Текст книги "Похоже, я попала 4"

Глава 5

Механический скорпион, потеряв свой хвост, даже попятился назад, словно испугавшись этой дикой мощи.

Иван стоял надо мной, огромный и страшный, заслоняя от врагов. Из раны на его плече текла тёмная кровь, смешиваясь с мерзкой зелёной жижей, которой было смазано жало. Он медленно повернул голову, и его взгляд впился в Добрыню. Я увидела, как его глаза – обычные, серые, человеческие – вспыхнули расплавленным, неистовым золотом.

– Ты… – прорычал он, и голос его стал ниже, глуше, будто шёл из-под земли. – Ты её тронул.

И тут началось нечто страшное. Тело Ивана согнулось, затряслось в жуткой судороге. Я услышала тошнотворный хруст – это ломались и перестраивались его кости. Рубаха с треском лопнула на спине, и я увидела, как кожа на глазах покрывается густой серой шерстью. Его лицо вытянулось, заострилось, превращаясь в звериную морду.

«Мамочки-и-и! – визжал в моей голове Шишок, кажется, пытаясь просверлить мне череп и спрятаться внутри. – Опять! Он опять превращается! Ната, бежим! Хотя куда тут бежать… Всё! Пропали! Мои гениальные бизнес-планы, мои будущие капиталы! Всё пошло прахом! Нас сейчас съедят! Сначала железные тараканы, а потом большой серый волк! Какой бесславный конец!»

Но я не могла даже пошевелиться. Просто лежала на холодных камнях и смотрела, как заворожённая, на это чудовищное преображение. Боль от яда, ярость от предательства – всё это смешалось в один кипящий котёл и выплеснулось наружу, срывая с Ивана тонкую маску человека. Он больше не был князем. Он снова стал зверем, которым его сделали враги.

Когда всё закончилось, передо мной стоял огромный волк, размером с хорошего быка. Шерсть цвета грозовой тучи, а глаза – два жёлтых, неукротимых огня. Он оскалил пасть, и я увидела клыки, длинные и острые, как кинжалы. С них на камни капала слюна. Низкое, утробное рычание, казалось, заставило дрожать саму скалу. И он бросился вперёд.

В тесной пещере его мощь стала абсолютной. Он был ураганом из клыков и когтей. Первый скорпион, оказавшийся на его пути, был просто смят в лепёшку. Волк в прыжке навалился на него всем своим весом, и прочный металл захрустел, сминаясь, как фольга. Второй попытался ударить его жалом, но волк перехватил его хвост челюстями и одним движением вырвал с корнем, а потом принялся рвать металлическую тварь на части, разбрасывая вокруг шестерёнки и провода.

Я смотрела на это, и во мне боролись два чувства: животный ужас перед этой слепой, дикой яростью и странная, неправильная благодарность. Этот монстр, этот зверь, сейчас был моим единственным защитником.

Добрыня тоже смотрел. Его красивое лицо стало белым, как полотно. Самоуверенная ухмылка сползла, сменившись растерянностью, а затем и откровенным страхом. Он, былинный герой, привыкший к сказочным подвигам, оказался совершенно не готов к такому. К дикой, неконтролируемой силе, которой было плевать на его звания и сияющие доспехи. Он попятился, споткнулся о камень и чуть не упал. Его глаза испуганно метались от волка, разрывающего последнюю железяку, к заваленному выходу.

Он понял, что не справится. Этот зверь его убьёт. Разорвёт так же методично и безжалостно, как рвал сейчас эти механизмы. И в его глазах блеснула настоящая паника.

Волк, покончив с последним скорпионом, медленно повернул свою огромную голову в сторону Добрыни. Он не рычал. Он просто смотрел. И в этом взгляде горящих жёлтых огней не было ничего, кроме обещания смерти.

– Нет! – взвизгнул Добрыня, и его красивый голос сорвался на жалкие, петушиные ноты. – Не подходи!

Он в отчаянии огляделся, и его взгляд упал на потолок пещеры, на большую, зловещую трещину в своде, от которой во все стороны расходилась паутина трещин поменьше.

