Текст книги "Ветер сулит бурю"
![](/books_files/covers/thumbs_240/veter-sulit-buryu-275057.jpg)
Автор книги: Уолтер Мэккин
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
– Ты слышал, что Мико опять натворил? – спросила она. – Слышал ты что-либо подобное? Он чем дальше, тем хуже становится.
– Он ведь нечаянно, – сказал Микиль Мор. – Ребята же постоянно падают в море. Ну в чем тут его вина? Не удержался, вот и все.
– А что в гусака кружкой бросил, тоже не его вина? – раздраженно сказала Делия. – Тут-то он мог удержаться. Опозорил нас. Думаешь, приятно было слушать, как Бидди Би нас честила на весь Кладдах?
– Ну, будет, Делия, – сказал Микиль Мор, стаскивая синюю куртку и открывая обтянутую фуфайкой грудь. – Напрасно ты так это переживаешь. Слава тебе Господи, радоваться надо, что он жив остался.
– А может, лучше было б для него да и для нас, если бы он утоп, – сказала Делия сдавленным голосом.
Все смолкли. Микиль, все еще с тужуркой в руках, смотрел на нее, и лицо у него было встревоженное и нахмуренное. Мико стоял в открытых дверях, заложив руки за спину и насупившись. Сзади него стоял дед, придерживаясь за притолоку. Даже Томми, евший в уголке у очага кусок хлеба с вареньем, перестал жевать, подавленный всеобщим молчанием.
Да, все было далеко не так просто.
«Ох, как не просто! – думала Делия. – Но, Господи, что же это я?» Она многое дала бы, чтобы вернуть свои слова. Они ровно ничего не значили, просто сболтнула сгоряча, не подумав. Она никак не могла забыть, как трудно дался ей Мико. «Неужели же из-за этого я так с ним?» Стоило ей взглянуть на него, как в памяти вспыхивала жгучая боль, которую ей пришлось перенести во время родов. Он оказался слишком велик, слишком беспокоен и неповоротлив. Он родился только через сорок восемь часов после начала схваток. Сорок восемь часов! Пот, льющий ручьями по всему телу. В кровь изгрызенные губы. Потные, скрюченные руки, хватающиеся за приделанные к кровати ремни. А как увидела она, что он меченый, так и подумала, уж не черт ли надсмеялся над ней, а то, может, Господь наказал за какие-то тайные грехи?
Ее первенец был высокий и пряменький, и носик у него был тонкий, и ручки узенькие и гибкие, и лобик большой и широкий. А какой он был сообразительный! Чего-чего он только не умел в том возрасте, когда Мико только начал понимать, что к чему. Старший был высок и строен, а меньшой какой-то коротышка. Ну разве может быть красивым приземистый крепыш? Что уж тут говорить о красоте при такой-то отметине на лице?
– Мы сейчас чайку попьем, – сказал, не повышая голоса, Микиль и повесил тужурку на кухонный шкаф.
Она отвернулась к очагу и высморкалась в подол передника.
– Пойди сюда, Мико, – сказала она, – давай-ка я тебя одену. Что это вы привели его в таком виде, папа? Что люди скажут?
– А мне наплевать, что они скажут, – ответил дед. – Подумаешь, невидаль какая – что, они сами иначе устроены, что ли?
Он сел к столу, спиной к двери. Выскобленный добела стол стоял у окна. Вокруг него были расставлены стулья, деревянные, прочные, с сиденьями, выскобленными не хуже, чем стол. Дед кинул шляпу на подоконник рядом с цветочным горшком, потянулся вилкой за картофелиной, подцепил ее и начал чистить. Посередине стола дымилось с полпуда картошки, мучнистой массой выпиравшей из лопнувшей кожуры.
Микиль Мор, вздохнув, пошел на свое место во главе стола, по другую сторону окна.
– Ну, Томми, – сказал он, – садись-ка пить чай. – Он достал вилкой картофелину и, обдирая с нее кожуру, стал рассматривать своего старшего сына.
