Читать книгу "Диалоги с Незнакомкой"

***

Ветер… Ветер… Ветер, пауком плетущий звуки непогоды в нашем сердце.

Дождь… Дождь… Дождь, сводящий своими барабанами с ума.

Гром… Гром… Молния, освещающая наш путь… вспышками небесного фотоаппарата снимающая нашу дорогу без права вернуться назад, без обратного адреса, без надежд.

Ну почему непогода именно сегодня?

Дым… Одинокий дым, танцующий на ветру.

Все это – гимн прощения и прощающихся со своим миром навсегда… мотив… тот самый мотив, которым руководствуются все, рвущие фотографии, и все, сжигающие недописанные и непрочитанные письма.

– Как же вам удается всех помнить? Все лица, все речи и мелкие детали? – спросила незнакомка, стряхнув пепел на пол и растерев его своими туфлями на невысоких каблуках.

– Знаете… хм, наверное, я вам покажусь абсолютно нелепым журналистом, но… Во время бесед с незнакомцами я ничего не записываю, совершенного ничего не конспектирую, надеясь только на свою память и на то, что проникло намного глубже нее, – ответил я. – Все, что нужно, чтобы не упустить ни одной важной детали и проникнуть текстом в душу незнакомого читателя – это умение слушать сердцем… умение слушать так, будто ты говоришь сам с собой, будто ты рассказываешь своему любимому человеку о самом себе и хочешь, чтобы он запомнил все – абсолютно все, что ты скажешь. Сложно?

– Нет-нет, я поняла ход ваших мыслей, – улыбнулась она, прикоснувшись к моему плечу своей легкой, как летний пух, ладонью. – Другими словами, вы просто пропускаете через себя их мысли и чувства, находите отражение их историй в самом себе и затем выдаете это на бумагу. Ведь так?

– Да, вы сказали намного проще и понятней. Именно так и только так я могу понять, что будет особенно интересно моим читателям. Сомневаюсь, что в другой стране, зная только немецкий и английский языки, я смогу продолжить заниматься своим делом, и уж тем более – вновь создать газету и сплотить вокруг нее коллектив единомышленников. Да к черту единомышленников!!! Капитализм захватывает все!!! Даже самой тощей газете нужны продажи, чтобы существовать, а значит – и читатели, и реклама, и…

– Мда, это будет непросто! – в очередной раз перебила меня она. – Но отчаиваться не стоит. Мы что-то теряем, что-то находим. Вот например я… Я и не думала, что в такой ураган, покидая родной дом, многое бросая и от многого убегая, встречу вас… То есть… Ммм, я хотела сказать… – замешкалась незнакомка, пряча свои прекрасные светло-голубые глаза от меня. В них отражался вечерний дождь и красный… черно-красный закат, какого я никогда не видел за свою жизнь. – Я просто хотела сказать, что в такой день мне не захочется ни с кем разговаривать, что я сяду у окна с любимой книгой… я думала, что буду бесконечно много пить чай или бодриться кофе… а может быть, философствовать с бутылкой вина, читая стихи про героев, которые так же, как и мы мчатся в никуда, пытаются закрыть тьму своими руками или молятся в бездну.

Это было мне знакомо. Я и сам не надеялся с кем-то вести сегодня беседу. Мне хотелось, чтобы как можно быстрее наступила ночь, луна усыпила своей молочной колыбелью, на секунду появляясь и вновь скрываясь за грозовыми тучами, мчащимися впереди и позади состава поезда.

– А почему бы вам не взять интервью у меня? – совершенно неожиданно предложила она. В ее глазах вспыхнул огонь, ресницы быстро захлопали, на щеках зажегся видимый румянец. – Не сваливайте все на весеннюю апатию, усталость, позднее время, нежелание интересоваться жизнью такой скучной и строгой женщины как я. Совет всем творческим натурам прост.

– И каков же он? – спросил я, так как она неожиданно замолчала, игриво посмотрев на меня и заинтриговав тем самым.

