![](/books_files/covers/thumbs_240/u-mysli-stoya-na-chasah-istoriya-russkoy-i-sovetskoy-cenzury-149155.jpg)
Автор книги: Валентин Красногоров
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Публичное преследование разрешенных цензурой произведений уже и тогда было характерно для русской жизни. («Общество утеснительнее цензуры», – жаловался видный историк и общественный деятель Т. Н. Грановский.)
В 1826 г. правительство, напуганное восстанием декабристов, приняло новый цензурный устав, разработанный президентом общества «губителей русского слова» (Пушкин), откровенным ретроградом А. С. Шишковым. Устав практически уничтожал возможность существования какой-либо печати кроме официальной. Шишковский «чугунный» устав действовал недолго. В 1828 г. он был заменен новым, более мягким, просуществовавшим все царствование Николая I. Однако и тот был настолько суров, что, по свидетельству современника, «станок печатный был почти отменен, и рукопись ходила по рукам вместо печатной страницы». Прекрасную зарисовку взаимоотношений литературы и цензуры оставил нам Пушкин:
Со светлым червячком встречается змея
И ядом вмиг его смертельным обливает.
«Убийца! – он вскричал, – за что погибнул я?»
«Ты светишь», – отвечает.
В дополнение к уставу были изданы сотни запрещающих циркуляров. Например, в 1848 году было указано, что «все статьи в журналах за университеты и против них решительно запрещаются». Журналист никогда не знал, откуда может грянуть гром. Булгарин, неосторожно написавший в «Северной пчеле» о высоких ценах, которые дерут павловские извозчики, получил за это от министра просвещения внушение:
«Косвенные укоризны начальству, в приведенном фельетоне содержащиеся, сами по себе, конечно, не важны; но важно то, что они предъявлены не перед подлежащей властью, а преданы на общий приговор публики. Допустив же единожды сему начало, после весьма трудно будет определить, на каких именно пределах должна останавливаться такая литературная расправа в предметах общественного устройства».
Но даже в этот ледниковый период случались годы и потеплее (например, период с 1840 по 1848 год), что позволило расцвести гению Белинского. Это еще раз подтверждает мысль о том, что суровость цензуры определяется не ее уставом, а общим политическим климатом.
Европейские революции 1848 года вновь обострили реакцию в николаевской России. Для контроля над цензурой и печатью был учрежден особый негласный правительственный «комитет 2 апреля» под руководством Д. П. Бутурлина, немедленно приступивший к расправам. В том же году были разгромлены петрашевцы, отправлен в Сибирь Достоевский, сослан Салтыков-Щедрин. Белинского спасли от каторги только чахотка и смерть. Скучные, верноподданические, бесцветные журналы и газеты почти потеряли подписчиков. «Действия цензуры превосходят всякое вероятие, – писал в дневнике Никитенко. – Чего этим хотят достигнуть? Остановить деятельность мысли? Но ведь это все равно, что велеть реке плыть обратно».
В 1855 году Николай I умер. «Теперь только открывается, как ужасны были для России прошедшие 29 лет, – записывает Никитенко. – Администрация в хаосе; нравственное чувство подавлено; умственное развитие остановлено; злоупотребление и воровство выросли до чудовищных размеров». Так подтверждается еще одна нехитрая мысль: чем хуже управляется страна, тем жестче в ней контроль над мыслью.
Смерть Николая I повлекла за собой некоторую либерализацию цензуры. В 1855 году негласный комитет Бутурлина был упразднен. Одной из мотивировок такого решения было то, что «в писателях и цензорах окончательно водворена та весьма действительная уверенность, что над ними всегда, неусыпно, неослабно действует глаз правительства». В докладе комиссии по этому вопросу отмечалась также неэффективность цензурных стеснений, поскольку распространяется рукописная литература, гораздо более опасная, ибо она читается с жадностью, и против нее бессильны все полицейские меры».
Борьба противодействующих общественных сил в период подготовки реформы, освобождающей крестьян, неоднократно вызывала в эти годы усиление реакции и обострение цензуры. Правители «помешались на том, что все революции на свете бывают от литературы, – иронически замечает Никитенко в дневнике, – они не хотят понять, что литература только эхо образовавшихся в обществе понятий и убеждений». И он же делает следующую запись: «Никакая сила не в состоянии уследить за тайно подвизающейся мыслью, раздраженною и принужденною быть лукавой».