«Мальчик хоть куда, – размышлял он. – Плечи широкие… Фу… да о чем это я? Я же люблю своего сына Томми и люблю своего сына Мико. Только своего сына Мико я люблю больше, потому что Господь его обидел. Но ведь это же понятно». Он смутно догадывался о том, как тяжко Делии пришлось, когда она рожала Мико, а с недавних пор он с беспокойством стал замечать, что Мико ей неприятен. «Мать Пресвятая Богородица, да с чего мне такое в голову лезет? Что-то очень уж у меня фантазия нынче разыгралась. Голову июньским солнцем напекло, что ли? Она испугалась, оттого что он упал в море. Известно, у женщин ведь все не как у людей: уж если они напугаются, так обязательно должны это на ком-нибудь из близких сорвать. Да куда мне, дураку, рассуждать о таких вещах, – решил он в конце концов, – ну их».
– Надо было мамке налупить тебя как следует, Мико, – сказал он, повернувшись к очагу, где Делия натягивала мальчику через голову сухую юбку. – Слышишь ты? И чтоб не смел больше впутываться во всякие истории. И в море падать не смей!
– Да, папа, – сказал Мико, вытаращив глаза.
– Смотри у меня, – сказал Микиль Мор строго, как только мог.
И вдруг – так уж странно устроена человеческая натура – Делия погладила Мико по голове, растрепала ему волосенки и сказала:
– Да разве ж он виноват? Он ведь не нарочно! Ну, иди, милый, попей чайку.
И, подойдя к очагу, нагнулась к большой тарелке, прикрытой крышкой от жестяной банки, сняла крышку и поставила перед ними тарелку вареной сайды. И тут Мико снова растерялся, да и Микиль тоже, и они оба взглянули на нее и принялись за свою картошку, а Делия подошла к столу, уселась между своими двумя сыновьями, наклонила голову и прочла молитву, а затем разложила им на тарелки дымящуюся рыбу.
– А все-таки, – сказала она, – придется его отдать в школу, и лучше всего прямо завтра. Пусть теперь учитель с ним управляется, раз нам не под силу.
– Не рановато ли ему еще в школу? – спросил с набитым ртом Микиль.
– Надо с ним что-то делать, – сказала она тоном, не допускающим возражений.
– Школа, – сказал дед с отвращением. – Тоже школа!
– Уж раз я так решила, значит, он и пойдет, и все тут. Завтра утром обряжу его в штаны, и пусть отправляется вместе с братом.
«Штаны… – размышлял Мико. – Что ж, это не так уж плохо». С недавних пор он подумывал о паре штанов: красные юбки начинали выходить из моды даже среди малышей. Теперь уже и в Кладдахе некоторые совсем не одевали мальчишек в красные юбки, а запихивали их прямо из пеленок в штаны, совсем как горожане, которые Бог знает что о себе воображают. «Штаны – это неплохо, – думал Мико, – только школа – это совсем нехорошо».
Мальчишки в Кладдахе были в большинстве своем очень здоровые, несмотря на нищенские жилищные условия, на опасный труд и неопределенные заработки их родителей, всецело зависевших от прихотей моря. А здоровые мальчишки – это, как известно, сущая чума. Во всем Кладдахе был только один человек, который мог держать их в повиновении взглядом или словом, а то и взмахом своей трости. Это был учитель. Даже маленький Мико воспитывался на легендах о нем. И сознание, что он когда-нибудь попадет к учителю в лапы, заставляло Мико останавливаться и молча наблюдать, как проходил мимо низенький человечек с короткой торчащей бороденкой, в волосатых брюках – так здесь называли пестрый коннемарский твид[7]7
Твид – классическая ткань из овечьей шерсти, мягкая, очень теплая, может иметь небольшой ворс.
[Закрыть], из которого был сшит костюм учителя. «Вот страху-то!» – подумал Мико, представив, как это он окажется с ним в одной комнате.
– Ну что ж, – сказал Микиль, – когда-нибудь все равно придется идти в школу. Время-то бежит, а? И как еще быстро. Помню, как я первый раз пошел в школу. Папаша уже был там. Такой молоденький, еще даже без усов. Вот уж не думал я тогда, что дождусь того дня, когда мой младший сын пойдет в школу. Смотри у меня, Мико, веди себя хорошо в школе. Слышишь? Лучше не хулигань, не озоруй. Там уж тебя никто не выручит.
– Хорошо, – сказал Мико.
