Текст книги "Человек человеку всегда педагог! Памяти Сергея Петровича Лавлинского"

С. П. Лавлинский
Обаяние борьбы:
фотодрама в шести сценах с музыкой

Действующие лица:

ГОЛОС

ОТЕЦ

МАТЬ

ОНА

ОН

В театральной постановке в отмеченных далее местах необходима музыка Эрлина Волда, Лу Рида, «Urian Heep», «Touché Amoré», «Аквариума», «Агаты Кристи». Читателю предлагается воспроизводить ее по памяти или – что лучше – обратиться к первоисточникам, которые и будут сопровождать чтение-исполнение – своего рода одноактный «театр для себя» в шести сценах[13]13
  В сценах 3, 5, 6 использованы фрагменты из школьного сочинения, эссе и постов в ЖЖ Александра Перепелкина.


[Закрыть].

Сцена 1. ОНИ

После того, как бóльшая часть зрителей рассядется по своим местам, свет в зале и на сцене гаснет, погружая публику в полную темноту. Звучит минималистская музыка Эрлина Волда из фильма Джона Джоста «Постель, в которой ты спишь» (пьеса «Out There, Somewhere).

Из темноты молодой мужской голос. Вначале совсем тихий, затем постепенно набирает силу. В финале сцены звучит так громко (музыка уходит на задний план), что у зрителей, сидящих в полной темноте, должно усилиться сердцебиение и заложить уши, как обычно происходит, когда самолет идет на посадку.

ГОЛОС. Они часто ко мне приходят. (Пауза). Всё норовят что-нибудь пробормотать в свое оправдание. А мне оправданий не нужно. Из оправданий выходят сплошные косяки. Я их не люблю. Особенно не люблю чужие косяки. Своих хватает. Хотя их косяки – и мои тоже… Да и мест, где я так долго жил – теперь даже и не знаю, долго ли… (Пауза). Эти места все еще мерещатся и мерцают. Соединяют то и это. Не теряют связи. Хочу закрепить свой взгляд, как на старых снимках – Они все время их приносят. А некоторые приносит не совсем еще уснувшая память. Прямо какой-то фотоальбом получается. Фотоальбом и сплошной трагизм… (Иронично). Как там пели наши кровосточные пацаны – типа ганста-реперы: «Немцы делают вещи, мы е****м трагизм». Вот Они его и е****т что есть сил. Мне покоя не дают. Значит, и я буду трагизмом отравлять их и ваш слух. Слух всех, кто меня достает. Тех, с кем когда-то имел дела… (Медленно, как бы размышляя). Или меня имели… До сих пор не понял, иначе давно исчез бы из этих странных мест, как будто специально приготовленных для таких извращенцев, трагических, с**а, персонажей, как я. (Усиливая голос и нарочито удивлено). Вот что сказать чуваку, который раз пытающего благодарностями и фразами о моей «значимости в его судьбе»? Вспоминает постоянно: дескать, по какому-то случаю я «кое-что важное» – его слова – посоветовал в фейсбучной[14]14
  Facebook – продукт компании Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена в РФ.


[Закрыть] переписке. (Усмехаясь). Вы, говорит, порекомендовали прочесть пару книг, которые на многое открыли глаза. «Систему вещей» Жана Бодрийяра и Эдди Хофмана – «Как выживать и сражаться в стране полицейской демократии». Но совсем мои мозги «завернули» (его слова) Барбара Шурц и Александр Бернер. Их «Что делать? Технология сопротивления власти» «вставила по полной» (его же формулировка).

На экране мелькают фотопортреты перечисленных авторов и обложки названных книг. В произвольном порядке, но так, чтобы впечататься в сознаниях зрителей.