– Раз так, ведьма, – прохрипел он, пятясь к стене, – если я не могу забрать тебя, то ты останешься здесь! Навечно!

Он размахнулся своим огромным мечом и со всей силы ударил им в самый центр трещины.

Раздался оглушительный скрежет металла о камень. Меч вошёл в скалу по самую рукоять. На мгновение всё замерло. А потом потолок пещеры пошёл вниз.

Сначала посыпались мелкие камешки. Потом – валуны размером с голову. А затем с оглушительным, всепоглощающим рёвом обрушился весь свод. Огромные глыбы, весившие не одну тонну, падали вниз, поднимая тучи каменной пыли, которая тут же забила нос и рот.

Последнее, что я увидела, прежде чем всё погрузилось во мрак, – это как огромная серая тень прыгнула ко мне. Волк накрыл меня своим телом, и я почувствовала его тепло и запах шерсти. А потом услышала, как камни с глухим стуком бьют по его спине.

Грохот заглушил всё. А потом наступила абсолютная, непроглядная, удушающая темнота. И тишина. Мёртвая тишина могилы.

* * *

Темнота. Густая, липкая, как смола. Она забивалась в нос и в рот вместе с мелкой каменной пылью, от которой ужасно першило в горле и хотелось кашлять. После оглушительного грохота, от которого заложило уши, наступила полная тишина. Я просто лежала на чём-то твёрдом и неожиданно тёплом, не в силах даже пошевелить пальцем.

«Мы что, умерли? – раздался в голове тоненький, дрожащий писк Шишка. – Ната, это Навь? Что-то тут пыльно. И скучновато. Я-то думал, в Нави будут хотя бы призрачные орешки или что-то в этом роде».

– Нет, – прохрипела я. Собственный голос прозвучал так глухо и слабо, что стало ещё страшнее. – Мы живы.

«Живы?! – его писк сорвался на визг. – Да нас же завалило! Похоронило! Всё, конец! Прощайте, пирожки с капустой, я вас так любил! Прощай, вяленое мясо из купеческой лавки! Передайте моему будущему биографу, что я погиб как герой, защищая свою ведьму! Хотя кого я обманываю… Я просто сидел в волосах и дрожал от страха! Я слишком молод и пушист, чтобы стать окаменелостью!»

Его привычная истерика на удивление помогла мне прийти в себя. Я осторожно пошевелилась. Тело подо мной тихо застонало. Это был Иван. Он всё ещё был в обличье волка, огромного и горячего, и, видимо, его спина приняла на себя большую часть удара.

– Иван? – прошептала я в темноту. – Ты как там?

В ответ раздался тихий, сдавленный рык, а потом я почувствовала, как огромное тело подо мной начало меняться. Что-то хрустнуло, мышцы перекатились под кожей. Он сжимался, теряя густую шерсть и звериную мощь. Когда всё закончилось, я лежала уже не на волке, а на человеке. Он дышал тяжело и прерывисто, с хрипом.

– Живой, – выдохнул он откуда-то снизу. Голос был слабым и полным боли. – Кажется.

Я осторожно сползла с него на холодные камни. Рукой нащупала его плечо – оно было мокрым и липким. Кровь. Рана от ядовитого жала скортиона… Яд, должно быть, уже вовсю гулял по его телу, отбирая последние силы.

Я села, пытаясь привыкнуть к темноте. Ничего. Абсолютная чернота. Тишину нарушало только наше тяжёлое дыхание и тихое поскуливание Шишка. Я протянула руку вперёд и тут же упёрлась в холодную, шершавую поверхность камня. Попробовала справа – то же самое. Слева – стена. И сверху… Сверху тоже была каменная плита, так низко, что я могла дотянуться до неё ладонью. Нас заперло в крошечной каменной коробке. В настоящей могиле.

Вот теперь паника, которую я с трудом сдерживала, ледяной волной подкатила к горлу. Дышать стало нечем.

– Всё, – прошептала я, сама не узнавая свой голос. – Это конец.

– Не смей, – прохрипел из темноты Иван. – Не смей сдаваться, ведьма.

Его слова, хоть и были слабыми, прозвучали как пощёчина. Я тряхнула головой, отгоняя липкий страх. Сдаваться? Сейчас? После всего, через что мы прошли? Нет уж.