– Эх ты, горе мое! – сказал дед. – И на кой эти школы? В наше время только и нужно было, что уметь немного считать да знать несколько букв, чтобы уметь расписаться. А что еще рыбаку надо? Будто Господь Бог Сам не преподаст нам Свои науки в открытом море? У них там университет есть – школа такая большая. И знаешь что? Во всем этом самом университете нет ни одного человека, который бы знал столько, сколько я знаю, а я и не учился-то нигде. Вот то-то!
Микиль Мор захохотал.
– Все может быть, отец, – сказал он. – Только времена меняются. Может, Мико и не захочет быть рыбаком. Может, он профессором в колледже пожелает стать.
– Я хочу быть рыбаком, – сказал Мико тоненьким, не своим голосом.
Микиль с удивлением посмотрел на него. Глаза у него потеплели, потом он принялся за следующую картофелину.
– Посмотрим, Мико, посмотрим, – сказал Микиль, но он был рад словам сына и подмигнул деду.
– Ищи не ищи, а никого ты не сыщешь, – сказал дед, – кто б любил море больше, чем Мико. Ты посмотри, стоит его с глаз спустить, он сейчас к морю бежит.
– У него еще хватит времени над этим подумать, – сказала Делия. – Пей чай, Томми.
На этом разговор закончился, и они принялись есть, ничем уже больше не отвлекаясь. Оба мужчины знали, что Делия до смерти боится моря. Оно уже отняло у нее брата там, в Коннемаре. Микиль и дед до сих пор помнили, как шесть лет тому назад кормила она своего первенца: усядется, бывало, возле очага, глядя на ребенка, сует ему грудь в жадный рот и то и дело повторяет им полушутя, полусерьезно (лицо тогда у нее не было такое суровое, как теперь): «Никогда, никогда не пойдет мой малыш в море».
Они ели быстро и сосредоточенно, пока наконец дед не отодвинул стул и не взялся за шляпу.
– Если ты хочешь сегодня поймать хоть одну селедку, мистер Микиль Мор, – сказал он, – то давай-ка лучше поторапливайся, а то, пожалуй, весь твой улов можно будет в одну консервную банку засунуть.
– Ладно, отец, – сказал Микиль. – После такого денька уйти в море будет одно удовольствие.
Вскоре они уже шли по направлению к набережной.
Животы у них были набиты картошкой, рыбой и чаем, который они пили кружка за кружкой, заедая толстыми кусками чудесной горячей лепешки, приятной тяжестью ложившейся на желудок. Пеклась эта лепешка сначала на треугольнике, положенном на горячие торфяные угли, которые выгребали из очага, а потом ее клали в чугунную сковородку и накрывали сверху горшком на трех ножках, в который тоже насыпали угли, так что сверху получалась замечательная золотистая корочка, и масло таяло на ней, не успеешь намазать. Микиль шагал впереди, навьючив на себя с полтонны всякого снаряжения. Отвечал он на вопросы встречных и сам к ним обращался громовым голосом, да и смех у него был не тише, а встречных было много, потому что теперь, с наступлением вечера, в поселке началось общее оживление.
За ним шел дед с тяжелым ящиком на плече, который он придерживал одной рукой. За другую руку держался Мико.
Он заметил, что Мико настроен серьезно.
– Деда, – сказал он наконец. – А мне в школе понравится?
– Может, да, а может, и нет, – сказал дед. – Только лучше ничего хорошего не жди. Я тебе сейчас расскажу, Мико, что с тобой будет. Запрут тебя теперь на целых десять лет в маленькую комнатушку вместе с кучей других ребятишек, и сердитый дяденька с большущей палкой будет стараться вбить вам в башки науку, от которой тебе толку ни на грош не прибудет, хоть бы ты ее наизусть выучил. А ты знаешь, что сделай, Мико?
– Что, деда? – спросил он, когда они переходили через улицу к набережной.
– Когда пойдешь завтра в школу, ты себе скажи: «Ну что ж, в тюрьму так в тюрьму. А зато, когда я отбуду свой срок, только поглядите, что меня ждет!»
– А что?
– Небо, Мико. А под небом ты сам, а под тобой лодка, а над лодкой мачта поскрипывает, а на конце лески живая рыба дергается, а ты вольный человек. И будешь ты сам себе хозяин. Только подумай, Мико! Ты в своей тюрьме старайся, чтобы поскорее вырваться, и послать ее ко всем чертям, и выйти на вольную волю. Вот так и смотри на это дело, так-то оно лучше будет.