ГОЛОС. Он «притащился» – его слова – на рекомендации Шурц и Бренера, как нужно газы пускать в метро. Ну, это чтобы портить собравшимся настроение, пробуждать их политическое самосознание, типа протестовать против отсутствия в подземке добротной вентиляции. Припоминаю цитату, она, видимо, добавила инсайту в его жизнь (торжественно): «Выпускать время от времени накопившееся в нас зловоние – освобождающий и поистине сопротивленческий акт»… (Пауза). Таких бы революционеров-газопускателей побольше в России, глядишь, страна и стала бы евросоюзной… Попадались и френды, которые писали: «Мы прочли по Вашему совету (перечисление). «Спасибо Вам братское (так, б***ь, и писали – «братское»), респект, уважуха» – что эти черти еще говорят в таких случаях?)… А один хипстер (его самономинация в комментах – «Хипстер») порадовал как никто другой: «Читал Хайдеггера про башмаки Ван Гога. Улыбнуло».

На экране несколько секунд мерцает репродукция картины Ван Гога с башмаками вперемежку с фотографией удивленного Мартина Хайдеггера, несущего ведра с водой.

ГОЛОС. Не помню, какого я ему посоветовал Хайдеггера читать… (очень громко). Не помню, почему, кто он такой… Кто я и что я здесь делаю? Теперь вот повадился ко мне приходить. Кажется, опять здесь…

На экране на несколько секунд высвечивается аватар из соцсети с логотипом «ВКонтакте». На нем молодой человек с бритыми висками, в очках в крупной черной оправе, широко открытым ртом и вытянутой за границы кадра рукой. Селфи. Можно заметить, что он вполне удовлетворен своим внешним видом. Очень удовлетворен.

Сцена 2. ОТЕЦ

Экран мерцает, фотография исчезает. Свет внезапно вспыхивает и гаснет. На несколько секунд в кругозоре зрителей появляется абсолютно пустая темная сцена без каких бы то ни было предметов. Снова полная темнота. И опять сцена освещена. Кратковременный эффект фотовспышки. В центре – мужчина лет 40–45 в офисном темном костюме с выражением стёртого лица человека, фотографирующегося на государственный документ. На протяжении всей сцены стоит неподвижно. Под мышкой изрядно потертая пластинка из серии тех, что в 70–80-е называли фирменными (какая именно, станет понятно дальше). В финале сцены неловко переминается с ноги на ногу. Лицо приобретает вполне человеческие черты.

ГОЛОС. Опять говорил, что я эгоист, что во всем виноват исключительно сам. (Пауза). Непонятно, в чем моя вина… Разве я выбирал ТАКОЕ? Ты меня не слышишь. От постоянных претензий кровь в жилах могла бы застыть н***р. Она последние годы и стыла, так доставал ты разговорами о самоопределении и карьере.

Человек в офисном костюме производит на сцене несколько странных конвульсивных движений и снова замирает.

ГОЛОС. Отец, зачем нагоняешь фантасмагорию идеологического консьюмеризма? Утыкал все вокруг нелепыми атрибутами богов, которым поклоняешься до самозабвения. Кажется, даже во сне. Биография Сталина соседствует на твоем столе с альбомом «Uriah Heep» 1972 «The Magician’s Birthday». Ты мне его ставил, когда я учился во втором классе (Постепенно нарастают первые аккорды «Sunrise»). Много и интересно про них рассказывал… А еще про колдунов, женщин-пауков, путешествия в призрачных лесах, дожде на опушке, ночных чудовищах, живущих в лесном холме… Здесь мастерски путал персонажей «хиппов» с героями сказки Андерсена – ты любил перечитывать ее вслух… Помню, когда я спросил, что такое «машина синтетического звука» – на ней играл Кен Хенсли – некоторое время подыскивал слова, потом объяснил: «Понимаешь, это машина, которая из классического звука делает полное… г***о. Но зато какое!». И мы долго вместе смеялись. И мама смеялась вместе с нами.

На экране на несколько секунд появляется обложка «The Magician’s Birthday», сменяющаяся под музыку фотопортретом Дэвида Байрона в полный рост. К финалу сцены «Sunrise» внезапно обрывается. Фотография Дэвида Байрона, вся словно исцарапанная, создает эффект едва уловимого движения человека с микрофоном.