– Не ищите причин, чтобы не творить – творите! Не думайте, что получится плохо – хуже, если не будет ничего! Герр Ничего и Фрау Никто – поверьте, не лучшие друзья!

– Согласен! Хм… что ж… Вы серьезно насчет интервью?

– Да! – сказала фрау, вновь предложив закурить. Я был не прочь и протянул ей еще одну папиросу, благо взял с собой сразу несколько пачек. – Чем я хуже тех, о ком вам уже довелось написать в рубрику? Чем я не случайность, встретившаяся вам в последнюю ночь старой жизни? Обидно, что, даже бросив газету и уже не надеясь ее поднять с колен, в вас не появилось желания написать обо мне.

– Вы правда этого хотите? – уточнил я, так как зачастую получал отказ именно в тот момент, когда собирался задать первый вопрос для интервью. И это объяснимо. Человек резко умолкает, не может сказать и слова о себе. Он смущается, стесняется, сомневается. Это ведь так по-человечески!

Да, нам кажется, что мы можем говорить о самом себе часами, что самая толстая книга с твердым переплетом не способна уместить в себе истории и переживания, нашу судьбу, наши воспоминания и чувства. Но как только мы задеваем все это – мы задеваем больные нервы, невольно вздрагиваем внутри себя и затихаем, не находя и пары эгоистичных слов о том, что видим в зеркале.

– Конечно! Может быть, я хочу кому-нибудь сниться? А что такого? Нормальное желание для самодостаточной сильной женщины?! Мне этого очень не хватает. Не хватает, как сигареты к чашке кофе… не хватает, словно броши к вечернему платью и цветочных духов к длинной шее… не хватает… не хватает! Может быть, я хочу, чтобы мои слова, скомканные мысли и эмоции в печатных буквах и сновидениях читателей пронеслись через время и остались оформленными в предложения… абзацы… многоточия…. дефисы… – эмоционально говорила она, вдыхая и выдыхая едкий желтоватый дым. – Тем более, хоть и не хотела говорить, у меня есть бутылочка Бордо. Пожалуй, это самое дорогое, что я забрала из своего дома. Сомневаюсь, что мы сейчас сможем найти красивые фужеры, но чем черт не шутит. Я думаю, проводники понимают, какое настроение у их пассажиров. Быть может, ночами они напиваются вдрызг сами и танцуют до рассвета! – подмигнула незнакомка.

А вино – это всегда заманчиво, грациозно и красиво. Не понимаю людей, которые в шумных компаниях начинают пить именно этот алкогольный напиток. Что за извращенный тон?! Что за безвкусие?! С вином так обходиться нельзя! Вино – это напиток на двоих или вовсе на одного, конечно, если твоя жизнь навек связана с поэзией, музыкой, картинами и другими творческими процессами. Они требуют от тебя откровенного и честного диалога со своими образами. Получается, что ты пьешь не один – ты пьешь с теми, кого создал, словно Бог бы сошел с неба и предложил нам испить из его кубка. Но все это фантазии и только!

– Так вы не против выпить вина?

– Конечно, нет! Не поворачивается язык сказать обратное… Так-с… а по поводу интервью… хм, что ж, давайте попробуем. Последнее интервью старой жизни… некий эпилог… звучит интересно… или интервью с незнакомкой из прошлого… диалоги с незнакомкой… – начал прикидывать названия для статьи, понимая, что все они об одном и том же. Выбрать можно было любое, тем более что рукопись, которую я напишу по приезду, вряд ли выйдет в печать в скором времени. На какие средства? Где? В каком издании? Кто я в другой стране? Какая шахматная фигура я на доске капитализма?

– Тогда готовьтесь. Я скоро вернусь! Звон стекла мне придаст больше уверенности, а ночь станет чуточку короче…

Я вернулся в купе, стряхнул пепел с рукавов своей рубашки, открыл чемодан и достал оттуда подшивку каждой пятой газеты. Забрать всю коллекцию было мне не по силам, тем более часть архива существенно пострадала после поджога неизвестными людьми, скорее всего, нанятыми правительственным аппаратом.