– Я не хочу в тюрьму, деда, – сказал Мико.
– От тюрьмы, Мико, все равно не уйдешь, – сказал дед задумчиво, – так что лучше уж сразу отмучиться, тогда, может, в старости туда не попадешь.
На набережной работа кипела. Некоторые баркасы уже отчалили и, сделав широкий разворот, плыли по течению. Солнце клонилось к Аранским островам[8]8
Аранские острова (острова Аран) – группа из трех островов, расположенных на границе залива Голуэй и Атлантического океана, неподалеку от западной оконечности Ирландии.
[Закрыть], и кто-то уже прошелся розовой кистью по облакам, столпившимся на горизонте. Громоздившийся по ту сторону реки город вдруг ожил от вспыхнувших на окнах алмазов, которые швырнуло в него угасающее солнце, а холодный серый камень его зданий утратил свою суровость и похорошел. Даже в черной громаде фабрики искусственных удобрений, освещенной лучами заходящего солнца, появилась какая-то мрачная красота. В будничном оперении чаек каким-то чудом проступила экзотика тропиков, а суетливые морские ласточки превратились в расплывчатые белые пятна, нырявшие в спокойную гладь воды.
На набережной то и дело кто-то что-то кричал, ему кричали в ответ; то тут, то там слышался раскатистый смех, кругом, по-видимому, стояла неразбериха. Но только по-видимому, потому что люди, которые собирались идти в море, ходили в море с незапамятных времен, когда города по ту сторону реки даже и в помине еще не было. Наваленную грудами оснастку убирали; с кнехтов[9]9
Кнехты – парная тумба с общим основанием на палубе судна и на причале для крепления тросов.
[Закрыть] снимали толстые канаты.
Мико стоял наверху и наблюдал, как его дед спускается вниз по ступеням. Видел, как тот залез в узкую кладовку на лодке, в которой хранились скоропортящиеся продукты, а потом появился опять, и пошел к корме, где были аккуратно разложены сети и свернутые канаты, и уселся там поудобнее, и, вытащив из кармана свою старенькую трубку, засунул ее в рот. А в это время отец Мико спокойно, не торопясь, отпустил узел крепкого каната, которым был подвязан парус, и, освободив его, нацепил легкий треугольный парус, а потом залез на рубку, поплевал на руки и, подмигнув Мико, начал тянуть канат, и тяжелое полотнище с мелодичным поскрипыванием поползло вверх по мачте, нехотя уступая его силе. Парус все полз и полз, пока не поднялся высоко над набережной, и тогда ветер налетел на него и раздул, и он похлопал немного, пока не натянулся как следует, и Микиль Мор закрепил его, а потом, взбежав прыжками вверх по лестнице, снял канат с кнехта и стоял, сдерживая одной рукой прыгающий баркас, как будто это был резвый жеребец, а другой наскоро подхватил Мико и потерся усами об его лицо.
– Ну, прощай, Мико, – сказал он. – Завтра увидимся.
– Мне бы с вами! – сказал Мико.
– Еще успеешь, будет время, – сказал Микиль Мор.
И вот он уже спустился вниз по ступенькам и сначала закинул канат, а потом и сам прыгнул в баркас, и попутный ветер сразу же подхватил парус и погнал лодку от причала к середине реки, и дед навалился всем телом на румпель[10]10
Румпель – рычаг, служащий для поворачивания руля.
[Закрыть], стараясь справиться с лодкой, и, попрыгав немного на волнах, лодка выправилась и послушно пошла по направлению к устью. Тогда он на минутку оторвался от своего дела и помахал маленькой фигурке, стоявшей на берегу, и снова занялся лодкой, управление которой требовало верного глаза и большого опыта, а посмотреть со стороны, так кажется, чего тут особенного.
Они прошли устье, и он повернул лодку, чтобы обойти маяк с южной стороны. Перед ними развернулась вся флотилия рыбачьих судов, неторопливо продвигавшихся вперед по заливу, и тут Микиль обернулся, и они посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись, и Микиль уселся на крышку люка и, вздохнув, стал раскуривать трубку.