Примером такой «лукавой мысли» был роман Чернышевского «Что делать?», разрешенный цензурой в 1863 году. Любопытно, что разрешение было дано в тот момент, когда автор романа находился в Петропавловской крепости и считался государственным преступником. Можно ли было представить себе нечто подобное при советской власти?
В 1865 году николаевский устав был наконец отменен. Вместо него были введены «Временные правила» о цензуре – фактически новый устав. Предварительная цензура для большинства столичных органов печати отменялась. Вводилась карательная цензура в виде предостережений, административных взысканий, временной приостановки выпуска издания или полного его запрещения. В составе Министерства внутренних дел было организовано Главное управление по делам печати, которое и руководило цензурой.
Некрасов откликнулся на отмену предварительной цензуры поэмой «Газетная» и «Песнями о свободном слове». Герой поэмы типографский рассыльный Минай весьма доволен:
«Баста ходить по цензуре!
Ослобонилась печать,
Авторы наши в натуре
Стали статейки пущать».
Однако «Песни» кончались благоразумным призывом:
«Оправдаться есть возможность,
Да не спросят – вот беда!
Осторожность! Осторожность!
Осторожность, господа!»
Призыв не был лишним. Несмотря на заметное послабление цензуры, преследования печати не прекращались. Примером тому служит хотя бы закрытие журнала того же Некрасова (уже умершего) и Салтыкова-Щедрина «Отечественные записки» (1884 год). За 40 лет (1865–1905 годы) печать получила в общей сложности около 800 цензорных взысканий. И все же цензура была уже не столь беспощадной, как в середине века. Например, в 1872–1896 годах последовательно появились в печати все три тома «Капитала» Маркса. В это же время были опубликованы основные сатирические произведения Салтыкова-Щедрина. Огромное количество литературы издавалось нелегально, в том числе марксистские книги, листовки и газеты.
Цензура была не в силах бороться с переменами, которые несло время. Революция 1905 года нанесла ей новый удар:
«Была завоевана свобода печати. Цензура была просто устранена. Никакой издатель не осмеливался представлять властям обязательный экземпляр, а власти не осмеливались принимать против этого какие-либо меры. Впервые в русской истории свободно появились в Петербурге и других городах революционные газеты. В одном Петербурге выходило три ежедневных социал-демократических газеты с тиражом от 50 до 200 тысяч экземпляров» (Ленин, 30, 321).
24 ноября 1905 года были введены новые «временные правила» о периодической печати. Они отменяли предварительную цензуру и административные взыскания, но оставляли штрафы и право закрывать издания при чрезвычайном положении. Поражение революции привело к некоторой реанимации цензуры. Ее гнет усиливался в годы реакции (1908–1912) и несколько ослабевал в периоды Дум. Однако дни царской цензуры были уже сочтены. Она была уничтожена вместе с царизмом в феврале 1917 года.
При Временном правительстве общая цензура не восстанавливалась, но военная продолжала функционировать. В периоды обострения классовых боев некоторые органы запрещались к дальнейшему изданию. В июле 1917 года была закрыта большевистская «Правда», призывавшая к прекращению войны и свержению правительства. Ленин назвал этот акт «палачеством». В октябре 1917 года Временное правительство было свергнуто. Однако история российской цензуры на этом отнюдь не закончилась.
Становление советской цензуры
Русские марксисты всегда крайне отрицательно относились к цензуре. Одним из краеугольных камней партийной программы большевиков до прихода их к власти было требование и обещание свободы печати. В Программе, принятой на II съезде РСДРП, в 1903 году, ставилась целью неограниченная свобода совести, слова, печати, собраний, стачек и союзов (пункт 5). Посмотрим, как это обещание было выполнено.
26 октября (8 ноября) 1917 года было создано первое советское правительство. Уже на другой день «в пять часов утра в типографию явились красногвардейцы, конфисковали тысячи экземпляров думского воззвания-протеста и закрыли официальный орган Думы «Вестник городского самоуправления». «Все буржуазные газеты были сброшены с печатных машин…» (Джон Рид. Десять дней, которые потрясли мир.)
