Текст книги "Таинственное пламя царицы Лоаны"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tainstvennoe-plamya-caricy-loany-75362.jpg)
Автор книги: Умберто Эко
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
![](i_019.jpg)
Большая часть приключений происходила в ледяных морях, окутанных арктическим туманом. Полоса белых паров поднялась над горизонтом значительно выше, постепенно теряя сероватый цвет. Вода приобрела совсем молочную окраску… пары как бы отделились на мгновение от поверхности моря… Перламутровые небеса выглядели мутными в контрасте с сияющими твердыми льдами. Тонкая белая пыль в огромном количестве осыпает нас сверху. Пары на южном горизонте чудовищно вздыбились и приобрели более или менее отчетливую форму… Над нами нависает страшный мрак, но из молочно-белых глубин океана поднялось яркое сияние и распространилось вдоль бортов лодки… Верхняя часть пелены пропадает в туманной вышине… Мы мчимся прямо в обволакивающую мир белизну, перед нами разверзается бездна, будто приглашая нас в свои объятья. И в этот момент нам преграждает путь поднявшаяся из моря высокая, гораздо выше любого обитателя нашей планеты, человеческая фигура в саване. Нет, нет, запротестовал я. Это уже из другой оперы. Ах так? Молодец, Ямбо, значит, кратковременная память у тебя пока еще в полной сохранности. Значит, ты помнишь, что именно эти слова и образы брезжили у тебя в голове в самый первый момент, когда ты проснулся на больничной койке! Имею основания думать, что цитаты взяты из Эдгара По. Но если цитаты из По так накрепко вработаны в толщу твоей универсальной памяти, не потому ли это, что собственноличная твоя память, в раннем отрочестве, напиталась бесцветными морями капитана Сатаны?
Я читал (перечитывал?) книгу до самого вечера, сперва читал стоя, потом, не отрываясь, сел на пол, привалился спиной к стене все с той же книгою на коленях, позабыв о времени, покуда не пришла выводить меня из транса Амалия:
– Опять за свое! Вы попортите глаза! Говорила же покойница бедная матушка! Господи ты боже, и день такой уж ясный, пошел бы погулял себе, сидит взаперти, даром что такая погода… И снова-здорово не обедамши над книгами весь день, ну просто я не знаю, пошли, вперед, говорю, пошли, уже на дворе вечер, надо же хоть поужинать!
![](i_020.jpg)
А, значит, я воспроизвел старинный ритуал. Я был вконец измочален. Ел с аппетитом, как крепкий подросток, которому предстоит расти, набираться сил… потом дополз до кровати. Обычно, по свидетельству Паолы, я долго читаю перед сном, но сегодня никаких книг, лег, закрыл глаза и бай-бай, в точности по маминым рекомендациям.
Сон пришел моментально, мне привиделись южные моря и острова, и море было на блюдце ежевичным вареньем, а острова – заварным кремом.
Глава 7
Вся неделя на чердаке
Чем я прозанимался всю неделю? Читал, большею частью на чердаке. Дни сливались. Я читал беспорядочно и оголтело.
Но читал я не все подряд. Были такие журналы и книги, которые я лишь оглядывал, как рассеянно оглядывают пейзаж, и этого взгляда хватало, чтобы понять, что в них содержится. Как будто из каждого слова высвобождалась тысяча других слов или выползал плотный сжатый пересказ – так распускаются, попадая в воду, японские бумажные цветы. Каждое слово само заскакивало в пространство памяти и принималось там играть в салочки с Эдипом и Гансом Касторпом. А то еще вспыхивал такой же искрой иной раз и рисунок. Хороший рисунок имеет силу трех тысяч слов. Многие книги я читал медленно, с наслаждением смакуя фразу, абзац, главу, вновь переживая те исконные эмоции, которые вызывались давним, почти забытым первоначальным чтением.