«Да, хорошо, – говорил этот вздох. – Хорошо оставить позади землю, и женщин, и даже детей, потому что здесь ты от всего этого отрезан. Здесь ты становишься частью чего-то огромного, тебе уже ни к чему тратить время на размышление о женщинах, и детях, и о том, почему твоя жена недолюбливает одного из твоих сыновей, и почему лицо у нее стало такое суровое, и почему с ней надо держать ухо востро, хотя и бывают еще случаи, когда она снова превращается в смуглую девчонку, которую он знал когда-то, со сверкающими зубами и бесшабашным взглядом, пылкой любовью отвечавшую на его любовь, девчонку, с которой они не могли дня друг без друга прожить, как не могут дня прожить друг без друга река и море».
Дед думал приблизительно то же самое: «До чего ж хорошо, когда снова кругом зеленая водная гладь, цвета кожуры молодого яблочка, да запах воды, что ветер принес издалека, с самого Атлантического океана».
И казалось ему, что совсем еще недавно уходил он в море, в этой самой лодке, оставляя позади, там, на набережной, крепенького, маленького паренька. А теперь этот вот здоровенный детина, что сидит тут с ним, как бы стал он хохотать, если бы дед взял да и сказал ему: «Помню время, когда я уходил в лодке, вот как сейчас, а ты был ростом с Мико и тоже стоял там, на набережной, и говорил мне: „Мне бы с тобою“, и ходил ты, как и он, в красной юбке».
– Лов нынче должен быть хороший, – сказал Микиль Мор через плечо.
– Да, – ответил дед, поднимая голову и подставляя лицо ветерку. – Да, еще бы! Только, смотри, ветер-то бурю сулит.
Глава 2
– Мик, – сказал Папаша, огрев его по голове гладко обточенной деревянной указкой, так что только гул пошел, – ты тупица.
– Да, сэр, – сказал Мико, потирая ушибленное место большой рукой.
Он сидел за длинной партой вместе с шестью другими мальчишками, впереди всего класса. Класс помещался в длинной, высокой комнате; свет попадал сюда из двух узких окон сзади, да еще из двух по бокам. Здесь пахло зеленой краской, которой были выкрашены стены, мелом и запертыми вместе мальчишками.
В классе их было человек тридцать. Но тот факт, что Мико сидел впереди, отнюдь не означал, что он был первым учеником. Папаша знал, что делает. Если, по его мнению, ученик начинал отставать или безобразничать, то немедленно попадал на первую парту, и там Папаша мог разить его словом, взглядом и вообще всем, что под руку попадется. Мико не покидал передней парты с того самого дня, как пришел в школу семь лет назад. Таким образом, руководствуясь Папашиной шкалой, вы можете ясно себе представить, что из него получилось.
– Не пойму я тебя, Мико, – сказал Папаша. – И как это Господь мог создать в одной семье двух разных детей, таких, как ты и твой брат Томас? Материала Он на тебя, видно, не пожалел: и высок ты, и плечист, только вот про мозги-то Он забыл. Так, что ли?
– Может, и так, сэр, – хладнокровно отозвался Мико.
Папаша смотрел на него, поджав губы. Два карих глаза спокойно встретили его взгляд. Не было в них ничего наглого или вызывающего (а то получил бы он уже давно по уху). Просто честный взгляд честных глаз. Папаша вздохнул. Он был невелик ростом. Стоя во весь рост перед сидящим мальчиком, он был выше его всего на каких-нибудь один-два вершка.
– Сколько в тебе росту, Мико? – спросил он.
– Не знаю, сэр, – ответил Мико, вздохнув, и положил руки на стол. Они у него были широченные и на удивление чистые. Короткие сильные пальцы, в которых он вертел огрызок карандаша, сейчас вспотели. Волосы больше уже не вились, как прежде, и одна прямая прядь вечно свисала на глаза. Волосы стали темными, с рыжеватым отливом. Очень густые, очень жесткие. Папаша протянул вперед тонкую руку и вцепился в них.
– Ты по крайней мере пробовал выучить стихи, Мико? – спросил он.
– Ей-богу, учил, – сказал Мико, – брата вот спросите.
При этом чистосердечном признании класс захохотал и тут же стих под свирепым взором Папаши.
Собственно говоря, видно Папашиных глаз не было, виден был только их пронзительный блеск, потому что брови у него были ужас какие густые, да он их к тому же еще расчесывал, так что они свисали над глазами, как козырьки, почти закрывая их.