Насильственное закрытие газет естественно возникало из логики вооруженного переворота. Было бы нелепо занимать Зимний дворец, почтамт, телеграф и вокзалы и в то же время оставлять печать в руках политических и военных противников. Однако этот шаг слишком уж противоречил прежним заявлениям партии, тысячи членов которой посвятили жизнь борьбе «за лучший мир, за святую свободу». Поэтому появившийся в тот же день Декрет о печати – одно из первых установлений Советской власти – не только подвел юридическую базу под совершившееся, но и дал ему теоретическое обоснование. В декрете всячески подчеркивались вынужденность, ограниченность и временность этой меры. В декрете говорилось:
«В тяжкий решительный час переворота и дней, непосредственно за ним следующих, Временный революционный комитет вынужден был предпринять целый ряд мер против контрреволюционной печати разных оттенков.
Немедленно со всех сторон поднялись крики о том, что новая социалистическая власть нарушила, таким образом, основной принцип своей программы, посягнув на свободу печати.
Рабочее и Крестьянское правительство обращает внимание населения на то, что в нашем обществе за этой либеральной ширмой фактически скрывается свобода для имущих классов, захватив в свои руки львиную долю всей прессы, невозбранно отравлять умы и вносить смуту в сознание масс.
Всякий знает, что буржуазная пресса есть одно из могущественнейших оружий буржуазии. Особенно в критический момент, когда новая власть, власть рабочих и крестьян, только упрочивается, невозможно было целиком оставлять это оружие в руках врага в то время, как оно не менее опасно в такие минуты, чем бомбы и пулеметы. Вот почему и были приняты временные меры для пресечения потока грязи и клевет, в которых охотно потопили бы молодую победу народа желтая и зеленая пресса.
Как только новый порядок упрочится, всякие административные воздействия на печать будут прекращены, для нее будет установлена полная свобода в пределах ответственности перед судом, согласно самому широкому и прогрессивному в этом отношении закону.
Считаясь, однако, с тем, что стеснение печати, даже в критические моменты, допустимо только в пределах абсолютно необходимых, Совет Народных Комиссаров постановляет:
Общее положение о печати
1. Закрытию подлежат лишь органы прессы:
– призывающие к открытому сопротивлению или неповиновению Рабочему и Крестьянскому правительству;
– сеющие смуту путем явно клеветнического извращения фактов;
– призывающие к деяниям явно преступного, т. е. уголовно наказуемого характера.
2. Запрещения органов прессы, временные или постоянные, проводятся лишь по постановлению Совета Народных Комиссаров.
3. Настоящее положение имеет временный характер и будет отменено особым указом по наступлении нормальных условий общественной жизни.
Председатель Совета Народных КомиссаровВладимир Ульянов /Ленин/Петроград, 27 октября 1917 года»
Предоставляя проницательному читателю самому поразмыслить над тем, насколько затянулось наступление «нормальных условий общественной жизни» и почему еще 70 лет не были прекращены «административные воздействия на печать», рассмотрим последствия, которые имел декрет для свободы печатного слова в нашей стране.
Закрытие враждебных новому строю газет, сколь бы полезным оно не являлось для дела революции в данный момент, имело и негативные стороны, обладавшие замедленным, но ощутимым воздействием. Мера эта была, вероятно, вынужденная, но она создавала прецедент: появлялся соблазн закрывать без суда и следствия неугодные газеты и в другой, уже не столь критической, обстановке, потому что принудить политических оппонентов к молчанию острием штыка значительно проще, чем силой слова. Народ, совершивший революцию во имя свободы, мог победить, но, придя к победе, увидеть, что по пути к ней он растерял свободу.
28 октября (10 ноября) решение Военно-революционного комитета о закрытии газет было подтверждено постановлением Совнаркома.
Закрытие газет означало, что противники большевиков не могут больше рассчитывать на продолжение борьбы с ними политическими средствами. Им оставалось только взяться за оружие. Может быть, начало гражданской войны поэтому с известной долей истины датировано именно этим днем.