Открыл десятый выпуск. Именно с него я и мой друг Цвихель решили запустить рубрику. На двух полосах мы взяли интервью у матери, которая отдала в армию четырех своих сыновей и теперь каждый день начинает и заканчивает одной и той же молитвой. Нет, она молится не о себе, а о своих мальчиках, служащих на границе с Францией и, судя по ее рассказу, они часто бывают на учениях по тактике ведения городского боя, удерживанию позиций и быстрой агрессивной атаке – некой новой тактической разработке генерального штаба. Она рассказала нам, что уже больше года их изнурительно подготавливают к войне, которую она чувствует своим материнским сердцем. Изначально она была очень рада смене власти, возрождению Германии после гнета Версальского договора и даже сама пропагандировала ратное дело своим сыновьям.

Пятнадцатый выпуск.

С владельцем музея антикварных часов можно было говорить часами… неделями… годами…

Человек, который коллекционирует часы и время, ежедневно подводя сотню механизмов и слушая движения стрелок – намного глубже и философски богаче тех счастливцев, что по известной поговорке, часов не наблюдают. Конечно, глубина и философия неотделима от грусти и такой же глубокой, как океан печали, которую я встретил в старике-еврее с шестой улицы. Ее не так давно зачистили штурмовые бригады, затем ее переименовали, выкинув все часы на улицу, а часть самых редких и красивых экземпляров – просто растащили по партийным берлогам.

Но до этого прошло много времени, и когда я был в лавке, мне казалось, что эти часы будут идти вечно. Хозяин рассказал, что еще в детстве, когда он приходил лечить зубы вместе со своей матерью, врач давал ему поиграться с песочными часами. Это настолько сильно впечатлило его, как ребенка, что всю свою жизнь он посвятил медицине, став первоклассным стоматологом, а с уходом на пенсию стал коллекционировать часы – необязательно дорогие и редкие, порой выменивая уже неработающие механизмы за сущие гроши, чтобы в спокойной обстановке починить, поставить новые шестеренки, стеклышки. «Я делаю то же, что и вы. К примеру, в этой рубрике вы коллекционируете судьбы и истории людей… символически вы собираете людей на страницах… причем, заметьте, они – люди, скажем так, необязательно дорогие и редкие, чаще вообще неизвестные вам… – смеясь, говорил он. – Вы увековечиваете их во времени на страницах своего издания. Я делаю тоже самое. Я увековечиваю время на этих стенах. Ведь кто-то же должен ценить то, что сегодня никто не ценит? Но не это уникально в моей лавке. Совсем иное. Если вы внимательно окинете взглядом мое помещение, то сможете увидеть, что часть часов тикают в других часовых поясах. Я не собираюсь их переводить. Пусть служат родному поясу и баста!» – улыбнулся коллекционер, искренне поразив меня этой маленькой странностью со смещением времени.

Ожидая возвращение своей спутницы, которая изрядно задерживалась по непонятным причинам, я все глубже погружался в воспоминания. Не прикасаясь сознанием к тексту, с удивительной ясностью ума я вспомнил всю коллекцию часов этого старика.

«Наверное, вы думаете, что больше всего мне дороги вот эти громоздкие и безвкусные настенные часы?» – задал он свой вопрос, показав около десяти экземпляров больших часов с шумными механизмами, вычурными, даже гигантскими резными лакированными корпусами и кукушками. Они были закреплены, а некоторые просто стояли на полу в самой дали его лавки. «Совершенно нет. Конечно, я их очень люблю и не продам ни за какие деньги, но вот…» – Он подошел к витрине, повернул маленький ключ, открыл витрину и достал женские часы марки «ZentRa», которые еще называют «часами зрелости», благодаря высокой надежности и строгому дизайну для людей постарше. «Это часы моей покойной жены – грустно произнес старик. – С помощью них я могу общаться с ней… в них осталось ее время… в них она жива и проживет еще ровно столько, сколько будет работать этот механизм. А я за ним слежу очень тщательно, правда, вряд ли смогу раздобыть маленькие шестеренки. Почему-то они быстро выходят из строя. Но это не повод грустить, ведь после того, как я умру, эти часики тоже перестанут работать. Вы понимаете, о чем я? Я и моя дорогая – мы умрем в один день, как хотели этого в беззаботной молодости. Я уж и завещание написал: „Чтобы в мой гроб положили именно эти часы!!!“ Да, и три восклицательных знака. Ничего другого не надо. Пусть всю коллекцию отдадут в итальянский музей, который намного старше и богаче моего. Мне плевать, лишь бы память о моей жене была со мной, – рассказывал он, смахивая скупые мужские слезы. – Что-то я вас совсем вогнал в тоску. Эх, нет мне прощения!»