ГОЛОС. Я даже потом прочел «Дэвида Коппердфилда» исключительно потому, что имя одного из героев-злодеев романа группа позаимствовала для своего названия… (Нарочито удивленно, вызывающе). Почему диск с потертой обложкой соседствует теперь на твоем столе не с романом Диккенса или сказками любимого в детстве Андерсена, а с кирпичом брызжущего слюной мерзкого общественного деятеля? Ты что, читаешь его опусы под «Urian Heep»? или под «Вставай, страна огромная…»? А портреты усатого в твоих фейсбучных* постах с комментами типа «Он вернется. Вы готовы?» и плакатами из серии «У нас была великая родина – мы ее про****и»? (Ускоряющейся скороговоркой). Какие амбиции щекочешь, запоем перечитывая книги по эффективному фанки-менеджменту двух бритоголовых голландских г*****в вперемежку с книгами протухшего насквозь и воняющего всевозможными нацотходами профессора-ф*****а, упыря с бородой, хной подновленной? В какой момент стал сочетать делание денег и веру, б***ь, «в русскую идею»? «Русское» в твоем сознании спарилось с великодержавно-советским. С архаикой далекого детства. Может под действием вискаря и т****и? По давней юношеской привычке пользуешь ее для расширения сознания. Как бы там ни было, сознание расширилось. Ты отравил все вокруг своей успешностью. Почему нельзя зарабатывать бабки без оглядки на «прекрасное далеко», пионерскую зорьку, игры «в ручеек» у лагерного костра, дни победы, октябрятские звездочки и прочую советскую х**ь? Неужто профессор-ф****т вкупе с ему подобными тварями действуют посильнее хорошей травы? Неужели еще надеешься, что я и ЭТО твое дело стану продолжать? (Пауза, вздох-выдох). Давно прошли «добрые» времена, когда по мановению палочки волшебника из песен Дэвида Байрона я исполнял все твои прихоти. Танец под названием «Папа знает лучше. Папа может. Может всё»… Уподобил себя одному из тех богов, что и сейчас украшают дом, уставший от своего хозяина. (Громко). Уставший от тебя – твоего присутствия, голоса, движений, претензий к миру и подыскиваний алиби на собственный счет. Ты теперь похож на Авраама. Решил во имя чего-то бóльшего, чем собственный сын, порезать его н***р острой бритвой. Принести в жертву этому бóльшему часть себя самого, которую – я-то знаю – ненавидишь сильнее всего. Порезал бы лучше себя. (Пауза). Или пыхнул. Чтобы забыться… (Долгая пауза). Вот и ответь. Зачем все время приходишь ко мне? Чего хочешь? Прощения? Так мне не за что тебя прощать. (Долгая пауза, потом доверительно, почти сентиментально). А вчера принес фотоснимок. Кажется, 19.. год. Стоим в обнимку. Кажется, собирались на футбол… Мне лет одиннадцать-двенадцать…

Свет гаснет. На большом экране высвечивается фотография – мужчина и мальчик на фоне низкой ограды и деревьев. Лица веселые. Мужчина указывает пальцем на фотографа. Изображение растворяется, на экране постепенно – из затемнения – проявляются движущиеся кадры какого-то футбольного матча. Слышны усиливающиеся крики болельщиков. Вдруг кадры кинохроники обрываются.

ГОЛОС. Зачем показываешь этот снимок и, кажется, плачешь? Батя, в уме ли ты своем? Возвращайся в свой дом – теплый и буржуазно обустроенный – и не калечь остатки моих, уставших от твоей социальной паранойи, мозгов. Оставь меня.

Сцена 3. МАТЬ

Свет внезапно вспыхивает и гаснет. На несколько секунд в кругозоре зрителей появляется совершенно пустая сцена. Снова темнота. И вновь сцена освещена. Кратковременный эффект фотовспышки. В центре – женщина лет 25–30, одетая по моде конца 1980-х или начала 90-х. На протяжении всего эпизода стоит неподвижно.