Против декрета о печати выступили также союзники большевиков – левые эсеры, состоявшие в правительстве. Их поддержала часть самих большевиков. 4 (17) ноября этот вопрос обсуждался на заседании ВЦИК. Большинством голосов декрет о печати был одобрен. На заседании с речью выступил Ленин. Он, в частности, сказал:
«Троцкий был прав: во имя свободы печати было устроено восстание юнкеров, объявлена война в Москве и Петрограде…
Мы и раньше заявляли, что закроем буржуазные газеты, если возьмем власть в руки. Терпеть существование этих газет, значит перестать быть социалистом. Тот, кто говорит: «откройте буржуазные газеты», не понимает, что мы полным ходом идем к социализму. И закрывали царские газеты после того, как был свергнут царизм. Теперь мы свергли иго буржуазии…» (35, 54).
Чтобы придать государственному надзору за печатным словом характер законности, 18 декабря 1917 года Народным комиссаром юстиции было принято «Постановление о революционном трибунале печати». Оно, в частности, гласило:
«1. При революционном трибунале учреждается Революционный трибунал печати. Ведению Революционного трибунала подлежат преступления и проступки против народа, совершаемые путем печати.
2. К преступлениям и проступкам путем использования печати относятся всякие сообщения ложных или извращенных сведений о явлениях общественной жизни, поскольку они являются посягательством на права и интересы революционного народа.
3. Революционный трибунал печати состоит из трех лиц, избираемых сроком не более трех месяцев Советом Рабочих и Солдатских депутатов. Этим лицам поручается как производство предварительного расследования, так и разбор дела».
Заседания трибуналов должны были происходить публично. Их решения обжалованию не подлежали. Первоначально за преступления в печати предусматривались относительно мягкие наказания (денежные штрафы, порицания и т. п., хотя не исключалась и общеуголовная ответственность), но уже через месяц полномочия Революционных Трибуналов Печати были серьезно расширены. Декретом Совнаркома от 28 января 1918 года, подписанным Лениным, было постановлено создание при трибуналах печати Следственной Комиссии, которая имела право на аресты, обыски, выемки и освобождение арестованных. Она могла также требовать от любых лиц и организаций любые нужные ей документы и сведения. Более того, она имела право осуществлять надзор над организациями и частными лицами. Ассортимент наказаний трибунала печати тоже заметно расширился и включил в себя не только порицания, штрафы и конфискации, но и лишение свободы, ссылку, лишение политических прав. Пользуясь современной терминологией, это была уже настоящая цензура (последующая, или карательная), хотя само слово еще не было произнесено.
Еще ранее, 7 (20) декабря 1917 года была учреждена знаменитая «Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности». Одной из задач ЧК была борьба с печатью – борьба, которую она вела решительно и споро, не всегда обременяя себя судебными процедурами. В «Положении о губернских и уездных ЧК», подписанном 14 сентября 1918 года Дзержинским, местным ЧК предписывалось вести «всю работу по контр-революции, в какой бы форме она ни выразилась, как например: борьба с контрреволюционной печатью, устной агитацией, заговорами и пр.» Наказания за подрывную деятельность могли быть самые строгие, вплоть до высшей меры.
Как известно, ленинская теория революционного переустройства государства выделяет в этом процессе две стороны: ломку старого государственного аппарата и создание нового. Что касается цензуры, то ломать здесь было уже практически нечего (общая цензура была уничтожена еще Временным правительством), и преобразовательная деятельность в этом направлении выразилась одним созиданием. Правда, в наследие от Временного правительства осталась еще не отмененная им Военная цензура. 26 января 1918 года она была упразднена распоряжением Наркома по военным делам Троцкого. Фактически, однако, ее функции взял на себя Военный Почтово-Телеграфный контроль, созданный в тот же день на основе Центрального Военного Почтово-Телеграфного Контрольного бюро. Вскоре было признано, что этот шаг Наркома был преждевременным. В том же году (23 декабря) приказом Реввоенсовета за подписью Троцкого Военная цензура была восстановлена в полной мере. Ей предоставлялись чрезвычайно широкие права – предварительный просмотр «всех произведений печати, рисунков и снимков, в коих сообщаются сведения военного характера; контрольный просмотр (по выбору) уже напечатанных материалов; просмотр международных и, по мере надобности, внутренних почтовых отправлений и телеграмм; контроль над переговорами по иногороднему телефону» и т. д.