Больше двух часов он рассказывал мне о своей яркой молодости, о супруге, ее болезни и многом другом, что вряд ли бы поведал тому, кому не интересно его увлечением временем. Эффект попутчика, не иначе! Прям как у нас с незнакомкой. Ничего не знаем друг о друге, но готовы выложить все секреты. Хватило бы только ночи!

Хм, пожалуй, ни часовщик, ни я, во время интервью, еще не знали, что в скором будущем молодчики будут так бездушны к людской памяти, к лавке часовщика и к беззащитным секундным стрелкам. Интересно, где теперь часы его жены? Разломаны, раскурочены и валяются на помойке? Или их носит какая-нибудь кокетка или какая-нибудь юная дурнушка, поверившая в новую идеологию и получившая их в подарок? Не знаю!

Нет, не звуки разъяренного взрывающегося неба, не раскаты грома вернули меня в реальность. Намного проще. Звон выпуклых стеклянных фужеров на длинных и слегка изогнутых ножках. Вернулась и незнакомка, замерев в дверном проеме купе, красивая и грациозная, загадочная и тонкая, мистическая и чем-то манящая в ярких залпах молний.

– Вы потеряли дар речи от того, что я смогла раздобыть фужеры? – улыбнулась дама.

– Нет-нет… Просто за вашей спиной беснуется небо и вспышки молнии настолько яркие, словно нас с вами кто-то фотографирует на память лет. Такое я видел только на Алтае в России в начале 30-х, куда был отправлен независимым корреспондентом по поддельным документам. Вы вряд ли сможете вообразить себе то, что я там увидел. Каторжники – заключенные «красным террором в кандалы» по разным причинам, чаще политическим, покоряя горы под кнутами унижений и боли, умирали на моих глазах один за одним. Они гибли от обезвоживания и болезней прямо с киркой в руках, прямо с камнем на хребте, а их тела просто кидали на дорогу, ожидая, когда они разложатся, чтобы прямо на костях проложить асфальт. Так возводилась Чемальская ГЭС, так укрощался непокорный Алтай.

– Вы все это фотографировали?

– Да, но, к сожалению, в последнюю ночь пребывания в опасном путешествии, когда я уже был в Москве, номер нашей делегации был вскрыт и ограблен. Было украдены все ценные вещи и даже маленькая матрешка, купленная в Ростове-на-Дону! Что говорить про пленки с компрометирующими фото массового террора?!

– Кошмар!

– Да черт с ними с фотографиями! Главное, что я запомнил горы, холодную реку Катунь и небо – не менее безумное, чем вся Россия. Три минуты назад оно может быть ясным, безоблачным, тихим и спокойным, солнце может палить так неистово, что даже в тени будет около 45 градусов. Но спустя время, минуту или две, где-то в дали гор обнажает свои острые клыки ураган. Моргнул раз – он ближе, моргнул два – он уже рядом, три – он обдает твое, раскаленное от солнца тело холодным ветром и… Ты становишься частью дождя! Да-да, от кончиков волос до пят! Ты пронизан струями ледяной воды, как павший воин стрелами.

– Удивительно. Я никогда не была в этих краях. Это же так далеко! – оставив в сторону непочатую бутылку вина, искренне восхитилась моим рассказом незнакомка.

