю всё, что ты пыталась сохранить. Твою семью, имя, деньги. А последней останешься ты, чтобы понять цену одного сообщения.

– Ты любишь её, – выдохнула Авра.

Я хотел ударить словом, рассмеяться ей в лицо, назвать любовь болезнью слабых мужчин. Но на экране лежал окровавленный водитель, а из динамика всё ещё звучало невидимое «Позвони Саиду». Ложь застряла в горле.

– Уведите.

Когда дверь закрылась, Орс положил передо мной распечатку.

– Номер уже нашли. Последний сигнал – возле старого промышленного района. Потом устройство отключили. Микроавтобус попал ещё на две камеры, дальше номер сменили. Есть направление.

– Сколько времени мы потеряли?

– Сорок семь минут с момента заправки.

Сорок семь минут. Достаточно, чтобы пересадить её в другую машину, сменить одежду, вколоть препарат, вывезти к морю. Достаточно, чтобы она решила, будто я не приду. От этой мысли ломило челюсть.

– Поднимай всех. Живыми брать только тех, кто знает следующий адрес.

– А если за этим действительно люди Воронова?

– Тогда он услышит меня раньше, чем они успеют потребовать деньги.

Я набрал номер Андрея сам. Наше перемирие всегда держалось на тонкой проволоке: он терпел меня, потому что дочь была жива, я терпел его, потому что Карина смотрела на телефон каждый раз, когда слышала русскую речь. Сейчас проволока лопнула.

– Нармузинов, – голос Воронова был холодным. – Если ты звонишь сказать, что моя дочь снова плакала из-за тебя, советую сначала выбрать гроб.

– Карину похитили.

На линии наступила тишина. Не растерянная – смертельная. Я узнал её, потому что сам стоял внутри такой же.

– Повтори.

– Она сбежала из дома. На заправке её забрали трое мужчин. Один русский, представился Виктором. Они знают, кто она, и собираются продать тому, кто заплатит больше.

– Она сбежала от тебя, – медленно произнёс Андрей, и каждое слово было ударом молота. – Моя дочь, пережившая похищение, торговлю и изнасилование, снова полезла в фургон, лишь бы оказаться подальше от тебя. А ты позволил другим забрать её.

Я закрыл глаза. Хотелось ответить угрозой, но он говорил правду. Правду невозможно убить, даже если убить человека, который её произнёс.

– Можешь ненавидеть меня позже. Сейчас пришли людей и всё, что у тебя есть по старым каналам продажи женщин. Они назвали её рыбкой.

Воронов тяжело вдохнул. В трубке что-то разбилось.

– Кто сказал это слово?

– Человек, назвавшийся Виктором.

– Я подниму архивы. Если с её головы упадёт хотя бы волос…

– Встанешь в очередь, Андрей.

– Нет, Саид. Если она погибнет, очередь начнётся с тебя.

Он отключился. Я не рассердился. Возможно, потому что уже вынес себе тот же приговор.

Орс протянул оружие, но я покачал головой и взял другое – то, которым когда-то выстрелил рядом с Кариной, заставляя её подчиниться. Металл лёг в ладонь холодной памятью. Я вынул магазин, заменил патроны и понял, что руки не дрожат. Страх закончился. Осталась цель.

На столе рядом с оружием лежали подарки, которые я привёз ей утром. Цепочка с крошечной фиалкой, книга, кашемировый свитер цвета зимнего неба. Вещи человека, вообразившего, что нежность можно доставить в красивых коробках после того, как ты забрал у женщины выбор. Я взял цепочку, и тонкий металл запутался между пальцами. Карина наверняка швырнула бы её мне в лицо. Возможно, спросила бы, сколько закрытых дверей стоит одна фиалка. Я бы ответил чем-нибудь жестоким, потому что жестокость всегда приходила ко мне раньше честности, а потом всю ночь смотрел бы, как украшение лежит на полу между нами, похожее на разорванную золотую нить.