– Ты очень старался выучить стихи, Мико? – спросил он, выпустив волосы и хлопнув указкой по коленям, торчавшим из-под стола.
– Так старался, что дальше уж некуда, – ответил Мико.
– Так ли это, Томас? – спросил Папаша, устремив глаза в конец класса. Он поймал на себе взгляд Томми.
Томми встал. Он был высок, но тонок и строен. Волосы у него так и остались светлыми и вьющимися. «Красивый парень», – подумал Папаша, глядя на него. Нос у Томми был точеный, скулы широкие, а брови тонкие, взлетающие к вискам. Лоб широкий, волосы зачесаны назад.
– Стараться-то он старался, сэр, – сказал Томас, – только вы знаете, какой Мико.
– Нет, не знаю, – сказал Папаша, раздраженный этим ответом, потому что в душе он любил Мико. – Расскажи-ка мне о нем.
Он сделал несколько шагов, подбоченившись одной рукой и размахивая указкой. Как только Папаша отошел от него, Мико облегченно вздохнул и даже перестал потеть.
Томми моментально сообразил, что его ответ пришелся не по вкусу, и поспешно улыбнулся. Зубы у него были превосходные: белые, ровные, один к одному.
– Да просто он плохо запоминает, сэр, – сказал Томми.
– Понятно, – сказал Папаша и снова повернул назад, поймав Мико на полувздохе.
– Начни сначала, Мико, – сказал он. – Сколько знаешь. Ну, мы слушаем.
«О Боже!» – простонал про себя Мико, поднимаясь на ноги и с трудом протискиваясь между столом и скамейкой, потому что парты вовсе не были рассчитаны на его рост. Наконец он встал, повернув к Папаше лицо изуродованной стороной. Увы, пятно росло вместе с лицом. Если смотреть на него с этой стороны, то казалось, что у него все лицо багрового цвета. К тому же с годами на нем начали образовываться какие-то пупыри. Вид был неважный, что и говорить. Папаше стало неприятно. Он терял душевное спокойствие при виде нарушения установленных природой норм, поэтому он всегда норовил подойти к Мико с другой стороны. Если смотреть на него с этой стороны, то он был совсем недурен собой: ниспадающий на загорелое лицо чуб, густые черные брови, низкий лоб, широкий нос над прямым ртом и большой упрямый подбородок. Да, он был скорее красив, только это была чисто мужская красота. Так может быть красив простой прочный баркас.
– Как счастлив тот, – забубнил Мико, наморщив лоб, – чьи помыслы и нужды определяются родной земли клочком ему мечты о недоступном чужды как дышится легко ему в краю родном свои поля его накормят и напоят свои стада овец одеждою снабдят свои… свои… Вот тут я каждый раз сбиваюсь, сэр, – в отчаянии пробормотал он.
– Ни смысла, ни знаков препинания. Ну ладно, предположим, до этого места ты знаешь. А теперь скажи мне, Мико, почему ты не можешь выучить остальное?
– Не знаю, сэр, – сказал Мико.
– Свои деревья, – сказал Папаша, – летом от жары укроют и осенью плодами одарят. Ты любишь деревья, Мико?
– Чего? – спросил Мико, разинув рот.
– Ты любишь деревья, я тебя спрашиваю. Надеюсь, ты не глух в придачу к своей глупости? (Подобострастное хихиканье со стороны класса.) Молчать! – загремел Папаша.
– Деревья, – сказал Мико. – Что ж, это, я думаю, неплохо.
– Ты думаешь! – сказал Папаша. – Не кажется ли тебе странным, Мико, что ты, например, знаешь одно стихотворение, которое называется «Гибель Гесперуса», и еще одно, под названием «Розабель»? Это единственные два стихотворения, которые ты умудрился выучить на протяжении семи лет. Разве это не удивительно, Мико?
– Так они же легкие, сэр, – сказал Мико. – Они же про море.
– Про море! – сказал Папаша. – Неужели ты так и собираешься всю жизнь прозябать неучем? Разве ты не хотел бы получить стипендию, как твой брат, и учиться дальше? На будущий год он пойдет в среднюю школу, и перед ним широко раскроются двери науки. А куда ты пойдешь?
– Сэр, – сказал Мико, – я пойду в море вместе с отцом и дедом.