«И что делать будем? – уже более деловито спросил Шишок, поняв, что от паники толку ноль. – Прогрызть камень я не смогу, зубы не казённые. Может, покричим? Хотя кто нас тут услышит… Разве что земляные черви».

Я снова подползла к стене, которая преграждала нам путь. Положила на неё ладони. Камень был холодным, мёртвым, казался несокрушимым. Но моя сила… Она ведь не ломает. Она возвращает всё к началу.

Я закрыла глаза. Сосредоточилась. Я не пыталась давить на камень или крошить его. Я пыталась… договориться с ним. Не словами, а силой. Я представляла себе не цельную глыбу, а то, чем она была миллионы лет назад – песком, глиной, мелкими камушками, которые спрессовало время. Я мысленно «разубеждала» его, шептала ему, что быть камнем – это тяжело и скучно, а вот рассыпаться на тысячи песчинок – это легко и весело.

Сначала ничего не происходило. Я чувствовала, как сила тоненькой струйкой уходит из меня в холодную скалу, и не получала никакого ответа.

– Что ты делаешь? – спросил Иван.

– Уговариваю, – пробормотала я, не открывая глаз.

И тут я это почувствовала. Лёгкую вибрацию под пальцами. Послышался тихий шорох, и мне на руку посыпалась горстка песка.

«Получается! – взвизгнул Шишок так, что у меня в голове зазвенело. – Ната, да ты гений! Щекочи его! Щекочи этот булыжник до смерти!»

Это была ужасно медленная и нудная работа. Я сидела в полной темноте, прижав ладони к камню, и миллиметр за миллиметром превращала его в труху. Силы уходили с пугающей скоростью. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна.

– Тебе нужно отдохнуть, – тихо сказал Иван.

– Нельзя, – упрямо ответила я. – Если я сейчас остановлюсь, то больше не смогу начать.

Мы замолчали. В этой темноте и тишине, нарушаемой лишь шуршанием осыпающегося камня, было что-то странное, почти интимное. Все маски были сброшены. Он – раненый князь-оборотень, ослабевший и беспомощный. Я – уставшая ведьма-попаданка на грани обморока. Два одиночества, запертые в одной каменной коробке.

– Почему ты мне тогда не сказала? – вдруг спросил он. Голос его был тихим, без обычной колючести. – Про Добрыню. Я же видел, ты мне не поверила.

Я тяжело вздохнула. Пыль скрипнула на зубах.

– Я просто устала, Иван, – честно ответила я. – Устала всё решать сама. Бояться за всех. Нести ответственность. А он… он был таким простым и понятным. Как в сказке. Пришёл добрый богатырь и всех спас. Мне так хотелось в это поверить. Хоть на один денёк. Оказалось, что я просто дура.

– Ты не дура, – так же тихо ответил он. – Ты просто… живая. А я давно разучился верить в сказки.

Он замолчал, и я думала, что разговор окончен. Но потом он заговорил снова, и в его голосе было столько старой, въевшейся боли, что у меня защемило сердце.

– Когда это случается в первый раз… превращение… ты ещё помнишь, кто ты. Но потом ярость застилает глаза. Остаётся только голод, злоба и желание рвать. А когда приходишь в себя, то стоишь посреди леса, голый, в чужой крови, и ничего не помнишь. Только обрывки. И ужас от того, что ты мог натворить. Год за годом человеческое уходит. Остаётся только зверь. Зверь, который помнит, что когда-то был человеком, и ненавидит себя за это.

Я слушала его, не отрывая ладоней от камня, который медленно поддавался моей воле. Я живо представила его – одинокого, проклятого, мечущегося по лесам, ненавидимого людьми и самим собой.

– А я… – вдруг сказала я, сама удивляясь своей откровенности. – Я иногда просыпаюсь ночью и не могу понять, где я. Мне снятся машины, гудящие на улицах, высокие дома из стекла, запах мокрого асфальта после дождя… А потом я открываю глаза и вижу этот потолок из тёсаных брёвен. И мне становится так тоскливо, что выть хочется. Я здесь чужая. Все на меня смотрят или как на диковинку, или как на чудовище. А моя сила… я её боюсь, Иван. Она проснулась во мне сама, я её не просила. Иногда мне кажется, что она тоже живая. И однажды она просто съест меня, и от Наташи ничего не останется.