Для осуществления этих задач при Реввоенсовете Республики был создан Военно-Цензурный отдел, а на местах – Военно-Цензурные отделения, пункты и отдельные цензоры. Военная Цензура имела право передавать виновных суду трибунала. Приказ Реввоенсовета обязывал все редакции, издательства и типографии предоставлять печатную продукцию на просмотр. Особо подчеркивалось, что Военная Цензура вводится «на всем протяжении Республики», т. е. на всей ее территории, а не только в воинских частях и гарнизонах. Фактически эта мера означала введение полной и всесторонней предварительной (а не только последующей, как было до сих пор) цензуры. Приказ знаменателен и тем, что в нем впервые цензура названа своим именем, традиционно ненавистным большевистской партии.
Не заставило себя долго ждать и учреждение общей, или гражданской цензуры. Она появилась на свет в скромном обличье Государственного издательства, создание которого было декретировано 21 мая 1919 года. Госиздат представлял собой своего рода министерство, монополизировавшее всю издательскую работу государства в разных городах. Ему же были поручены и цензурные функции. Пункт 2 «Положения о Госиздате» давал ему право контролировать издательскую деятельность всех советских учреждений, а пункт 3 – всех прочих издательств, ученых и литературных обществ. Таким образом, 21 мая 1919 года можно считать датой официального начала общей предварительной цензуры. Советская власть существовала к тому времени всего полтора года.
Более подробно контролирующая роль Госиздата была разъяснена декретом Совнаркома от 12 декабря 1921 года «О частных издательствах». По этому декрету пока еще разрешалась деятельность частных издательств (пройдет несколько лет, и они будут запрещены). Им предоставлялось право иметь собственные типографии, конторы, склады и пр. Однако издательства и выпуск книг были поставлены под жесткий контроль. Соответствующие пункты декрета гласили:
«8. Выдача разрешений на возникновение издательства и на печатание рукописей возлагается на Госиздат и его Отделения на местах, а где их нет – на Губполитпросвет.
9. Каждая отдельная рукопись до сдачи ее в набор должна быть разрешена к печати органами, указанными в ст. 8, о чем должно быть отмечено на каждой напечатанной книге».
Эти скромные два пункта – наш первый цензурный устав. Вскоре они разрастутся в многостраничные правила Главлита, но суть этих правил («каждая отдельная рукопись до сдачи ее в набор должна быть разрешена к печати органами») уже не изменится до последних дней советской власти.
Как явствует из декрета, непосредственная роль в цензуре отводилась также и Политпросвету. Появление этой организации (или, точнее, системы организаций) датируется 10 октября 1920 годом, когда декретом ВЦИК за подписью Калинина «для объединения политически-просветительной работы Республики» в составе Наркомпроса был учрежден Главный Политико-Просветительный комитет (Главполитпросвет). Функции его были определены декретом Совнаркома от 12 ноября того же года. Главполитпросвет объединил под своей эгидой многочисленные идеологические, пропагандистские, информационные и просветительские учреждения. В административном или методическом отношении ему подчинялись Госиздат, РОСТА, театры и пр. Если цензоры Госиздата и армии обращали в те годы внимание преимущественно на политические и военные вопросы, то органы политпросвета контролировали произведения печати и репертуар театров, главным образом, в идеологическом и художественном отношениях.