Не зафиксируешь все разнообразие таинственных пламен, все замирания сердца от этих чтений – кровь бросается в лицо, опять отхлынет, и снова сладкий румянец…
Так всю неделю; чтоб использовать световой день, подымался я с петухами, залезал на чердак и спускался оттуда к ужину. В полдень Амалия, уже не пугаясь и не ища меня по закоулкам, прямо несла мне на чердак хлеб и колбасу или хлеб и сыр, пару яблок и бутылку вина (Иисус, Иисус, вот уж на мою бедную голову, заболеете снова, что я скажу госпоже Паоле, пожалел бы хоть меня, оставил эту затею, ослепнет напрочь!). И уходила с причитаниями, а я выпивал себе почти всю бутылку и листал все, что попало, после бутылки – сильно навеселе, по каковой причине не в состоянии четко восстановить, что прочитывалось раньше, что – позднее. Порой я спускался с чердака, таща пуды книг в обеих руках, и растягивался где-нибудь на пленэре.
Прежде чем ухнуть с концами на тот чердак, я позвонил домой и сообщил краткую сводку последних известий. Паола стала расспрашивать, что я думаю и чувствую, но я не вдавался в подробности:
– Изучаю обстановку, погода хорошая, гуляю, Амалия на высоте.
Паола спросила, ходил ли я в аптеку мерить давление. Что это следует делать раз в два или три дня. Что мы уже знаем, какие иначе могут быть неприятности. И главное – не забывать таблетки утром и вечером.
После чего, с не самой чистой совестью, хоть и оправдывая свой поступок стопроцентной производственной необходимостью, я набрал номер своего офиса. Сибилла подняла трубку. Да, она работает над каталогом. Через две-три недели будут готовы гранки. Я выдал несколько отеческих назиданий, мы распрощались.
Спросил себя, все ли я еще неравнодушен к Сибилле. Странное дело, но первые дни в Соларе сильно переменили угол зрения. Сибилла превращалась во что-то вроде давнего детского воспоминания, а то, что я откапывал из-под туманов прошедшего времени, становилось моим present.
Амалия говорила, что на чердак ходят через левый флигель, я навоображал себе винтовую деревянную лестницу, однако вместо того обнаружилось, что лестница вовсе даже и каменная, с удобными ступеньками, и действительно, как бы иначе туда смогли затаскивать кипы и груды разносортного барахла?
Кажется, я никогда до тех пор не бывал ни на каких чердаках. Да и в подвале ни в одном, честно сказать, я до того не был, но приблизительно представлял себе, на что похожи подвалы, подземные, темные, сырые, всегда прохладные, куда ходить следует со свечой. Или же с факелом. Готические романы набиты подземельями, там мрачно рыщет монах Амбросио. Бывают природные подземелья, такие как том-сойеровская пещера. Таилище темнот. Во всех городских домах имеются подвалы. Чердаки же имеются не повсюду, поскольку нередко в городах их перестраивают в пентхаусы. Неужто не существует литературы о чердаках? И что такое «Неделя на чердаке»? Huit jours dans un grenier? В памяти замаячило это название, но без четких фактических координат.
Хоть я разведку боем и не производил, но было ясно, что чердаки в Соларе занимают и центральный корпус, и оба флигеля. Входишь в пространство, которое тянется от фасада до тыла здания, и открываются узкие проходы с перегородками, разделяющими чердак на отсеки, образованные то металлическими стеллажами, то старыми шкафами с ящиками, и это создает впечатление муравейника, необъемлемого лабиринта. Я вошел в левый коридор, два-три раза повернул за угол и уткнулся носом во входную дверь.
Первые впечатления. Во-первых, жара: понятно, это же под крышей. Во-вторых, свет, проникающий сквозь слуховые окна. Эти окна видно и со двора. Изнутри, впрочем, окна заставлены какою-то рухлядью, почти непроницаемо заслонены, так что свет проходит порциями. В режущих желтых лучах пляшут бессчетные корпускулы, следовательно, в окружающей темноте они тоже пляшут, монады, семечки, первобытные атомы, вовлеченные в броуновскую катавасию, первичные тельца, мельтешащие в пустоте, – кто это описывал их, Лукреций? Периодически луч переламывается о стеклышко в дверце старого буфета, откалывается солнечный зайчик. Взгляд попадает в пыльное зеркало, в котором пространство неожиданно кренится. И снова – пятна света на стене, света, прошедшего сквозь вековые напластования палых листьев, прошедшего через выпоты талых вод, застывшие потеками на застекленных окнах чердака.
