Читать книгу "Диалоги с Незнакомкой"

– Мне кажется, что его знают все в Берлине! – ответил я, отстрельнув двумя пальцами окурок в окно. В купе уже было дико накурено. Желто-молочная дымка табака зависла в ночном воздухе и через нее мы кое-как различали силуэты друг друга. Это была наша слепота, и от нее мне становилось страшно.

– Тогда вы представляете, насколько это были красивые цветы, но судьба позволяла мне узнать только их запах, только колкие на ощупь шипы и нежные, как бархат, лепестки роз. Я не умею говорить красиво и, признаться, далека от высокого языка. Но!.. Но я не отрывалась от лепестков днями и ночами, я до крови протыкала шипами свои руки, чтобы понять их магию, пока со временем они не осыпались, а высохшие стебли не сломались. Тогда я поняла, что вся осязаемая для меня, и зримая для полноценных людей, красота неимоверно прекрасна в своем начале, но ужасно жестока и трагична в конце! Особенно, когда ей дали попользоваться на время, а затем отобрали. Муки отвыкания ужасны и всегда пугали меня. Я узнала… узнала и не спорьте, что любая красота несет в себе трагедию и заведомо обречена на погибель, ведь против нее выступает время…

– Так что стало с вашим мужем, раз вы вспоминаете о нем так, как будто потеряли?

– Вы это обязательно узнаете, и надеюсь, я успею закончить свой рассказ! – быстро ответила она, вернувшись на свое сидение и поправив волосы. В свете ламп, освещавших купе поезда, ее лицо стало строже, подбородок острее, а глаза… Я никогда их не забуду… Да разве можно забыть столь красивые глаза женщины, которая большую часть своей жизни не могла видеть мир вокруг нас.

– Верите ли вы в чудеса? Я спрашиваю прямо… Верите ли вы в чудеса?

Замешкался.

– Тогда слушайте! В один осенний день, проснувшись утром и только разомкнув веки, я опешила от того, что начала различать образы и силуэты. Конечно, все грани были размыты. Все было как в тумане… в дыму… в какой-то сепии, словно мой внутренний фотограф плохо проявил снимки и они были мутными, а люди на них размазанными. Прямо как мы с вами в этой никотиновой дымке. На миг я зажмурилась, думая, что все это сон. Но потом снова открыла глаза, поняв, что мне не могут сниться предметы, ведь у меня нет никаких знаний об их форме… Конечно, я же никогда не видела даже собственные руки, не видела лунки на своих миндалевидных ногтях, родинки на коже, длинные ресницы и локоны волос. Я знала… знала, что все это есть, но просто не видела.

Я потерял дар речи. Понимая, что на данный момент она прекрасно видит, я не мог найти ни одного научного обоснования этого чуда и даже не догадывался, что зрение может возвращаться само, без действия врачей или какого-либо колдовства, в которое все еще верят.

– Я ничего не сказала об этом родителям и мужу. Они ничего не должны были знать… Наверное, я думала так, потому что сама не верила в случившееся. Несколько дней, списывая все на дурное настроение, осеннюю хандру и непогоду, я сидела в своей комнате и рассматривала новый дивный, пугающий и загадочный мир вокруг себя. Я вернулась во младенчество, так и не успев повзрослеть. Со стороны это могло показаться так, будто сумасшедшая морфинистка после очередной инъекции находится в состоянии не то сна, не то яви… будто она не понимает, в какой сказке очутилась… и сказка ли это вообще… а какая сказка? Пугающая новелла ужаса Гофмана?.. грустный лирический сказ Андерсена?.. или задорный фольклор?.. Что же было дальше? Теперь не по кромешной тьме, а по жестокому яркому свету я, пробираясь наощупь, вытягивала руки вперед, прикасаясь и к солнцу, и к звездам, и к луне. С каждым месяцем я начинала видеть все лучше и лучше, образы становились все более четкими. К примеру, я наконец-то увидела дым, ведь раньше совсем не понимала, зачем люди курят, сама украдкой выкуривая по одной-две папиросе, которые воровала у отца, идя к ним в прямом смысле по запаху… Воспоминания. Тонкой кожей вторых фаланг пальцев я чувствовала раскаленный уголь сигареты и осознавала тот момент, когда ее пора затушить и спрятать окурок… Представляете?

Большую часть своих эмоций незнакомка показывала жестами, взмахами рук, стрельбой глаз, улыбками или поджатыми губами. Я помню каждое движение, ее мимику и помню, как мы выцедили последние капли вина в наши фужеры, а поезд сделал последнюю остановку на окраинах Германии.