– И вот тебе некуда спрятаться от ливня. Ты мокрый, замерзший, а из тепла только носки из овечьей шерсти, водка и кусок сала с чесноком и ржаным хлебом. Но это прекрасно! И знаете почему? Потому что, стоя у подножия скалы, чихающий и озябший, с промокшими сигаретами и сырыми спичками, ты понимаешь, что ты – всего лишь человек, все умения и знания которого идут в разрез с природой. Для нее ты есть никто с маленькой буквы – безымянное млекопитающее, не приспособленное к выживанию, а значит обреченное на скорое вымирание. Это нужно принять за аксиому!

– Что вы чувствовали, когда вернулись обратно в Берлин?

– Только злость и отвращение к цивилизации! – сказал я, увидев, как на эти слова у нее округлились от удивления глаза. – Хотя… Наверное, я должен был бы чувствовать обратное – быть рад возвращению в общество: мир баров, кино, светской жизни. Увы, нет! Мне стало в Берлине всего слишком много, слишком приторно, слишком сладко – через край, если так можно выразиться, чтобы вы поняли. А с 33-го я понял, что люди еще опасней волков, алтайских зубров и гадюк. Мы хуже природы! Мы заблуждаемся, считая, что являемся ее частью. Мы ее большая раковая опухоль, моя дорогая незнакомка, которую уже поздно удалять! – на этих громких словах я замолчал. Не хотел нагнетать обстановку и видеть хмурую женщину напротив себя. – Прошу меня простить. Я совсем забыл открыть вино. Сидеть на сухую и рассуждать о человечестве – что исповедоваться Богу перед совершением греха.

Перочинный нож. Маленький штопор. Немного терпения, немного усилия, немного аккуратности и расторопности. Чпок. Бутылка открыта. Маленькая капелька с пробки падает на стол. Еще одна. В серебряном шуме дождя темно-красная жидкость сочится в наши бокалы и капля за каплей придает уверенности в том, что мы делаем.

– Так вы будете брать интервью у меня? Если да, то давайте сначала выпьем… Нет, я не алкоголичка. Я просто люблю вино и знаю меру. Этот напиток нельзя пить иначе. Чуть перебрал – страшное похмелье, немного недопил – отравляющая душу тоска и грусть…. И вообще, я уверена, вам понравится моя история! – предложила она, подняв тоненькой ручкой бокал полусладкого.

– Да?! Вы уверены?! Нет-нет, идея нашей рубрики заключалась в том, что мы не искали великолепные фантастические истории, ничего не придумывали сами, ничего не украшали и не сглаживали никакие острые углы. Мы просто рассказывали простым людям о простых людях, порой даже сохраняя стиль рассказчика, его выражения, обороты, фирменные фразы и слова-паразиты. И знаете, что самое необычное? Людям всегда будет, что рассказать другим людям. Незнакомцы и незнакомки нам ближе, чем кто-либо иной. Они независимы, они объективны, они непредвзяты, они просто умеют слушать! – рассказывал я, смотря то на бокал, то в глаза женщины напротив. От ее взгляда мне становилось необычайно жарко… жарко изнутри, словно кто-то закалял мое сердце на огне. – Главное не прятать свои чувства, не лицемерить и говорить только правду. Знаете, по моему опыту я могу сказать, что у многих скелеты помещались в шкаф, у других их не было вовсе или тот самый шкаф был намертво забит гвоздями, а у третьих эти костяные создания совести настолько сроднились с хозяевами, что живут прямо в доме, а спят прямо в их кровати. Конечно, я говорю абстрактно, – быстро протараторил я, постукивая пальцами по портсигару в такт звукам поезда. – А что же у вас? А что же у меня? Не знаю до сих пор!

Признаться, я ожидал услышать от фрау какую-то сопливую историю любви, думал, что она затронет тему мужских измен, неверности подруг, козней коллег и всякое другое, что представляет наименьший интерес читателю. Ах, как я ошибался…

– Не знаю, как же начать, – сама чокнувшись со мной, проговорила спутница и сделала очень большой глоток. – Я родилась в совершенно обычной семье. Мой отец был военный, мать работала врачом. Жили мы в арендованной трехкомнатной квартире неподалеку от центра Берлина. Мама говорила, что у меня еще был старший брат, который умер в четыре года из-за воспаления легких и нехватки пенициллина в аптеках. Все случилось очень быстро. Увы, или к счастью, меня еще не было…

Мне приходилось слушать максимально внимательно, чтобы не упустить ни одной важной детали из ее рассказа. Она говорила то громко, делая акцент на том, что сильно тревожило ее сердце, то шепотом, едва ли слышно, как бы утончая свои собственные мысли. Крик или шепот громче? Это всегда останется загадкой. От одного можно оглохнуть, из-за другого – ничего не услышать. Или наоборот?