Наконец – колорит. Колорит чердака задан балками, дощатыми ящиками, картонными коробами, покоробленными шкафами, это густой столярный цвет, смешанные мазки коричневого – от рыжего мебельного до палевого, до цвета некрашеных досок, сероватая масть кленовой древесины, бурый колер растресканного лака на комодах, вкрапления белесоватости – из ящиков и коробов выглядывает бумага.
Подвалы – преддверие ада. Чердаки – это сильно недоделанный рай, в котором мертвые тела пресуществляются в лучистый прах. Кущи Элизия без намека на зелень; пересохшие джунгли; не то искусственные плавни, не то недогретая сауна. Я подумал, что не одни подвалы знаменуют материнскую утробу, напитанную околоплодной влагой, – и в чердаках также имеется что-то от матки с ее живительным, жизнехранящим теплом. В этом нестрашном лабиринте, откуда лишь высади пару черепиц – и проклюнешься на свет божий, витает уютный запах затхлости, запах успокоения.
Да вскорости я и жара-то уже не замечал, кипя и пылая в угаре лихорадочного любопытства. Несомненно, клад коровы Кларабеллы таился тут. Знай копай, где намечено. Но где намечено копать – я не знал.
Я продирался сквозь вездесущую паутину. Мышей гоняли коты, согласно утверждениям Амалии, но пауков-то не гонял никто. И если они не запростали тенетами все без исключения пространство, то лишь благодаря естественному отбору. Одно поколение вымирало, созданные тем поколением паутины истрепывались, начинался новый цикл паутиноплетения, и так шли годы.
Я брал в руки и разглядывал предметы на ближних полках, рискуя обвалить шатко поставленные коробки. Коробок было немало – видимо, дед не выбрасывал никакие коробки, а в особенности металлические с рисунками и жестяные с рельефами. Коробка от печенья «Вамар» (амурчики на качелях), коробка от таблеток «Арнальди», коробка с золочеными ребрами и цветочным орнаментом от бриллиантина «Кольдинава», жестянка из-под перышек «Перри», торжественно посверкивающий гробик с карандашами «Пресбитеро», внутри – сохранна вся шеренга карандашей, выстроенных как в патронташе, а вот и вынулась, ну наконец, здравствуй же, коробка из-под какао «Тальмоне – Due Vecchi – Два долгожителя»: старушка наливает довольному пенсионеру пользительный напиток, старичок у нее такой допотопный, что одет в кюлоты (то есть обмундировывался до Великой французской революции). Я не мог отделаться от чувства, что эта картинка – семейный портрет дедушки и почти не виденной мною бабушки.
![](i_021.png)
Потом я добрался до коробки и до банки, датируемых, похоже, концом девятнадцатого века – шипучка «Бриоски»! Томные джентльмены пригубляют из бокалов столовые воды, подаваемые милашкой горняшкой. Мои руки вспомнили сами. Надрывается первый пакет с белым тоненьким порошком и содержимое осторожно всыпается в бутылочное горло. В бутылке водопроводная вода. Потом легонько поколыхиваешь бутылку, чтоб порошок в воде растворился, отлип от внутренности горла, вслед за чем берется совсем другой пакетик, в котором гранулы как маленькие кристаллы, и тоже всыпается в бутылку, но на сей раз быстро и решительно, вода в бутылке моментально закипает, и тут же нахлобучить пружинистую крышку, а после этого ждать осуществления химического чуда в этом первичном бульоне, где булькает и всхлюпывает хаос и пузырьки пихаются во все щели под резиновой крышечной прокладкой, стремясь прорваться. Наконец утихомиривается гроза, и шипучая столовая вода готова к употреблению, шампанское для детей, домодельная минералка. И я сказал себе тогда: вода Виши.