Он долго молчал. Шорох песка стал громче. Кажется, я нащупала какое-то слабое место в каменной глыбе.

– Значит, мы с тобой подходящая пара, – наконец произнёс он. И в этом не было ни жалости, ни насмешки. Просто горькая правда. – Два чудовища в одной клетке.

И в этот момент я поняла, что он – единственный во всём этом мире, кто понимает меня по-настоящему. Не как ведьму, не как спасительницу или пришлую девку. А просто как существо, которое отчаянно борется с тьмой внутри себя.

Внезапно раздался треск. Большой кусок камня отвалился и с грохотом упал вниз. И в образовавшуюся дыру ударил тонкий, как иголка, лучик серого, тусклого света.

– Свет! – заорал Шишок. – Ната, я вижу свет! Мы спасены! Я снова увижу орешки!

Я отняла от стены дрожащие, онемевшие руки. Сил не было совсем. Но дыра была. Маленькая, но она была.

– Давай, – прохрипел Иван. Он с трудом поднялся на ноги и, шатаясь, подошёл к завалу. – Вместе.

Он упёрся здоровым плечом в огромный валун, который, казалось, держал всю конструкцию. Я прижалась к камню рядом с ним. Мы толкнули. Раз. Ещё раз. На третий раз, с оглушительным скрежетом, валун поддался и вывалился наружу, открывая нам узкий, но достаточный для прохода лаз.

Мы выползли из нашей могилы и рухнули на мокрую каменистую тропу. Грязные, израненные, едва живые. Небо над головой было низким и серым, но после абсолютной темноты оно казалось ослепительно ярким.

Я лежала на камнях, тяжело дыша, и смотрела на Ивана. Он лежал рядом, привалившись спиной к скале, и тоже смотрел на меня. Мы не сказали ни слова. Да и не нужно было. Там, в темноте, под тоннами камня, между нами родилось что-то новое. Не дружба и не союз. Что-то более глубокое. Понимание. Мы выбрались из-под завала, но я знала, что та темнота и та откровенность останутся с нами навсегда.

Глава 6

Мы не смогли уйти далеко. Выбравшись из каменной могилы, где чуть не остались навсегда, мы сделали от силы сотню шагов по скользким камням. Мои ноги, дрожавшие от усталости и пережитого ужаса, просто подо мной подломились. Я бы точно рухнула лицом в мокрую грязь, если бы Иван не оказался рядом. Его сильная рука перехватила меня за талию, не дав упасть.

Он ничего не сказал, даже не посмотрел на меня. Просто подхватил на руки, легко, словно я была не тяжелее мешка с сушёными травами, и понёс. Я хотела было запротестовать, сказать, что пойду сама, но сил не было даже на это. Я просто обмякла в его руках, уткнувшись носом в его мокрую куртку. Он донёс меня до небольшого укрытия под нависшей скалой. Здесь ветер не так злобно завывал и не хлестал по лицу ледяными каплями.

Иван осторожно опустил меня на землю. Я привалилась спиной к холодному камню, и меня тут же накрыла всепоглощающая пустота. Будто из меня выкачали весь воздух, вынули все силы, оставив только дрожащую, измождённую оболочку. Глаза слипались сами собой. Последнее, что я почувствовала, – это как Иван сел рядом, так близко, что от него шло тепло, и моя голова сама собой, без всякого разрешения, склонилась ему на плечо. Я провалилась в сон мгновенно, как в омут.

Но даже там не было покоя.

«Ната! Ната, проснись! Тревога! Подъём! – отчаянно верещал в моей голове Шишок. Его паника билась о стенки моего черепа, как обезумевший мотылёк о стекло. – Не время спать! Этот блестящий предатель, этот ходячий самовар, может вернуться! С подмогой! Притащит целую армию железных тараканов с пилами вместо ног! А мы тут сидим! Голодные, холодные! У меня все чешуйки отсырели, я скоро мхом покроюсь! И есть хочу! Ужасно хочу есть! Тот жирненький кабан, которого ты, бессердечная, не дала зажарить, сейчас кажется мне вершиной кулинарного искусства! Ната, вставай! Нужно бежать!»