– …наверное, мама и папа были очень счастливы, когда я появилась на свет на смену скоропостижно скончавшемуся мальчику… Кхм, я называю его мальчиком, потому что не была с ним знакома, потому что не считаю его своим братом. Простите меня за холодность в характере, но это так, – произнесла она.

– Говорите. Я внимательно слушаю. Это ваша история и я чувствую, что в ней много интересного, – откровенно изъяснился я, чтобы вселить в свою собеседницу побольше уверенности. Пожалуй, вино вселяет в нас намного больше сил и мыслей, чем чьи-то случайно брошенные напутственные слова. Да и черт с ним! Красному вину мы верим всегда, людям – отчасти. Пусть так, но вино заканчивается, а разговор на этом не всегда…

Незнакомка продолжала.

– Не помню точно, но по рассказам матери, когда я была еще младенцем, мне поставили самый страшный диагноз. «Ваша девочка слепа от рождения!» – вот и все, что сказал тогда доктор – коллега моей мамы. Этого было достаточно, чтобы наша семья начала разрушаться от безнадежности. Своим появлением я не смогла сплотить родителей, зажечь в них огонь той любви, что когда-то царила в доме, которая осталась улыбками на черно-белых фотографиях, – она громко цокнула, поджала губы, отвела глаза в сторону и продолжила. – Я была слепа и помню прекрасно свои детские вопросы. Почему все так темно вокруг? Почему я не вижу саму себя? Почему я не вижу папу? Папа, почему я не вижу маму?.. Они для меня просто два голоса: мужской и женский!.. А в чем различие мужчины и женщины?! Я и этого не знала. Но слышала, как он кричит на нее, как громко плачет она. И все снова, и снова, и снова. Хм, знаете, но даже все-все-все житейские сложности еще не были самым ужасным, ведь я училась читать специальные книги, слушала пластинки и даже привыкла к нашему дому и вязкой темноте в глазах. На самом деле это просто! Самое главное, чтобы все вещи находились на одних и тех же местах, хотя… черт побери, – она отпила еще вина. Я последовал ее примеру. – Черт побери, но вы не можете представить, что я действительно чувствовала. Я осознавала, что ножом режут хлеб, что он очень острый, что отец его регулярно носит точить в лавку, которая находится на соседней улице, но представить его себе было непостижимо трудно. Образ ножа рисовало мое воображение… цветы и дождь – опять же мое воображение… родителей и друзей по специальной школе, преподавателей, мать и отца… весь мир творила только моя фантазия, погружая мою юную душу в тепло иллюзий и грез…

– Что вы имеете в виду?

– Все было вокруг меня словно из пластилина, ведь во мне не было знания о том, как Бог создал человека, как выглядят уши, нос, ноздри, глаза, волосы, руки и ноги… Ничего… ничего… ничего. Обостренный слух, запах и ощущения хоть как-то позволяли мне быть частью общества, а не увядающим в юности растением… Кстати о Боге! – ухмыльнулась незнакомка. – Зачем мне верить в него? Что я сделала такого в прошлой жизни, чтобы родиться слепой?! Хотя… Давайте не будем. Не время разговаривать о том, кого для меня нет… кого я еще не придумала себе!

Я задумался. Как сейчас помню, насколько глубоко я задумался над ее словами. И ведь правда: как можно представить своих сверстников, лучших друзей и близких, если у тебя нет представления о человеческой форме, о человеческой, простите, конструкции? Только пустота и бесконечное черное полотно безумного художника, который закрыл весь мир своим черным-черным рисунком, безвкусно измазав полотно черными масляными красками в несколько слоев?!