Я попросил у двух проводниц накидки, чтобы пройтись по перрону и последний раз вдохнуть полной грудью аромат родной весны. По капюшону отстукивал свой неровный ритм дождь, преследующий состав с самого начала.

– Скажите, почему вы так откровенны со мной?

– Ответ прост! – улыбнулась она. – Потому что я знаю о вас только то, что вы едете от дома прочь и настолько же печальны сейчас, как и я. Мы оба не желаем покидать свой город, но остаться в нем – значит, остаться в своем прошлом, больше не иметь надежды на завтра, а иметь навязанного Бога.

Мы остановились недалеко от поезда.

– Так что случилось с вашим мужем…

– Это будет звучать ужасно! – перебив, громко воскликнула фрау, стряхивая с рукавов холодные капли. – Чем лучше я видела, тем больше понимала, что между нами исчезают чувства. Все, что дали мне слепота и темнота – две бездны огромной пустоты – исчезнув, забрали с собой. Другими словами, он мне стал противен ровно настолько, насколько я когда-то любила его. Не думайте, что я распускаю нюни, просто сегодня такая ночь и так мало вина, что хочется умереть от тоски прямо на этом мокром перроне с треснутым асфальтом.

Я опешил. Я не мог поверить ее словам. Только представьте, что она бросила своего слепого мужа, как только, на удивление всем врачам, родителям и самой себе неожиданно прозрела в 26 лет. Больше 26 лет эта женщина не видела ничего, существовала подушечками своих длинных пальцев, любила и мечтала увидеть свою любовь, но…

– Я любила его. Действительно, любила! Но когда я стала видеть, я поняла, что не смогу быть с мужчиной, которого необходимо опекать, как малое дитя! Я начала возобладать над ним, стала выше, если так можно выразиться. Впрочем, я и сама была ребенком… Я была очень инфантильна для своих лет… Всего лишь слепой котенок в стране «глухих равнодушных людей», который не может поймать взглядом даже свою собственную тень.

– Между вами начались конфликты? – случайно наступив своими туфлями в глубокую лужу и промочив ноги, спросил я.

– В своих депрессиях он часто говорил о том, что теперь я зрячая, вижу этот мир и вижу его, и что ему невыносимо тяжело это осознавать… Я понимаю… Раньше мы были связаны одной бедой и наше общее горе стало нашей любовью… быть может, просто страстью и сказкой, в которые мы уверовали своими сердцами. Но это было так, понимаете?! В последние дни, когда мы еще были вместе, я корила саму себя за свою же холодность… я проклинала Бога за такой цинизм по отношению ко мне… по отношению к нему. Быть может, вы поймете меня как мужчина… Быть может, вы поймете меня как женщину… Представьте, как…. Как мне было тяжело – жить два десятка лет в неосвещаемом погребе слепоты, найдя в этой темноте и сырости свою любовь, чтобы потом… чудесно прозрев, потерять ее и понять, что ничего вечного не бывает: ни боли, ни любви, ни ненависти. В этом и суть, дорогой незнакомец. Да-да-да! – чуть ли не плача кричала она. – До 20 лет я проклинала небо за то, что слепа, чтобы в 26 проклинать его за то, что прозрела. Я попала в совершенно чужой мир, к которому, увы, ничем и никем не была приспособлена… у меня не было нормального образования, у меня не было ничего, чтобы жить полной жизнью нормальных людей… чтобы стать окончательно нормальной здоровой женщиной. Общество умеет только сожалеть и ненавидеть. На этом его возможности заканчиваются.

– То есть вы бы хотели остаться слепой? – закурив, спросил я, смотря в ее мокрые глаза от слез. Даже десятки капель дождя на оконном стекле бежали медленнее их.

– Да! Тысячи и миллионы одного да!!! Все эти цветочные улицы, сотни незнакомых людей в транспорте и кафе… и один – любимый и чужой человек дома. Парадоксально, да?! Но это так… мой самый дорогой человек, этот мужчина, которого я называла своим милым и самым лучшим, губы которого я целовала в своей темноте, в своей ночи – стал мне просто никем… точнее стал мне до дьявола противен… нарисовался в моих фантазиях слабым маменькиным сыночком, за которым, жертвуя собой, нужно постоянно ухаживать… Господи, да как у меня поворачивается язык говорить такое… – схватившись за голову и сильно сжав виски, сказала она, сделав шаг ко мне навстречу, захныкав и бросившись на мое мокрое плечо. – Я больше не могу носить это в себе… я так устала… я чувствую себя ничтожеством, которое бросило в жестокое одиночество любимого человека. Ведь он разделял свою тоску со мной пополам, но…