ГОЛОС (тихо). Мама… Как сказать… Ты меня спрашивала как-то вечерними сумерками после схватки с ними… Пришел домой избитый, в кровоподтеках… Мою рассеченную бровь бережно приводила в порядок и все приговаривала: «Зачем тебе это?.. Ну зачем?.. Что с тобой будет?..». Я тебя пробовал убедить: не собираюсь бросать университет, проблем с учебой нет и не будет… Ну и какую-то еще фигню. А ты приговаривала, продолжая жечь зеленкой: «Чего ты хочешь?.. Тебя же могут посадить?.. А если убьют?..». Что я мог тогда ответить… (Усиливая голос). Что не могу наблюдать, как эти мерзкие псы постепенно превращают все, что для меня имеет значение, в прах. А не мог так сказать, потому что и сам уже не знал, что для меня имело и имеет значение. Я не Павел Власов. Ты не Ниловна. Я даже не революционер Санкья, неприятный чувак из романа лысого писателя, которого отец боготворит последние годы. Никакой определенности. Голова гудела, как там у Чехова, «словно дуло в пустую бутылку»… (Долгая пауза). Вспоминаю: мой учитель литературы в десятом классе предложил написать доклад о страхе в рассказах Чехова. Откуда он знал, что страх меня самого переполнял уже тогда? Откуда он знал, что страхи героев Чехова совпадают с моими собственным? Откуда он это знал…

Свет гаснет, скрывая женщину на сцене. В полной темноте Голос с уравновешенными нейтральными интонациями читает текст (зритель догадывается – из Его школьного сочинения).

«…В рассказе Чехова страх всегда побуждает героя к бегству. И эта реакция имеет, безусловно, двойное значение: во-первых, это просто естественная реакция организма, предусмотренная физиологией. Во-вторых, эту реакцию можно понимать здесь и как аллегорию – бегство от инфернального, в конце концов, бегство от самого себя. Так страх понимали философы в двадцатом веке – страх перед самим собой, последняя возможность экзистенции. И в первом значении физический бег имеет своей целью достичь людей, приюта, чтобы избавиться от чувства одиночества и беззащитности. А аллегорически бег – спасение от ирреальности, от “обнаженной бездны”, в метафизическом смысле – путь к Богу… Для постигающих мир рационально невозможно оставить необъясненное в стороне. Если идти против законов мироздания, не подчиняться им, не засыпать, когда стихия начинает властвовать миром, то остается лишь один путь, разветвляющийся на две колеи – в суеверия и в религию, т. е. к поиску объяснения своих естественных ощущений и явлений, их вызвавших, с помощью сверхъестественного. Именно поэтому Демокрит и Лукреций рассматривали чувство страха как причину возникновения религиозных представлений и верований».

Прожектор высвечивает фигуру Матери на сцене.

ГОЛОС. Ты услышала это на школьной конференции. Я пригласил тебя на свой доклад. За него мне даже вручили похвальную грамоту.

На экране фотография – молодой человек в школьной форме стоит спиной к фотографу и протягивает руку за грамотой. Грамоту вручает какая-то важная женщина – должно быть, директор школы.

ГОЛОС. Уже в машине, долго молчала, а потом спросила: «Ты, правда, об этом много думаешь? Ты все это носишь в себе?». О чем ты, спросил я. «О страхе». Я тогда промолчал. (Пауза). Все время напоминаешь наши разговоры… (Пауза). И в тот раз, залечивая мои революционные раны, говорила только ты, я лишь постанывал – было ужасно больно – и жестом давал понять, что все в порядке… Ничего в порядке не было ни тогда, ни теперь. Всё мимо. Страх и трепет. Трепет и страх. Порядок был давно, когда еще отец жил с нами, я был ребенком, и мы летом ездили на дачу под Смоленском. На ту самую, что от деда осталась. Не на ту, которую отец купил на «честно заработанные» незадолго до вашего развода. Не на ту, которой вы так и не смогли придать нужный коленкор – по мне, так совершенно попсово-буржуазный. Евроремонтный. Модным дизайнером придуманный, как сказано в рекламе, для «людей, добившихся успеха». Я не хотел ездить туда. Последние годы совсем не ездил. «Дом страха». «Падение дома Эшеров». Страх и трепет. Трепет и страх. Как я хотел взорвать его…

На экране поочередно всплывают фотографии с изображением молодой женщины, очень похожей на ту, что на сцене, и пяти-шестилетнего мальчика. На его голове венок с ромашками. Они смеются. Следующий кадр – тот же мальчик, но уже подросток, с ведрами воды. Еще один кадр – загородный «дом-замок», на его фоне расфокусированное изображение женщины в обнимку с молодым человеком (видимо, сыном). За спиной мужчина (тот самый, что в первой сцене – Отец). В его руках тарелка с дачной пищей.