![](i_022.png)
И тут же память запросила чего-то похожего, в ней что-то ожило, как ожил давеча альбом про корову Кларабеллу. Да-да, была еще другая коробка, мне поручали открывать ее в начале обеда, когда все сядут за стол. Рисунок там другой, но похожий, опять же джентльмены, опять же потягивают из бокалов чудодейственную воду, но на столе у них красуется такая же коробка, как та, которую я держу; а на изображенной коробке показаны сами они, джентльмены, потягивающие Виши перед столом, на котором изображена коробка, где показаны они… До бесконечности. Я веровал, что, будь у меня микроскоп, я углубился бы в туннель, рассматривая рисунки на коробках, изображающие все те же коробки, – композиция еп abîme (это точный термин; тот же принцип у китайских шкатулок или у матрешек). Бесконечность, данная в наглядности ребенку еще до его знакомства с парадоксом Зенона. Гонка за недосягаемой целью. Ни черепахе, ни Ахиллу не дотащиться до последней коробки с последними джентльменами и с последней услужливой субреткой. Так в младенчестве нам даруется метафизика бесконечности, математика бесконечно малых, хотя и без объяснений – на интуиции, так что вместо бесконечного прогресса может вообразиться и бесконечный откат, страшное предвестие, ненавистничающие эры тянут одна другую за хвост, предела нет, не существует завершающей коробки, а существуй эта завершающая, может, открылся бы взгляду наблюдателя на дне водоворота он сам, прижимающий к груди первую коробку. Отчего я выбрал профессию букиниста-антиквара? Хотелось иметь безусловную точку отсчета. День, в который Гутенберг отпечатал первую библию в Майнце. День сей крепок и единосущ! Общеизвестно, что до того дня не было ничего. На нем можно построить веру. На него можно поставить ногу. Все предшествовавшее – не для букинистов, а для палеографов. Моя профессия датирована четко. Нынешние пять с половиной веков. А все благодаря тому, что дитятей я напугался, размышляя о бесконечности перед коробкой порошка для Виши.
![](i_023.jpg)
![](i_024.jpg)
![](i_025.jpg)
![](i_026.jpg)
![](i_027.png)
![](i_028.jpg)
![](i_029.jpg)
![](i_030.jpg)
![](i_031.jpg)
В подкровелье хранилась уйма добра, ни у деда в кабинете, ни во всех прочих комнатах дома оно, как ни бейся, не разместилось бы, поэтому я понял, что, даже когда кабинет был еще набит вещами, многие книги пребывали на чердаке и это было их место. Так что и в детстве я наведывался в лабиринт. И в отрочестве это были Помпеи, где я откапывал древнюю жизнь. В точности как сейчас – внюхивался в былое бытие. Нынешняя рекогносцировка – повторение прошлых походов.
Подле жестяных коробов, в картонном ящике, хранились сигаретные пачки. Боже, он и это собирал, оказывается, дед. Думаю, немало энергии уходило на выпрашивание у путешественников, у заезжих из дальних мест. Ведь тогда коллекционирование повседневных предметов не было популярно, как в наши времена. В ящике обнаружились совершенно неслыханные сигареты: Mjin Cigarettes, Makedonia, Turkish Atika, Tiedemann’s Birds Eye, Calypso, Cirene, Kef Orientalske Cigaretter, Aladdin, Armiro Jakobstad, Golden West Virginia, El Kalif Alexandria, Stambul, Sasja Mild Russian Blend. Роскошные картинки на пачках, с изображением визирей и пашей, с одалисками – как на Cigarillos Excelsior De la Abundancia, или с подтянутыми английскими моряками в бело-синих кителях, при подстриженных бородках а-ля король Георг, Пятый, что ли. Другие пачки, я их, казалось, узнавал в лицо, вспоминал их в руках у дам: слоновой кости картон, этикетки Eva, Serraglio, затем пачки бумажные, мятые, жеваные, от пролетарских сигарет Africa и Milit, которые никому не пришло бы в голову собирать, кроме дедушки, слава небесам, что он вытащил их из какой-то мусорной урны и заколлекционировал.
Не менее десяти минут я пролюбовался на расплющенную жабу – мятую оболочку от Sigarette Macedonia, 10 штук, 3 лиры, покуда губы мои не произнесли:
– Дуилио, от этой «Македонии» у тебя пальцы желтеют…
Об отце я не знал еще почитай ничего, кроме того, что он точно, непременно, бесспорно курил «Македонию», и – подумать только – ровно-таки эту, вытянутую из вот этой пачки, а мама пеняла ему на пожелтевшие от «Македонии» пальцы. «Они уже как хинные пилюли». Я начинал реконструировать образ отца с танинной бледной желтизны. Небогато, но достаточно, чтобы оправдать все мое паломничество в Солару.