***

Она стояла и плакала в мокрое от дождя плечо, вздрагивая и обнимая меня. Мы молчали. Мы стали тишиной, пока она наконец-то не произнесла:

– В ночном купе, когда нас только двое, намного понятней что такое любовь и что раньше я жила совершенно не так, но как ни странно, я улыбалась намного чаще, чем теперь. Мир был сложнее внешне, но проще внутри. Поймите и не корите меня, я попыталась быть честной с ним и собой… а он… он проклял меня в миг нашей последней встречи, прокричав эти страшные слова, которые изо дня в день эхом звучат в моей голове. «Я желаю, чтобы ты вновь ослепла, чтобы вытекли твои глаза, которыми ты смотришь на меня сейчас. Будь ты проклята!» – заорал он так, словно я находилась в нескольких километрах от него. И мне стало страшно, что когда-то любящий меня и любимый мною человек может так…

– Давайте вернемся в купе. Поезд скоро отправляется дальше… – предложил я.

Дежурные по станции достали красные флажки.

– …да и мы изрядно замерзли от этой непогоды. Вам нужно срочно успокоиться. Скоро начинается новая жизнь, и вы… послушайте меня… вы просто обязаны начать ее заново.

Незнакомка приподняла голову, посмотрела мне в глаза и ответила:

– Пообещайте, пожалуйста, пообещайте, что при первой же возможности вы опубликуете мое интервью. Я верю, что вы очень хороший человек, удивительный слушатель и рассказчик, и обязательно выполните данное обещание.

– Обещаю, – сказал я, осознавая, что, быть может, моя новая газета попадет в руки тому, кто прочитает ее откровения брошенному мужчине, и он ее простит. Ох, как все это звучит эфемерно и, возможно, никогда не сбудется.

– Спасибо, – шепотом произнесла она и поцеловала меня в губы так кротко и легко. – Когда на дне фужера остается несколько капель вина, почему-то на небе мигают звезды и так хочется любить. Уходят все заботы и печали, которые, конечно-конечно вернутся, чтобы исчезать и появляться вновь.

– Но когда? Сегодня ли?.. Так стоит ли огорчаться, если завтра нас уже не будет?!

– Давайте, в самом деле, вернемся. Нам пора немного поспать. Я не хочу проснуться с мешками под глазами, – только и ответила она.

Горячий кофе. Две дымящиеся сигареты. Ночь неминуемо сокращается. Я смотрю на стрелки наручных часов. Ах, как жаль, что поблизости нет того старика-часовщика, которому бы я с удовольствием вручил свои часы, чтобы он сохранил в них это время.

Нам постоянно чего-то не хватает: себя в «других» или других в «себе». Инстинкт самокритики заставляет нас искать конечные логические ответы для разума на бесконечные эмоциональные вопросы сердца. Но умеем ли мы в первую очередь тихо спрашивать «себя», чтобы на что-то громко отвечать «другим»?

Нет.

Совсем скоро мы будем в Швейцарии.

Больше незнакомка не произнесла ни слова. Она снова выпрямила спину, подвела глаза и губы, припудрила свой носик, гордо встречая май 1939 года в другой стране. Я понимал, что нам не суждено встретиться, но пожалуй, такая ночь намного лучше возможного продолжения, которого бы нам хотелось. Мы стали очень близки, но так и остались неизвестностью – двумя откровенными письмами без обратного адреса и имен. Мы еще не знали, что совсем скоро начнется Вторая мировая война, а ураган и дождь будут преследовать нас повсеместно, что лучше бы мы оба ослепли в том поезде «Berlin-Zurich» навсегда. Мир будет грохотать от вспышек иных молний и других раскатов грома.

Работая с 1940 по 1946 года военным корреспондентом, побывав во Франции, Англии, выжженной Белоруссии, обескровленном холодном Ленинграде, оккупированной Польше и вновь в обезумевшей от запаха крови России, я все же узнал какой ливень ужасней урагана Алтая. Это кровавый дождь из слез матерей, жен, детей, отцов, братьев и сестер. Это дождь из соленых слез, крови и пота, раскаленного свинца, горячего снега, пожаров, искр, боли, страха, смерти и трагедии. Это дождь под названием «ВОЙНА».

P.S.: Я сдержал свое обещание. В августе 1947 года моя газета, забытая Германией, получила новую жизнь в Швейцарии. Она стала намного тоньше, но рубрика «Людям о людях» получила свой заслуженный традиционный разворот. Конечно же, после партии в настольный футбол с новым выпускающим редактором.

Как сложилась дальнейшая судьба незнакомки – я не знаю.

Март-апрель 2014

Июль-сентябрь 2015