ГОЛОС. Мама, я до сих пор слышу эту песню. До сих пор забываюсь под нее. До сих пор возвращаюсь в то ромашковое время, где нас давно уже нет. И никогда не будет. «Спи, пока темно, завтра вновь утро случится…». Не случится. «Слышишь, спят звери и птицы». Спят и не проснутся.

На экране опять «ромашковая» фотография. На ее фоне звучит «Колыбельная» «Аквариума» из «Дня серебра» 1984-го. Голос тихо подпевает. Женщина, улыбаясь, поворачивается спиной к зрительному залу. Смотрит на фотографию. Плечи ее вздрагивают.

Сцена 4. ОНА

Музыка обрывается. Свет вспыхивает и гаснет. На несколько секунд в кругозоре зрителей появляется совершенно пустая сцена. Снова темнота. И вновь сцена освещена. Кратковременный эффект фотовспышки. В центре – девушка 20–22 лет, одетая, как и подобает девушкам в этом возрасте в эту эпоху в этой стране. На протяжении всей сцены стоит неподвижно.

ГОЛОС. Я не знаю, что сказать… Какой в этом смысл… Получилось, что получилось… И в противном случае все осталось бы только на этом снимке… Тебе нравилась моя спонтанность и страсть к приключениям… Только не стоило выкладывать этот снимок в сеть… Особенно по соседству с фотографиями пикетов и наших стычек с уродами из ОМОН.

На экране пляжная фотография девушки с парнем. Обычное «мыльное» фото, снятое общим планом. Он обнимает ее на фоне моря. В небе облака и чайки. На следующей фотографии изображена какая-то молодежная демонстрация, щиты омоновцев, возбужденные лица с одной и с другой стороны.

ГОЛОС. Но тебе важно – и тогда, и – особенно – теперь – пусть про нас все знают. Такое соседство снимков тебя даже возбуждает. Мне нефига не важно – но раз хочешь, пусть. И пусть играет Лу Рид. Пусть кружатся чайки. Пусть мое мизантропическое настроение улетучится вместе с ними. Облака… Облака… Они не знают предела… Они не ведают смысла… Напрягаю глаза… В море только я и ты… Идеальный день… Привет Лу Риду. Его песню мы услышали вначале в самолете, когда летели к морю, а затем в пляжной забегаловке с идиотским названием «Попробуй». Попробовал. Попробовали. Лу Рид – добрый знак того времени.

Лу Рид из своего американского далека поет про «идеальный день». Девушка в такт музыке переминается с ноги на ногу, типа танцует «про себя». Одна. Когда летчиков или тех, кто их заменяет, нет рядом, девушки, как известно, всегда танцуют одни. Голос, не торопясь, чуть мелодраматично, читает перевод песни Лу Рида.

 
Это идеальный день —
Пить сангрию в парке,
Ну а после,
Когда стемнеет, пойти домой.
 
 
Это идеальный день —
Кормить зверей
В зоопарке,
Потом – в кино и домой.
 
 
Просто идеальный день,
Я рад, что я был с тобой,
Просто идеальный день,
Только ты и спасаешь меня,
Только ты и спасаешь меня.
 
 
Это идеальный день,
Все проблемы забыты,
Выходные наедине —
Это так весело.
 
 
Ты помогла мне забыться,
Я думал, что я
Кто-то другой, кто-то лучше.
 
 
Ты пожнешь только то, что посеешь,
Ты пожнешь только то, что посеешь,
Ты пожнешь только то, что посеешь,
Ты пожнешь только то, что посеешь[15]15
  Перевод Екатерины Задирко.


[Закрыть].
 