Потом я опознал и содержимое соседнего ящика, откуда до сих пор пованивало грошовыми духами. О, эти штучки и ныне еще всплывают на коллекционерских распродажах. Но сколько же они стоят теперь! Недавно я как раз приценивался на площади Кордузио… Парикмахерские календарики, просандаленные ароматической эссенцией до такой невообразимой степени, что и через пятьдесят лет от них несет кокотками, кринолинами и декольте, красотками на качелях, безумными поклонниками, восточными танцовщицами и египетскими царицами… Дамские Укладки Былых Эпох. Красотки – Талисманы Успеха. Итальянские Звезды: с Марией Дени и Витторио Де Сика. Ваше Величество Женщина. Саломея. Душистый Альманах Стиля Ампир с Мадам Сан-Жен. Весь Париж. Лучшее мыло «Кэнкэн», универсальное туалетное мыло убивает микробы, незаменимо в тропическом климате, против скорбута, малярии, сухой экземы (так!) – и неизвестно почему с монограммой Наполеона. Первая из картинок – великий император, узнающий от турка о грандиозном открытии и повелевающий его внедрить. Нашелся и календарик с поэтом Д’Аннунцио. Ни капли совести у брадобреев.
Я принюхивался опасливо, точно лазутчик. Парикмахерские календарики вполне были способны разжечь подростковое воображение. Допускаю, что от меня их прятали. По всей видимости, в подкровелье происходило формирование моей ранней сексуальности.
![](i_032.png)
Солнце отвесно лупило в чердачные проемы, я все не удовлетворялся многим виденным. Не находил ни одного предмета, который был бы только моим, вполне моим… Хотя вот еще комод, я выдвинул ящик: комод был набит игрушками!
В нашем крыле я успел посмотреть на игрушки внуков (яркая пластмасса и электронные компоненты). Когда я подарил Сандро пароходик, тот сразу предупредил меня, чтоб не выбрасывал упаковку, где-то прицеплена батарейка… Мои собственные игрушки были из дерева и из жести. Сабли, пробковые ружья, детский пробковый шлем времен завоевания Эфиопии, целая армия оловянных солдатиков и каких-то еще побольше, из хрупкого материала, с отскочившими головами, без рук или только с проволочкой на месте утраченной руки, и на проволочке подрагивают осколки крашеного гипса. Эти сабли, эти инвалиды были моими товарищами во все дни детства, в те мои славные боевые дни. Конечно, в предвоенное десятилетие любой мальчик обязательно воспитывался так, чтобы он обожал войну.
![](i_033.jpg)
![](i_034.jpg)
![](i_035.jpg)
![](i_036.jpg)
Во втором ящике – куклы моей сестры, может, даже перешедшие от матери, может, даже унаследовавшей их от матери (были же на свете времена, когда игрушки наследовались): фарфоровые личики с розовыми губами и пламенеющими щечками, тюлевые платья; до сих пор они не разучились закрывать глаза. Одна кукла при перекладывании тихо сказала «мама».
Вперемешку с ружьями там и сям были навалены какие-то удивительные, выпиленные из дерева плоские солдатики в красных кепи, синих мундирах и красных брюках с желтыми лампасами, внизу имелись колесики. У них были не военные лица, а дурашливые, носы картошкой. Я моментально догадался, что это солдатики капитана Картошки из Потешной роты. Я был уверен, что их именно так следует называть.
Наконец я извлек жестяную лягушку, пожмешь ей пузо, и она глухо квакнет. Ну если тебе совсем не хочется сливочных драже доктора Озимо, всплыло в голове, то посмотри, какая лягушка. Какая связь между лягушкой и доктором? Кому кто сказал «посмотри»? Неизвестно. Требует размышлений. Поэтому я засунул лягушку в карман.
Я засунул в карман лягушку и заподозрил, что Мишка Анджело в смертельной опасности. Кто такой Мишка Анджело? Как он связан с железною жабкой? Что-то трепещется. И жабка, и Анджело-Мишка меня привязывали к какому-то человеку, но стерильная проклятая словесная память не отвечала на мольбу. Впрочем, выскочили стишата: Va a iniziare la sfilata, Capitano La Patata. Марширует по дорожке Капитан Картошка. Дальше – настоящее время, тишина, орехового колера спокойствие подкровелья.