Таким образом, уже в первые месяцы советской власти, в период военного коммунизма, сложилась пусть несколько беспорядочная, но весьма жесткая система цензуры. Чрезвычайная комиссия, Военная Цензура, Революционные трибуналы печати, Госиздат, Главполитпросвет и просто комиссары на местах твердо держали печать в узде. Не связанные громоздкими правилами и необъятными инструкциями (это пришло позднее), они по своему разумению определяли, какие газеты следует считать буржуазными и контрреволюционными. Пестрое разнообразие партий, мнений, политических течений и печатных органов семнадцатого года сменилось нормативным одноголосьем. Разумеется, гражданская война, интервенция, разруха, заговоры, мятежи, бандитизм давали существованию цензуры известный смысл и оправдание. Однако неуважение к свободе печати, к законности, к фундаментальным правам личности могло укорениться необратимо и стать неотъемлемым свойством новой власти. Поэтому важно было не перейти меру. Еще важнее было вовремя остановиться. Казалось, для этого создались все предпосылки. Победа в гражданской войне, переход к мирному строительству, провозглашение новой экономической политики, отказ от крайностей военного коммунизма создавали все возможности для смягчения и отмены цензуры – этой будто бы вынужденной и «временной» меры, вызванной «ненормальным положением» (см. «Декрет о печати»). К сожалению, этого не произошло. С упрочением советской власти начала укрепляться и цензура – теперь уже на хорошо разработанных всеобъемлющих правилах.
6 июня 1922 года последовал декрет Совнаркома, который безо всякой насмешки можно считать историческим для органов, являющихся предметом этого исследования:
«В целях объединения всех видов цензуры печатных произведений учреждается Главное Управление по делам литературы и издательств при Народном Комиссариате Просвещения и его местные органы – при губернских отделах народного образования» (Главлит).
С этой даты начинается современная история советской цензуры.
Главлит – официальный орган советской цензуры, – существовал (с измененным названием) на протяжении всех лет советской власти. В последние десятилетия Советской власти это учреждение носило вывеску «Главное управление по охране государственных тайн в печати». 9999 читателей из 10000 подумают, что речь идет о каком-нибудь полувоенном управлении с ограниченными задачами, состоящими в том, чтобы в печать не проникли сведения о вооружении и передвижении наших войск.
Между тем, под этой вывеской функционировало могущественное учреждение, оказывавшее огромное влияние на все сферы общественной жизни. Оно замечало все, но само оставалось незаметным. Не будучи секретным, оно засекречивало добрую половину всей информации. Имея самое прямое отношение к печати, оно никогда в печати не упоминалось. О его существовании просто не знали. А те, кто знали, как правило, не очень задумывались о его роли, не понимали его функций, недооценивали его значение.
Предписания Главлита стали обязательными для всех авторов и издательств. Несмотря на изменявшиеся названия этого органа, все годы постоянно применялись термины вроде «отдать рукопись в лит», «залитовать пьесу» (или «получить лит»), «статье не дали лита». Глагола «литовать» нет в словарях, вероятно, только потому, что он не «залитован». Во всяком случае, других общеупотребительных терминов для обозначения священнодействий, связанных с цензурой, не было. Не говорить же, в самом деле: «На вашу статью не получено разрешение Главного Управления по охране государственных тайн в печати», когда можно сказать проще и понятней: «не дали лита»!
К полномочиям Главлита и механизму его работы мы вернемся несколько позже, а пока продолжим наш путь и проследим за развитием цезурных установлений. Благодаря обильному поливу административными указаниями и декретами, дерево цензуры продолжало расти, цвести и давать новые отростки. Видимо, климат двадцатых годов был для него достаточно благоприятным.
2 декабря 1922 года вышло постановление Совета Труда и Обороны «О порядке открытия печатных предприятий и наблюдения за ними». Разруха еще не кончилась, нэп был в самом разгаре, поэтому, уступая духу времени, постановление допускало открытие (с разрешения исполкомов) типографий не только государственным учреждениям и кооперативным организациям, но и частным лицам. Два пункта этого постановления, которые я сейчас процитирую, говорят о том, что уже тогда наблюдение за типографиями было поставлено значительно лучше, чем их открытие:
«7. Каждое печатное предприятие должно иметь шнуровую книгу, в которую заносятся все предназначенные к печатанию работы с указанием заказчика, числа экземпляров, формата, печатаются ли издания с разрешения цензуры или не подлежат представлению в цензуру.
…9. На каждом экземпляре должны быть обозначены наименование и адрес печатного предприятия и, если произведение подвергалось цензуре, то одобрение цензуры».