ГОЛОС. Но не приходи. Твое молчание больше слов, твое молчание выматывает больше, чем поток речи Отца. А смотреть все время на один из тех снимков – вообще какая-то бессмыслица. Забей на него. Забей на меня. Забей на все, что тогда было. Забей на идеальный день…

Сцена 5. ОН

Свет вспыхивает и гаснет. Несколько мгновений перед зрителями пустая сцена. Снова темнота. И снова сцена освещена. В центре – парень лет 23–25 в черных джинсах и черной рубашке. Стоит неподвижно.

ГОЛОС. Ты все время повторяешь, что слишком много выкурил т***ы после революционных действий. Косяк виной всему. И не один. Камень поднял с земли почти случайно. «Булыжник – орудие пролетариата». Говоришь, обидно было, зачем эти ребята в форме вышвырнули меня из вагона. Ты сказал, одно радовало, не унюхали, не поняли, не врубились, не свинтили. Думали, просто зайчик. Не совсем адекватный, но вроде не пьяный. Почему без билета, спросила она. А ты не стал прояснять, что «делал революцию», что оставил на площади несколько своих друзей в автозаке и человек пять спецназовцев с пробитыми головами. Что не до билета.

Свет гаснет, темнота скрывает Его. Внезапно на экране появляется гигантская цветная фотография одновременно с первыми хардкоровыми аккордами «Crutch» группы «Touché Amoré». На фото общим планом протестная акция – молодые люди в масках, одетые во все черное, бросаются на металлические щиты спецназовцев, разбрызгивают краску из баллончиков и закидывают «представителей власти» коктейлями Молотова. Площадь накрыта черным дымом от горящих покрышек. За спинами протестующих развевается черный флаг с разноцветными буквами АХТ («Анархо-Художественное Товарищество»). На фоне нарастающей хардкоровой музыки фотография начинает оживать. Границы кадра то сужаются, то расширяются, акцентируя внимание зрителей на отдельных лицах сталкивающихся и отдельных деталях – вытянутая рука с баллончиком, летящий Молотов, подбитый глаз одного из протестантов, резиновая дубинка, занесенная над головой молодого человека в черном. В ужасе широко открытый рот рыжеволосой девушки. Громкость музыки нарастает, заглушая и без того нечленораздельные выкрики с одной и с другой стороны. Достигнув предела слуха, хардкорное безумие резко обрывается. Экран гаснет, зрители погружаются в темноту.

ГОЛОС. Только газ и смог остановить наше сопротивление. (Почти скороговоркой, с интонациями телевизионного репортера). Разумеется, не тот, бренеровско-шурцевский, что так восхитил моего френда-хипстера. Настоящий. Тот, что слепит глаза и не дает дышать. Тот, что вызывает горловое кровотечение и разламывает голову изнутри. Уже добравшись обходными путями до станции, прыгнув в отходящую электричку, разместившись у окна, в него не глядя, я думал: «Так прорываются навстречу друг другу Государство и Революция, совсем гумилевскими красками выцарапывая в раскаленной бане окровавленными ногтями ход». Вот на этой мысли твой камень и проломил мой череп.

Он на сцене наклоняется, поднимает виртуальный камень и кидает его в зрительный зал. Звон битого стекла. Крики ужаса.

ГОЛОС. Ты не успел заметить, что в этом вагоне еду я. Ты не успел разглядеть лицо человека у окна. Ты понял, в кого попал, только когда фотография с моей физиономией обошла все новостные сайты. Она и сейчас еще кое-где выглядывает из окошек газетных киосков. Типа, как вы, суки, поживаете здесь.

Серия фотокадров: разбитое окно вагона электрички крупным и общим планом – какие-то люди в форме нагнулись над человеком, лежащим на траве у вагона – кровавая простыня, накрывшая, видимо, чье-то мертвое тело.

ГОЛОС. Ты тогда обогнал меня. Мы, запыхавшись, бежали на станцию, чтобы успеть свалить из города. Ты заскочил в первый вагон. Оставил меня почти в хвосте поезда. Не стали искать друг друга, бегать по вагонам. «Делай все, что не вызовет подозрения граждан и полиции» (Так учили Бругер и Шульц)… В городе уже начались поиски виновников произошедшего, первые задержания… Ну а двоих им проще вычислять, чем одного…

Экран гаснет. Темнота.