На второй день заявился Мату. Он вспрыгнул ко мне на колени, я как раз ел, и получил корочку от сыра. Выпив традиционную бутылку вина, я слонялся без толку, покуда не увидел два шатких шкафа против застекленного проема в крыше. Шкафы были подперты клинышками. Я сумел открыть один, не свалив, но с отъехавшей дверцей рванулось наружу все книжное содержимое. Оно налетело на меня, как стая сычей, нетопырей, полунощников, много веков протомившихся в неволе, ватага джиннов из бутылки – тебя-то и ждали, неосторожный, горе тебе, горе тебе.
Одни оползали к моим ногам, другие переполняли руки – я ведь успел какие-то подхватить, – целая библиотека, а может, товар из дедового магазинишки, неликвиды, удержанные тетушкой и дядей.
Никогда бы мне не переглядеть всю эту груду, но я то и дело воспламенялся вспыхивающими и гаснущими узнаваниями. Книги были на разных языках, разного времени, от некоторых названий таинственное пламя вообще не вспыхивало, поскольку они принадлежали к общеизвестному культурному слою, – допустим, старые переводы русских классических романов. Но если взять хоть один такой том и перелистать, чувствуешь укольчик – о, этот старомодный итальянский язык, излетавший из уст переводчиц с двойными фамилиями (своя и мужнина), которые переводили, как указывается на фронтисписе, с французского, отчего у героев образовывались фамилии на ine – Мышкине, Рогожине. Торкнешь листы – рассыпаются под пальцами, видно, причина в том, что вся эта бумага пролежала десятилетиями в гробовой темноте – не выносит света. Крошатся поля, отламываются истонченные уголки.
Я приник к «Мартину Идену» – сразу за последнюю фразу, пальцы отыскали самостоятельно, Мартин Иден, на пике славы, кидается в море из иллюминатора океанского лайнера, чтобы умереть, рухает во тьму и уже чувствует, как вода проникает к нему в легкие, понимает в последний миг просветления нечто чрезвычайно важное о жизни, может быть, о смысле жизни, но в миг, когда он узнал это, он перестал знать.
![](i_037.jpg)
![](i_038.jpg)
![](i_039.jpg)
![](i_040.jpg)
![](i_041.jpg)
![](i_042.jpg)
![](i_043.jpg)
![](i_044.jpg)
![](i_045.jpg)
![](i_046.jpg)
![](i_047.jpg)
![](i_048.jpg)
![](i_049.jpg)
![](i_050.jpg)
![](i_051.jpg)
![](i_052.jpg)
![](i_053.jpg)
![](i_054.jpg)
Требовать ли от жизни последней истины, если, овладев последней истиной, мы рухаем во тьму? Поставленный по-новому вопрос бросил тень на все, чем я был занят. Стоила ли цель таких усилий? Не дар ли это судьбы – забыть? Однако, начавши, остановиться я уже не мог.
Провел день, почитывая оттуда и отсюда и порой понимая, что шедевры, укомплектовавшие мою универсальную взрослую память, всаживались в памяти в готовые лунки, сформированные детскими и юношескими чтениями адаптаций и пересказов из серии «Золотая лестница» (Scala d’Oro). Мне были знакомы стихи из сборника «Корзина» (Il Cestello), автор Анджоло Сильвио Новаро: Che dice la pioggerellina Di marzo che picchia argentina Sui tegoli vecchi del tetto, Sui bruscoli secchi dell’orto? (Что говорит весенний дождь, Который бьет по крыше вдрожь И мочит жухлое былье И прошлогоднее жнивье?) Или вот другой стишок: Primavera vien danzando, Vien danzando alla tua porta, Sai tu dirmi che ti porta? Ghirlandette di farfalle, Campanelle di vilucchi. (Весна, танцуя, прилетает, С дарами, с полными руками. Из бабочек венки свивает, Из колокольчиков с вьюнками.) Понимал ли я в те времена такие слова, как «жнивье» и «вьюнки»? Не успел я задуматься – взгляд упал на книжки из серии «Фантомас» – «Лондонский висельник», «Алый шершень», «Пеньковый галстук», погони по парижским катакомбам, девы, встающие из могил, расчлененные трупы, отсеченные головы и сам он, князь преступного мира, в черном трико, вечно воскресающий и оглашающий сатанинским смехом ночной подземельный Париж.