– Но, Мико, – возразил Папаша, – неужели у тебя нет ни малейшего желания подняться в жизни на более высокую ступень? Неужели ты так и останешься рыбаком?
– А разве есть что выше? – спросил Мико.
«Он это совершенно серьезно», – решил Папаша в недоумении и с отвращением подумал о ящиках с ровными рядами рыбы и о горах чешуи, которой была вечно засыпана набережная, и, взглянув на свои руки, представил, что они перепачканы кровью от рыбьих внутренностей.
Мико любил Папашу. Он знал, что это чуть ли не преступление здесь, где поколение за поколением ученики воспитывались в страхе и трепете, чтобы потом всю жизнь хвастаться, как Папаша расправлялся с ними, и повторять его ядовитые каламбуры и ехидные замечания, и вспоминать припадки ярости, которые на него иногда накатывали.
Томми придерживался иного мнения.
Томми был очень способный мальчик. Теперь уже все в Кладдахе знали это, а если кто и не знал, то недолго оставался в неведении, поскольку мать Томми вечно всем рассказывала о его достижениях: «А наш-то Томми впереди всего класса! Знаете, Томми-то наш стипендию получил; пойдет теперь в среднюю школу. Сорок фунтов в год. Шутка ли? Он еще кончит профессором, помяните мое слово».
Он очень быстро соображал. С самого первого дня, как он пошел в школу, у него на все был готовый ответ. Он был очень развитой мальчик, и теперь, взглянув на Папашу с высоты своих вновь приобретенных познаний, что же он увидел? Он увидел позера. О да, неглупого, надо отдать ему справедливость, но тем не менее мелкого человека с ограниченными знаниями, а то чего бы ему сидеть в маленькой школе в небольшом городишке, в беднейшем районе Западной Ирландии?
Папаше часто хотелось взять да излупить Томми до бесчувствия в надежде, что это низведет его до уровня простых смертных. Но не мог он этого сделать. Он был честным человеком и вынужден был признавать, что Томми очень способный ученик. Стоило ему однажды что-то объяснить, и на этом дело кончалось раз и навсегда. Он был всегда прав, и поведение его всегда было безупречным, хотя проницательный Папаша подмечал иногда, что за его улыбкой кроется пренебрежительная усмешка. «Бог мой, – негодовал в душе Папаша, – надо же, ведь этот пащенок смотрит на меня сверху вниз. На меня! А что будешь делать?»
Так что теперь, когда Томми, завоевав первое место среди школьников в целом графстве и получив стипендию, уходил у него из рук, Папаше странным образом казалось, что Томми – его первая серьезная неудача. И почему бы?
Папаша вздохнул.
– Ладно, Мико, – сказал он, – садись. – И легонько похлопал его по широкому плечу.
Он всегда старался отговорить своих учеников, если они собирались идти в рыбаки. Не то чтобы это часто достигало цели. В большинстве случаев нужда заставляла их браться за ремесло отцов, но что касается Мико, то тут было нечто другое. Папаша знал, что такое быть рыбаком: беспробудная нужда, тяжкий труд из года в год, труд, на который не обрекают даже каторжников. По мере сил старался он вызволить их из этой кабалы, но не слишком часто это ему удавалось.
– Ладно, ладно, – сказал он. – А теперь послушаем-ка мистера Туаки. Пусть он нам прочитает стихотворение, со своим классическим голуэйским произношением. И если только ты посмеешь хоть раз сказать «з» вместо «из», – продолжал он грозно, – так ты у меня получишь.
Туаки встал, облизнул губы и начал:
– Как счастлив тот…
Утро протекало монотонно, время от времени раздавался грозный окрик, звонил звонок, возвещавший о переменах, иногда кому-нибудь больно попадало указкой. День уже подходил к концу, когда в окне класса появилась чья-то мордочка. Ее обладатель умудрился забраться сюда по наружной стене при содействии своих младших приятелей. Он прижал потное, разгоряченное лицо к стеклу и заорал:
– Эй, ребята, ребята, макрель пошла! Макрель пошла! – Метнул испуганный взгляд в сторону возмущенного Папаши и исчез.
Кажется, разорвавшаяся бомба не произвела бы большего эффекта. Если бы не Папаша, они давно загалдели бы, но даже он не смог потушить блеск их глаз, не смог подавить напряженного нетерпения, охватившего их. Потому что ведь не каждый месяц, не каждый год идет макрель. Обычно она только появляется в заливе, и кружит здесь, и попадается рыбакам в сети или на длинные удочки. Но тут было другое: пошли косяки!