– Вас часто посещали мысли о суициде? – не вовремя спросил я, но она лишь посмотрела на меня и, ничего не ответив, продолжила.

– Вместе с отцом я регулярно посещала врачей. Примерно один-два раза проходила осмотр и видела… хм, забавно оговорилась! Конечно, не видела! Не сочтите за вранье, маленькая оговорка… Просто… сейчас грустно и смешно вспоминать, как на вопрос моего папы: «Доктор, как результаты?» я не слышала ответа, лишь маленькое дуновение ветра, от того, что медик отрицательно качал головой из стороны в сторону. Но это было намного громче, чем «нет», к которому мы привыкаем всю жизнь… это можно было почувствовать кожей… горький жестокий поцелуй правды!

– Но ведь вы, простите за констатацию очевидного факта, прозрели?! Как? Ведь только сейчас медики начинают фундаментальные исследования в области офтальмологии? Только сегодня мы начинаем постепенно отходить от колдовства, шаманизма, травяных сборов, отваров и припарок. Мы рационализируемся, пересматриваем этот мир и, наоборот, пересматривая – рационализируем свое бытие. Еще два века назад слепоту считали проклятием – тяжелым крестом, который взвалили своими грехами предки на плечи своих потомков. И вот сегодня, мы объявляем войну этим предрассудкам, возможно, просто так и не сумев их объяснить, но… Мы объявляем войну и ищем лекарства, хотя по сей день не существует никаких операций и конкретных методик… – вспоминая интервью с одним доктором медицинских наук и его рассуждения насчет современной медицины, громко выговорился я.

– Не торопитесь! – прикоснувшись к моей руке, попросила она. – Не спорю, я и сама слегка спешу… тороплюсь… перепрыгиваю через ступеньки, как это делают наши жизни, но, знаете, это просто фантастика, что мы видим друг друга впервые, но понимаем, словно прожили бок о бок много лет и жизней. То ли ночь сегодня необычная, то ли мы больше никогда не увидимся, но я не хочу, чтобы вы запомнили обо мне лишь то, что я чудесным образом прозрела. Совсем не в этом заключается мой рассказ. Совсем не в этом! – она перевела дыхание и, окунувшись в свои воспоминания, задумчиво посмотрела вверх. Через 10—20 лет зрение будут возвращать повсеместно, а на белом свете не останется ни мальчиков, ни девочек, которые несколько десятков лет плавали в безднах слепоты и своего внутреннего мира, живя на ощупь, видя наше бытие только чувствительными кончиками пальцев своих рук…

– Надеюсь! – сомневаясь в ее предсказаниях, неуверенно сказал я.

– На специальных курсах по адаптации незрячих, когда я еще была слепой, я познакомилась со своим будущим мужем. Он тоже был слеп от рождения. Мне необычайно сильно понравился тембр его голоса, его удивительная эрудиция и остроумие, а ему – тонкий запах цветочных духов, исходящий от меня в солнечный теплый весенний день. Мы полюбили друг в друге все то, что только могли тогда полюбить. Мы загорелись друг другом, учудив в темной стране слепых настоящий пожар… пожар из ярких огненных красок страсти в бесконечном черном тумане. Вы поймете, уверена! В дождь в горах Алтая туман и вас лишал зрения… и так хотелось снова видеть?! – я не мог не согласиться, вспоминая, как на пятый день своего путешествия заблудился на вершине совсем не высокого урочища. Был ливень, который я прочувствовал кожей и сердцем… после которого все ураганы Германии, даже вместе взятые, мне казались всего лишь легкой непогодой – детским летним дождиком.

Незнакомка продолжила:

– Он не раз говорил, что я подобна цветку, от которого исходит настолько манящий аромат, что его можно опылять сутки напролет. Ах, какие красивые слова, но, возможно, слишком приторные для меня сегодняшней. Кстати, вы с ним чем-то похожи. Знаете, чем?