![](i_055.jpg)
Это была серия «Фантомас», а вот и серия «Рокамболь» – еще один великий гений преступности, я открыл «Нищету Лондона» и прочел следующее:
От юго-западного угла Веллклоуз-сквер отходит улочка шириной в три метра. На середине этой улицы расположен театр, где лучшие места по двенадцать пенсов, а в партер пускают за пенс. Герой-любовник – негр. В зале курят и пьют, проститутки входят в ложи босые, в первых рядах сидят воры.
Я поддался соблазну и отдал этот день беспринципных горячечных чтений Фантомасу с Рокамболем, вперемешку с историями о другом негодяе (тот был настоящим джентльменом – Арсен Люпен) и с романами про последнего ловкача, ну совсем уж аристократа, про изысканного Барона, похитителя драгоценностей, мастера переодеваний, англосакса по облику. Вероятно, художник-иллюстратор, итальянец, был англофилом.
![](i_056.png)
С трепетом я перелистал «Пиноккио» в чудном издании с иллюстрациями Муссино (1911), потрепанные страницы, облитые кофе с молоком. Старый известный сюжет «Пиноккио», сколько раз я занимал им по памяти своих внуков, а тут вдруг открыл – и задохнулся, таким ужасом веяло от картинок, отпечатанных только в две краски, желтую с черной или зеленую с черной. В пандан завитушечным виньеткам стиля либерти вилась кучерявая борода Кукольника, интригующе струились лазурные кудри Феи, и уж совсем кошмарно выглядели ночные призраки-Грабители и разверзнутый зев Зеленого Рыбака. Не забивался ли я с головой под одеяло в грозовые ночи, насмотревшись тех Пиноккиевых картинок? Недавно я спросил Паолу, а не вредны ли для детских нервов все эти фильмы с насилием и с оживающими трупами, которые гоняют по телевизору. Она мне ответила, что за годы работы ни разу не встречала детей, невротизированных кинофильмами, за исключением одного: ребенок был необратимо травмирован «Белоснежкой» Уолта Диснея.
![](i_057.jpg)
![](i_058.jpg)
Потом я обнаружил, что аналогичный зловещий бэкграунд был и у моего собственного имени. Вот он, роман «Приключения Вихраста» (Le Avventure di Ciuffettino), автор – Ямбо (Yambo), и тем же Ямбо были написаны другие приключенческие книги, с иллюстрациями в стиле либерти – с угрюмыми пейзажами, с наскальными замками, черными на фоне черной ночи, с призрачными лесами, по которым рыщут огнеглазые волки, с подводными видениями а-ля Жюль Верн (перелицованный, одомашненный), а Вихраст был маленький миленький пострел с задорным хохолком: этот чуб придавал ему забавный вид, он походил с ним на веник. Однако самому Вихрасту чуб нравился! Вот откуда Ямбо, то есть вот откуда я, по собственному сознательному выбору. Что ж, это лучше, чем отождествляться с Пиноккио.
Так значит, вот оно какое, мое детство? Или еще хуже? Следующим культурным пластом в толще книг были сборники, завернутые в синюю бумагу из-под сахара и стянутые резинками, – выпуски «Иллюстрированного журнала путешествий и приключений на суше и на море». Выпуски были еженедельными, коллекция деда охватывала первые десятилетия века. Рядом – их французские аналоги, «Путевые дневники» (Journal des Voyages).
На картинках – злобные пруссаки, доблестные зуавы, но больше всего внимания уделялось разнузданным жестокостям, совершающимся где-то под далекими небесами. Посаженные на кол китайцы-кули. Полунагие девы на коленях перед зловещим Советом десяти. Гирлянды отрубленных голов на карнизе мечети. Избиение младенцев, убийцы – туареги, вооруженные ятаганами. Тигры загрызают пленников. Похоже на вклейку о пытках из «Новейшего Мельци». Садисты-рисовальщики в припадке сладострастия давали себе полную волю, обложки этого журнала являли собой парад сил Зла во всех его формах.