Я что-то недовольно простонала, пытаясь отмахнуться от его писклявого голоса, но он и не думал униматься.

«Хватит дрыхнуть, ленивая ведьма! Мой гениальный мозг уже придумал три варианта отступления! План А: мы бежим очень быстро. План Б: мы маскируемся под кусты и ждём, пока они пройдут. План В, мой любимый: мы ищем ближайшую таверну с горячими пирожками и там разрабатываем новый, ещё более гениальный план! Ну же! Нас убьют, съедят, разберут на запчасти, а ты спишь! Это возмутительно! Я требую немедленной эвакуации и двойной порции орехов за моральный ущерб!»

И тут, сквозь ватную пелену сна, я услышала другой голос. Тихий, хриплый, но абсолютно реальный.

– Заткнись, колючка. Она устала.

Я вздрогнула так, словно меня ткнули чем-то острым, и рывком открыла глаза. Голова гудела, как растревоженный улей. Я всё ещё сидела, прислонившись к Ивану. Он не шевелился, смотрел прямо перед собой, на серую стену дождя. Кто это сказал? Может, мне просто приснилось?

Но что-то было не так. В моей голове воцарилась оглушительная, совершенно непривычная тишина. Шишок молчал. Он не просто затих, он будто испарился. Я никогда не испытывала ничего подобного. Это было так же странно, как если бы у меня вдруг пропала рука.

Я медленно, боясь пошевелиться, подняла голову и посмотрела на Ивана.

– Что… что ты сейчас сказал?

Он повернул ко мне своё лицо – измученное, бледное, с глубокими тенями под глазами. Посмотрел на меня долгим взглядом, потом почему-то перевёл его куда-то мне на макушку, где обычно сидел Шишок, и снова на меня.

– Я сказал ему, чтобы он замолчал, – просто ответил он, будто в этом не было ничего необычного.

До меня доходило медленно, как до жирафа.

– Кому… ему?

Иван тяжело вздохнул, так, будто ему приходилось объяснять очевидные вещи маленькому ребёнку.

– Тому, кто у тебя в голове без умолку верещит про орехи и пирожки.

Мир качнулся. Я уставилась на него во все глаза, не в силах произнести ни слова. Он… слышит? Он слышит Шишка? Но как? Этого же не может быть! Шишок – это часть меня, мой внутренний голос, моя личная шиза, если хотите! Его никто не может слышать!

«Он… он меня слышит? – наконец подал признаки жизни Шишок. Его мысленный голос был не громче писка комара. В нём смешались шок, ужас и крайняя степень изумления. – Этот хмурый волчара… слышит меня? Но… как?! Я же нематериален! Я – плод твоего воображения! Или нет?.. Ната, у меня экзистенциальный кризис! Кто я?!»

– Ты… ты его слышишь? – пролепетала я, ткнув пальцем в собственную голову.

Иван кивнул.

– Не всегда. Началось после Медовухи, когда ты меня лечила. Сначала просто шум в голове, как будто кто-то плохо говорил или с рукой рот зажал. А сейчас… – он снова бросил быстрый взгляд на мою макушку. – Сейчас я слышу его почти так же отчётливо, как тебя. Особенно когда он паникует. А паникует он, кажется, постоянно.

Я сидела, оглушённая этим открытием. Моя сила. Моя «живая» сила, которой я латала его раны, кажется создала между нами какую-то связь, протянула невидимую ниточку. И по этой ниточке, как по телеграфу, теперь передавались вопли моего фамильяра.

– А…, а меня? Мои мысли ты тоже слышишь? – с ужасом спросила я, лихорадочно пытаясь вспомнить всё, о чём я думала в его присутствии. Неужели он знает, что я думаю о его плечах или о том, какой он молчаливый и надёжный? Щёки вспыхнули.

К моему огромному облегчению, он покачал головой.