Первоначально Главлит имел своей задачей только цензуру печати. Надзор над зрелищами возлагался на заведующих губернскими отделами народного образования. Скоро такой надзор показался недостаточным. Декретом Совнаркома от 9 февраля 1923 года при Главлите был создан Комитет по контролю над репертуаром (Репертком), на который возлагалось «разрешение к постановке драматических, музыкальных и кинематографических произведений». Позднее (в 1934 г.) Репертком был отделен от Главлита и переименован в Главное управление по контролю за зрелищами и репертуаром при Наркомпросе РСФСР, но сокращение «Главрепертком» за ним надолго сохранилось. Вред, который нанесло это учреждение нашему обществу, трудно переоценить.
Главлит объединил в себе все виды цензуры, но не все виды цензурных учреждений. Чрезвычайная комиссия как таковая к тому времени уже не существовала. Девятый съезд Советов, проходивший в декабре 1921 года, отметив героическую работу ВЧК и ее громадные заслуги, все же постановил «в кратчайший срок пересмотреть Положение о ВЧК и ее органах в направлении ее реорганизации, сужения компетенции и усиления начал революционной законности».
Для исполнения этого постановления ВЦИК декретом от 6 февраля 1922 года реорганизовал ВЧК в Государственное Политическое Управление при НКВД. С образованием в декабре 1922 года Союза ССР оно было преобразовано в ОГПУ и передано в подчинение непосредственно Совнаркому. ОГПУ были приданы специальные войска и дано право производить обыски, выемки и аресты. Официально задачей ГПУ была борьба с политической и экономической контрреволюцией, шпионажем и бандитизмом. В 1934 году функции ОГПУ перешли к НКВД.
По «Положению» 1922 года один из трех руководителей Главлита назначался по согласованию с ГПУ (п. 6), другой выдвигался Реввоенсоветом, а председатель назначался Наркомпросом. Пункт 10 того же «Положения» определял, что «на органы ГПУ возлагается борьба с распространением произведений, не разрешенных Главным управлением по делам литературы и издательств и его органами, а также надзор за типографиями, таможенными и пограничными пунктами, борьба с подпольными изданиями и их распространениями, борьба с провозом из-за границы не разрешенной к обращению литературы, наблюдение за продажей русской и иностранной литературы, изъятие книг, не разрешенных Главлитом».
Государственному Политическому Управлению (ГПУ) предоставлялось также право ставить перед Главлитом вопрос о запрещении тех или иных книг (т. е. фактически осуществлять последующую цензуру). Пять экземпляров всей печатной продукции в обязательном порядке высылались в ГПУ – НКВД. В случае нарушения цензурных инструкций Главлит имел право передать дело в ГПУ.
ГПУ и НКВД принимали также участие в руководстве Реперткомом. Для обеспечения возможности осуществления контроля над исполнением произведений всем зрелищным предприятиям было предписано отводить представителям Реперткома и ГПУ по одному постоянному месту, не далее четвертого ряда, а также бесплатные вешалки и программы (постановление трех наркоматов от 30 марта 1923 года, п. 17).
Не оставалась в стороне от столь важного дела, как надзор за печатью, и милиция. В ее задачу входила выдача разрешений на открытие типографий и общее наблюдение за порядком. 17 ноября 1923 года инструкцией НКВД участковому надзирателю было предписано наблюдать, чтобы в местах общественного пользования:
«а) не выставлялось и не распространялось произведений печати, картин, фотографий, рисунков и т. п., не разрешенных к обращению;
б) не расклеивалось и не распространялось объявлений, афиш, плакатов, не имеющих разрешительной визы подлежащего органа».
Аналогичное предписание было дано Инструкцией НКВД от 12 января 1924 года волостному милиционеру.
Постоянно усиливался надзор за общественной мыслью со стороны партийных и советских руководящих органов. 23 августа 1926 года Пленум ВКП(б) постановил сосредоточить в ЦК вопросы идеологического руководства печатью. Эту задачу стал ежедневно осуществлять Отдел печати ЦК. 3 октября 1927 года ЦК вынес постановление «Об улучшении партруководства печатью». В нем, в частности, указывалось на необходимость «следить за идеологической выдержанностью работы издательств», «регулярно созывать редакторов газет, журналов и работников издательств для их инструктирования», «усилить руководство отделами библиографии и критики в газетах и журналах, превратив их в орудие борьбы против идеологически чуждой литературы».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?