Ошеломленный этим изобилием, одеревенев от скрюченных бдений на чердаке, я перетащил все журналы в залу, заваленную яблоками, со входом со двора. Жара стояла невообразимая, и яблоки, как я почуял, начинали плесневеть. Хотя потом я внюхался и понял: плесенью пахнет от журналов. Как им удалось сохранить запах сырости после полувека на сухом чердаке? Вероятно, в холодные дождливые месяцы чердак становился гораздо менее сухим? А может, перед тем как попасть на чердак, эти бумаги несколько десятилетий пролежали в чьем-нибудь подвале, где со стен сочилась вода, перед тем как дедушка откопал их там и тем самым спас (дедушка, думаю, как и я, хаживал ко вдовам), и в подвале они успели до того отсыреть, что даже под жаркой крышей не продублялись. Однако, пока я вчитывался в страшные мести и жестокие казни, душок плесени подсознательно навевал не образы терзаний, а образы волхвов и младенца Иисуса. Почему, отчего, зачем, откуда эти волхвы и какое отношение имеют волхвы ко злодействам в Саргассовом море?
![](i_059.jpg)
![](i_060.jpg)
![](i_061.jpg)
![](i_062.jpg)
Как бы то ни было, проблема в другом. Если все эти истории я читал, если во все эти обложки я внимательно вглядывался, то как же я мог разделять мировоззрение типа весна царит вокруг, пропитан ею воздух и земля? Возможно ли, что мне было дано инстинктивное умение отделять мир нежных семейных чувств от мира приключений, жестокого и гран-гиньольного, с четвертованиями, сдираньем кожи, кострами и виселицами?
Первый шкаф я опустошил, хоть прочел не все. На третий день я полез в следующий шкаф, не такой набитый, книги в нем были поставлены по порядку, видно, тут уж не дядя и тетя заталкивали в шкаф старый хлам, от которого мечтали избавиться и забыть. Видно было, что эти-то ставил дедушка – и гораздо раньше. Или даже, кто знает, я сам. Детская и подростковая литература. Может, это моя личная библиотека?
Я вытащил всю «Библиотечку для юношества», Biblioteca dei miei Ragazzi, издательства «Салани», мгновенно опознав ее по обложкам, названия я мог предугадать, даже не вынимая тома, почти с той же сноровкой, с которой мы читаем каталоги конкурентов, которая позволяет нам у каждой «книжной вдовы» опознавать главные сокровища – «Космографию» Мюнстера или «О смысле вещей и волшебства» Кампанеллы.
Так шестым чувством я вычислил томики «Мальчик из моря», «Наследие цыгана», «Приключения Цветанки Солнечной», «В стране лесовых зайцев», «Коварные привидения», «Призраки Казабеллы», «Разрисованная тележка», «Северная башня», «Индийский браслет», «Тайна железного человека», «Барлеттский цирк»…
Будешь перечитывать все от корки до корки не сходя с места, на чердаке, скрючит тебя хуже Квазимодо. Я набрал полную охапку и поволок вниз. Можно было бы пойти в кабинет или расположиться в саду. Но я, похоже, замыслил кое-что иное.
![](i_063.jpg)
![](i_064.jpg)
![](i_065.jpg)
![](i_066.jpg)
![](i_067.jpg)
![](i_068.jpg)
![](i_069.jpg)
![](i_070.jpg)
![](i_071.jpg)
Задворки дома. Я повернул направо, туда, где похрюкивали боровки и вскудахтывали куры. За Амалииным крылом был старый курятник – настоящий, совсем как в народной сказке, куры там ковырялись в торфе, дальше располагались клетки с кроликами и сарай для назема. На нижнем этаже были большие клети для инструмента, вил, лоханей, ведер для известки и старых бадей.
Через гумно шла тропа во фруктовый сад, богатый и тенистый, первым соблазном было – усесться на яблоневую ветку верхом и читать книгу там. Видимо, в подростковом возрасте я там и читал. Но не на пороге же шестидесятилетия – осмотрительность и еще раз осмотрительность! Ноги несли меня мимо, по какой-то каменной лесенке, в закругленное пространство, что-то вроде низенькой, увитой плющом ступы. Прямо против входной бреши журчал фонтанчик, с клекотом извергалась вода, дул ветерок, молчание было безбрежное, и я, свернувшись на приступочке в плюще, отдался чтению. Что же меня привело сюда? Думаю, в старину я читал как раз тут и как раз эти книги. Я последовал инстинкту. Свернулся и запрыгнул в свои книги. Двигаться в их среде было легко – каждая картинка выводила за собой сюжет.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?