– ??? – вопросительно взглянул на нее, заметив, как на ее щеках появляется легкий румянец, а руки невольно прикасаются к собственным волосам, не зная, куда же им спрятаться от моих глаз.

– Не смотрите на меня так. Я краснею не из-за вашего взгляда и не скажу, пожалуй, ничего нового. Просто вы замечаете, что окружены людьми, а не люди окружены вами. Вы живете ради них, а не они ради вас. И такой вывод я сделала практически сразу, когда только заявилась мокрой в купе. Сейчас редко кто из мужчин следит за движением капель по окну, символически ставя на левую или правую. Вы совсем перестали говорить о погоде, о красоте женщин без пошлостей, то есть просто как о женщине, а не о сексуальном объекте.

– Перестаньте, – отмахнулся я, подлив немного вина. – Просто дождь, тоска и ничего больше.

Мы открыли окно и, игнорируя внутренний распорядок в вагоне, закурили. Нам обоим хотелось что-нибудь нарушить, чтобы запомниться друг другу навсегда. Мы стояли настолько близко, что прикасались друг к другу плечами, и я очень жалел, что не надел рубашку с коротким рукавом и теперь не могу почувствовать тепло ее кожи.

– Не понимаю, почему рассказываю все это незнакомому мужчине. Вы… да никто больше из новой жизни не должен знать обо мне ничего. Иначе, зачем менять город… страну… режим?! – она не задавала вопросы. Просто говорила, и в этом я видел продолжение нашего интервью. – Поменять место жительства… Хм, нет ничего лучше, чем создать нового себя там, где о тебе ничего неизвестно и больше никогда и никому не открывать лицо…

Я промолчал. Мы оба тяжело вздохнули. Мокрые пейзажи, крупные пузыри на лужах наводили на нас еще больше обреченности и отчаяния.

– Ах, как я невыносимо устала… Боже мой… Кажется, твердо стою на земле, но мир постоянно переворачивается. Друзья становятся врагами, враги – предлагают обняться и напиться. Совсем перестала понимать этот веселый, в кавычках, мир.

– И не надо. В нем нет ни правил, ни законов, ни морали. Есть только одно – возможность нарушать все это, а это мы отлично умеем – дымя в купе одну за одной. Табак немного подсырел, поэтому дым не будет выветриваться долго, осядет в тканях и обшивке, и, вероятно, вскоре нам перепадет от проводницы.

– Да плевать! – засмеялась незнакомка, сделав глубокую затяжку, и на удивление мне, при этом не закашлявшись.

Она курила быстро, нервно, запивая каждую затяжку маленькими глотками вина, после которых выпускала остатки не осевшего в легких дыма. Я замечал, как она пьянеет на глазах и в ней просыпается еще больше эмоций, и ночь становится все темнее, а на небе нет ни одной звезды, способной отвлечь нас от диалогов полночного рандеву.

– В общем, у меня появился муж. По запаху, по скрипу половиц, по дуновению ветра мы научились осязать друг друга в пространстве, слышать на расстоянии, любить фантазии друг друга, откровенно описывать все чувства, эмоции и мысли, обсуждать то, какими нам кажутся предметы, часами говорить о том, чем для нас является цвет: пустотой, бездной, тишиной, ничем. Конечно, кроме черного, кроме омерзительного черного цвета, преследующего меня от самого рождения и до момента, когда я впервые открыла глаза, то есть прозрела.

– Удивительные отношения! Вас можно жалеть и завидовать вам же одновременно! – искренне сказал я, поправив ворот рубашки, впивающийся в шею.

– Интересно кем, а точнее чем мой мужчина представлял меня в своей стране слепых? Какими формами он наделял мой образ в своем сознании – таком же неполноценном, как и у меня… Что он представлял, когда касался моих грудей и ягодиц? Темнота, глупая беспощадная темнота, прямо как сейчас за окном, – она иронично ухмыльнулась. – Черт побери, прекрасно помню тот день, когда он принес мне букет роз из цветочного магазина, и я впервые вдохнула аромат свежесрезанных цветов. Наверное, вы знаете цветочника в нескольких кварталах от Stadtschloss?