Эта весть прозвучала, как набат, а тут Папаша говорит себе и говорит, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло.
– На завтра, – говорил он, – вы решите следующие примеры. Ну, все готовы? Карандаши отточены? Тетради в порядке? Открыты на чистой странице?
«О черт, – страдал Мико, – а еще чего? Неужели он никогда не кончит, черт бы его взял? Еще месяц, и я со всем этим навсегда распрощаюсь, слава Тебе, Господи. И с примерами, и с ирландским, и с английским, и с катехизисом».
Но в конце концов Папаше все-таки пришлось сказать:
– Урок окончен, можете расходиться.
Для своего роста сын Микиля, Мико, мог бегать очень быстро, и, можете не сомневаться, сейчас он бежал быстро. При его размерах ему легко было растолкать всех и первым выскочить на улицу, и он первым побежал к лодкам. Он был босиком, как и все остальные, и коричневые от солнца широкие ступни несли его не за страх, а за совесть. Он пробежал мимо церкви, в один миг пересек улицу и помчался дальше, не останавливаясь, пока внизу не показался отцовский баркас. Он прыгнул в него прямо с причала, пренебрегая лестницей, и опустился, как птица, на палубу, к крайнему удивлению деда, возившегося у кормы.
– Гонятся за тобой, что ли, прости Господи? – спросил он.
– Деда, макрель пошла! – выкрикнул Мико, чуть не задохнувшись.
Дед возвел глаза к небу.
– Господи Боже наш, – сказал он. – Слышали вы что-нибудь подобное? Чтобы мой молодец Мико летел ко мне сломя голову с новостью, которую я мог сообщить ему еще три недели тому назад?
– Дай нам пару лесок, деда, а? – умолял Мико. – Ей-ей, с ними ничего не случится. Я их тебе обратно принесу.
– А куда ты собираешься идти? – спросил дед.
– К докам. Там лучше. Мальки там скапливаются, и она идет за ними. Ну, скорее, деда, а то я последний туда приду.
– Слушай, Мико, – сказал дед, – выучишься ты когда-нибудь терпению? Думаешь, ты скорее наловишь, если помчишься как оглашенный за этой паршивой рыбешкой, которой мне, кстати сказать, и даром не надо, разве только если она выпотрошена да зажарена живьем. Да не пори ты горячку! Ну! Знаешь, тише едешь, дальше будешь.
Мико глубоко вздохнул, перестал суетиться, даже присел. Потом улыбнулся.
– Ладно, деда, – сказал он. – Я уже терпеливый.
И действительно, можно было подумать, что так оно и есть, хотя каждая жилочка в нем трепетала от нетерпения.
– Вот так-то оно лучше, – сказал дед, нагибаясь к ящику и вытаскивая оттуда намотанную на деревянную катушку леску с тяжелым свинцовым грузом, прикрепленным над крючком. – Эта тебе не понадобится. Тяжеловата будет. Собственно, для макрели, когда она так валит, катушки ниток да старого гвоздя хватит. – И он принялся отвязывать грузило от лески. Медленно. Тщательно.
Мико хотелось нагнуться и выхватить леску у него из рук, но он сдержался и только кусал костяшки пальцев белыми зубами. Мелкие у него были зубы по такому большому лицу, и росли они немного внутрь. «Совсем как у щуки, – сказал как-то дед, – так вот у щуки устроены зубы – если укусит, то уж не выпустит».
– А как ты сегодня в школе? – спросил дед, методично разбирая пальцами лески.
– Плохо, – сказал Мико. – Я, деда, ужасный идиот. Я, видно, глуп как пробка. Отчего это Бог отдал все мозги брату, деда? Мог бы и мне немного оставить, хоть бы для того, чтобы Папаша поменьше таскал меня за волосы.
– Не горюй, Мико, – сказал дед. – Тебе же лучше, что ты не больно силен в школе. Зато уж если ты что выучишь на горьком опыте, так вовек не забудешь. Да вдобавок к концу школы ты будешь так мало знать, что у тебя в голове останется сколько угодно места для вещей поважнее, которые тебе понадобятся.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?