– Нет. Твои – нет. Только когда тебе очень больно или очень страшно. Тогда чувствую. Как волну. А этот… – он снова кивнул на мою голову, – этот орёт без умолку.

В моей голове снова воцарилась тишина. Шишок, кажется, упал в обморок от потрясения.

Осознание обрушилось на меня, как тот камнепад в пещере. Я смотрела на Ивана, и он больше не казался мне просто союзником или случайным спутником. Он стал… ближе. Он знал мою самую странную и сокровенную тайну. Он слышал моего невидимого друга.

И это почему-то не пугало. Наоборот. Впервые за всё время нашего путишествия в этом мире я почувствовала, что я не совсем одна со своим безумием.

Иван, заметив, как я на него смотрю, неловко кашлянул и отвёл взгляд.

– Ты не бойся. Он хоть и болтливый, но иногда дельные вещи говорит. Про пирожки, например.

Я не выдержала и рассмеялась. Тихо, слабо, почти беззвучно, но это был настоящий смех. Смех сквозь слёзы усталости и облегчения. Иван посмотрел на меня, и в уголках его суровых губ тоже промелькнула тень улыбки.

Мы сидели в тишине под нависшей скалой, слушая, как дождь барабанит по камням. Наш странный союз только что стал ещё более странным. И, кажется, намного крепче. Моя сила не только ломала проклятья и заживляла раны. Она связывала. И эта мысль согревала лучше любого костра.

* * *

Мы сидели у крошечного, едва чадящего костерка. Я с огромным трудом развела его из сырых веток, и теперь он больше дымил, чем грел. Но хоть что-то. Огонёк отгонял совсем уж беспросветный мрак и давал глазам точку, в которую можно было упереться взглядом, чтобы не сойти с ума от окружающей темноты. Дождь наконец-то перестал, но с мокрых еловых лап всё равно монотонно капало: кап-кап-кап. Этот звук только подчёркивал звенящую тишину, которая навалилась на нас после суматошного побега.

Иван молча протянул мне флягу. Я сделала пару глотков. Вода была ледяной, с привкусом металла, но она помогла промочить пересохшее от пыли и горечи горло. Я вернула флягу. Он пил жадно, и я видела, как дёргается кадык на его шее. Рана на плече, которую я кое-как промыла и перевязала последним чистым куском ткани, явно болела. Яд механических тварей был не смертельным, но он вытягивал силы, как и проклятье, которое всё ещё сидело в его крови, делая его слабее.

– Ну и что теперь? – спросила я, просто чтобы нарушить это гнетущее молчание. Вопрос повис в сыром воздухе, тяжёлый и беспомощный. Куда идти? Что делать? Мы провалили всё, что только можно. Нас обвели вокруг пальца, как детей, заманили в ловушку и чуть не похоронили заживо.

– Найти этого Добрыню, – глухо прорычал Иван, и в его голосе было столько ярости, что я невольно поёжилась. – И оторвать ему его сияющую башку.

«Полностью поддерживаю! – тут же пискнул в моей голове Шишок. Он, кажется, пришёл в себя после пережитого ужаса и теперь сидел у меня на плече, пытаясь распушить свои отсыревшие чешуйки. – А потом выпотрошить его карманы! У таких блестящих героев наверняка припрятаны вяленое мясо и орешки в меду! Это будет справедливая компенсация за моральный ущерб и испорченную причёску!»

Иван поморщился и потёр висок, будто у него и впрямь разболелась голова от фамильяра, которого он теперь слышал.

– Даже сейчас он не замолкает, – пробормотал он себе под нос.

Я горько усмехнулась. Да, к этому новому обстоятельству нам всем ещё предстояло привыкнуть.

– Дело не в Добрыне, – сказала я, качая головой. – Он просто… кукла. Красивая приманка. Он отвлёк нас. Зачем? Чтобы мы не мешали настоящему злодею, Громобою.

– Значит, план не меняется, – упрямо повторил Иван, глядя на меня исподлобья. – Найти гору. Найти Горыныча. Убить.