Сцена 6. ОНИ

Темнота. Тишина длится полминуты.

ГОЛОС (в темноте). Власти пообещали вай-фай на московских кладбищах. Отец сказал. (Подчеркнуто иронично). Вот я к вам и обращаюсь время от времени… А еще кто-то мобильник в гроб подкинул. Его аккумулятор работает как будто на вечном заряде. Думаю, подкинул Он. Уж очень хотел поговорить после того, как проломил мне череп… Вот и поговорили…

Долгая пауза.

Не надо, не ходите ко мне. Не тешьте свою гордыню, не крадите мою сомнительную идентичность. Вы утомили меня совсем. Будете приходить – продолжу не только всплывать фотографическими образами, не только звучать в ваших воспаленных мною сознаниях. Приду с протянутой рукой. Мы же по-настоящему е****м трагизм, раз по-человечески жить не получается. Каменным гостем с каменной рукой. Весь из камня, я пожму ваши руки и заберу с собой. Отпустите. Или я вас не отпущу. Агиткампания «Это нужно не мертвым, это нужно живым», развязанная на сей раз не только властью, но и вами самими, нами всеми, достанет-таки мертвого.

На экране внезапно появляется движущееся окно ЖЖ с постом (текст читает Голос, нейтрально, почти академично):

ГОЛОС. «Спектакль – единая генеалогическая форма религии, политики и развлечения. Вначале был театр, и театр был у Бога. Из театра появилось остальное, включая общество спектакля, которое обязано капитализму сильно менее, чем полагал Дебор. Я был однажды в церкви на танцулиях. Обстановка была гармоничной. Прожектора лупили в витражи, и цветомузыка играла на нервюрах. Церковь – самое место для клуба. Все это – ритуал тотальной трансформации реальности. Только добавьте к этому ритуалу немного фотографий и музыки утраченных иллюзий. Все – на танцы в храме!..».

Крупными буквами: «Это страница памяти. Не комментируется».

Темнота. Голос пронзительно, но без избытка патетики.

ГОЛОС. Обаяние борьбы с вами заменило мне обаяние борьбы с вами при жизни. Смерть стала оборотной стороной моей любви. И ладно, и пускай… Пока не отпустите меня, я каждое мгновение здесь, в темноте, буду производить мою революцию, обаяние борьбы не покинет, борьбы за освобождение от вашей смерти, которую вы всё еще называете жизнью. Больше меня не услышите…

Экран высвечивает фотографию, вмонтированную в могильный памятник – лицо улыбающегося молодого человека. Звучат первые аккорды «В интересах революции» группы «Агаты Кристи». Свет внезапно заливает авансцену, на которой разбросаны тела Отца, Матери, Ее, Его. Они все неподвижны. Доброе лицо человека на кладбищенской фотографии вдруг оживает, он подмигивает публике, приветливо машет рукой, закуривает, глубоко затягивается, продолжая смотреть в зрительный зал. Рамки ожившей фотографии расширяются, позволяя видеть человека в полный рост. В конце концов, они совпадают с границами экрана – фотография окончательно трансформируется в мерцающий долгий черно-белый кинокадр. Человек в полный рост поворачивается спиной к зрителям и медленно (рапид) уходит в глубину кадра. Пространство, куда исчезает человек, отделяют от зрителя стволы густых деревьев (каких именно – на совести читателя и режиссера). Кинокадр застывает, превращаясь в фотографию лесного массива. Какое-то время зрители видят ее на фоне второго куплета. Экран гаснет, зал погружен в темноту. Припев завершает сцену.

 
В интересах революции,
В интересах революции.
В интересах революции,
В интересах революции…
 
 
Налейте крови —
Бокалы синие пусты.
Давайте выпьем
За обаяние борьбы…
 

Песня неожиданно обрывается. Тишина. Свет.

Сцена пуста. Актеры не выходят на поклон.