– Нет! – я почти выкрикнула это слово, и оно прозвучало слишком громко в ночном лесу. – Ты не понимаешь! Мы не можем просто прийти и убить его! Вся эта ловушка… Она была не для того, чтобы нас уничтожить. Она была для того, чтобы мы потеряли время. Чтобы страх в деревнях стал ещё сильнее. Добрыня ведь не просто предатель. Он – часть оружия. Сначала он даёт людям надежду, а потом, когда он исчезнет, а гроза не прекратится, их отчаяние станет в сто раз глубже. Они просто сломаются.

Я вдруг вспомнила слова Яги, сказанные так давно, что казались отрывком из чужого сна. О Равновесии. О том, что нельзя просто вырвать одну нить, не повредив всё полотно. Нельзя лечить болезнь, просто отрубая то, что болит.

– Мы пытаемся драться с грозой, Иван. Понимаешь? Это всё равно что пытаться кулаками разогнать тучи. Бесполезно. Гроза – это не он сам. Это то, что он создаёт. Его сила не в молниях и не в громе, а в том, что чувствуют люди внизу. В их страхе. Он питается этим страхом, как вампир кровью.

Иван хмуро смотрел на меня, пытаясь уловить мою мысль. Для него, воина, всё было просто: есть враг – есть топор. А я тут рассуждаю о каких-то чувствах.

«Она дело говорит, бородатый, – неожиданно серьёзно встрял Шишок. – Это как с орехами. Можно, конечно, пытаться разбить скорлупу головой. Лоб расшибёшь, а толку ноль. Но гораздо умнее найти камень и стукнуть как следует. Нужно бить не по скорлупе, а по самому слабому месту!»

Иван вздрогнул и бросил на меня удивлённый взгляд, будто не мог поверить, что согласен с колючим паникёром в моей голове.

– И что ты предлагаешь? – наконец спросил он с ноткой ехидства. – Вернуться в деревню и раздавать твои травяные отвары от страха?

– Да, – твёрдо ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Именно так. Мы не можем победить Громобоя, пока он сидит на своей горе, жирный и довольный, и питается людским ужасом. Мы должны перекрыть ему кислород. Лишить его еды. Мы должны вернуться к людям и заставить их перестать бояться.

Я сама испугалась своих слов. Это звучало как чистое безумие. Как можно приказать людям не бояться, когда над их головами день и ночь гремит гром и сверкают молнии, готовые испепелить их дома?

– Мы дадим им «Зелье Тихого Неба», – продолжила я, лихорадочно соображая на ходу, цепляясь за эту идею, как утопающий за соломинку. – Оно притупит панику, прояснит разум. Но этого мало. Им нужна… надежда. Настоящая, а не фальшивая, как улыбка Добрыни. Им нужно что-то, что заставит их поднять головы и посмотреть на небо без ужаса.

– И что же это? – скептически спросил Иван, подбрасывая в костёр веточку.

Я не знала. Но я чувствовала, что ответ где-то рядом. Что нужно сделать что-то простое, но очень важное. Что-то, что покажет этим забившимся по подвалам людям, что они не одни. Что борьба ещё не проиграна.

– Я не знаю, – честно призналась я, опустив плечи. – Но мы должны попробовать. Мы ударим не по Громобою, а по его тени. По страху. Ослабим его. Заставим его голодать. А когда он ослабнет от голода, вот тогда… – я посмотрела на огромные, сильные руки Ивана, сжимавшие рукоять топора, – вот тогда придёт твоё время.

Он долго молчал, глядя в огонь. Я видела, как в его голове борются привычная прямолинейность воина и новая, чуждая ему логика. Наконец он медленно кивнул.

– Хорошо, ведьма, – сказал он, и в его голосе уже не было насмешки. – Попробуем по-твоему. Попробуем лечить тень. Но если это не сработает, я всё равно пойду на ту гору. И мне будет плевать, сильный он или слабый.

Я кивнула в ответ. Это было справедливо.

У нас появился новый план. Странный, сложный, почти невыполнимый. Мы больше не собирались штурмовать крепость. Мы собирались устроить диверсию в тылу врага – в душах испуганных, отчаявшихся людей. И это, кажется, была самая опасная битва из всех, в которых мне доводилось участвовать.