Читать книгу "Спасти СССР. Инкорпорация (7-я книга)"

Неожиданно долговязый лохматый астроном, стоявший с краю, пригляделся ко мне – и зашагал с грацией циркуля.

– Соколов? – осклабился он щербато, и протянул здоровенную лапищу, поглядывая на Ясю. – Здорово! Я, вообще-то, Базилио… э-э… Василий. Ты в баскетбол… как?

Я пожал ручищу, и со вздохом признался:

– Никак.

– Да? Жаль, жаль... – Похоже, Базилио расстроился не сильно. – Я, вообще-то, капитан, а у меня в команде третьего номера не хватает… Ну, и ладно. Я, вообще-то, от имени и по поручению. Тебя в Большом комитете ждут! Я где-то с полчаса назад туда заходил, мячи выбивал. Просили передать, если увижу! Ну, давай…

Баскетболист удалился, а я встал, выуживая из пакета последний эчпочмак.

– Проводить тебя? – улыбнулась Ясмина, глядя снизу вверх.

– Не надо, – мой вздох вышел очень мужественным. – Я сам.

– Тогда наклонись…

Я нагнулся, и девичьи губы припали к моим на долгую-долгую секунду.

Тот же день, позже

Ленинград, Университетская набережная

Погода понемногу портилась – слабенькая морось колола лицо холодными иголочками, кропила город небесной влагой, туманя дали. Да мне, честно говоря, и не хотелось всматриваться в белёсую муть. Быстренько добравшись до Ректорского флигеля, я юркнул за двери, где было сухо – и тихо. Лишь со второго этажа наплывал металлический стрёкот пишущей машинки.

Куртку долой… Свернув её кожей внутрь, ухватил под руку, и направил стопы в «Большой», то бишь университетский комитет комсомола.

Скоро в секретари должен выйти Бастрыкин, а пока неуёмную комсомольскую энергию направлял в мирное русло Дубов, выпускник истфака.

Дверь кабинета стояла приоткрытой – и ни звука. Уже готовясь обнаружить удручающую пустоту и безлюдье, я заглянул внутрь. Секретарь комитета ВЛКСМ, однако, не покидал свой пост – сидел за столом, горбясь над бумагами.

– Игорь Васильевич? – церемонно ввалился я. – Здрасьте!

– Андрей Владимирович! – мигом оживился Дубов, охотно захлопывая папку.

– Просто Андрей.

– Просто Игорь! Проходите, присаживайтесь…

Мы пожали друг другу руки, и уселись, разделенные столом.

– Признаться, Андрей, у меня были на вас грандиозные планы, – сказал секретарь, благодушествуя. – Человеку, доказавшему теорему Ферма, самое место в комитете комсомола Матмеха! Так я думал, по крайней мере. Предполагал, рассчитывал… Пока мне не позвонили из обкома партии! Варвара Ивановна убедительно просила не выдвигать вас в комсорги факультета… Нет-нет, – заторопился он, – дело вовсе не в том, что ваша кандидатура не по душе партийцам. Как я понял товарища Таневу, у неё есть для вас иное предложение. Она просила ей позвонить… – Дубов виновато развел руками. – Сам хотел зайти на Матмех, да тут Бориска объявился… Ну, что? Звоним?

– Если вам нетрудно, – тонко улыбнулся я, гадая, что на уме у «товарища Таневой».

– Да кого там… – затейливо отговорился комсорг, бодро накручивая телефонный диск. Набрав номер, он терпеливо выждал, поправляя очки, и встрепенулся: – Алло? Варвара Ивановна? Это Дубов… Да-да, он здесь! Передать? Держи.

Я принял трубку с лёгким замиранием, не зная, чего ожидать.

– Алё?

– Привет, Андрей! – послышался знакомый голос. – Слушай… А ты можешь подойти в Смольный? Чтобы не по телефону? Ну, если сегодня никак, то завтра…

– Да я сейчас приеду!

– Да? – обрадовалась трубка. – Ну, и отлично. Тогда я заказываю пропуск!

Тот же день, позже

Ленинград, Смольный проезд

Именно посередине осени Смольный выглядел, как в дни Великого Октября, а красный флаг, полощущийся на фоне пасмурного неба, будто свидетельствовал достоверность воображённого реала. Еще бы пару часовых выставить – шинели в пол, папахи набекрень, винтовки в мозолистых руках…

По длиннущему коридору гуляло эхо голосов, а вот шаги гасились «кремлёвскими» дорожками. Я свернул в закуток к знакомому кабинету – приёмной для Таневой не полагалось, статусом не вышла. Вежливо постучав, переступил порог.

Хозяйка кабинета глянула исподлобья на посетителя – знакомый ракурс будущих фотосессий! – и сразу заулыбалась.

– Здравствуй, Андрей! Проходи!

– Здравствуй, Варвара, – отзеркалил я улыбку. – Как жизнь?

– Да нормально. С уверенностью смотрю в будущее! – Рассмеявшись, Танева покинула кресло и прошлась по скрипучему паркету. – Разомнусь хоть…

Светлый пиджачок, строгая юбка, «лодочки» на скромном каблучке. Дресс-код. Но было заметно, что официальный костюм сковывал Варвару – в потёртых джинсах и безразмерном свитерке она чувствовала бы себя гораздо комфортнее.

– Знаешь, Андрей, – задумчиво проговорила Танева, складывая руки на груди, – летом я почти не верила, что у тебя получится с «Алыми парусами»…

– Да я и сам не верил!

– Но ты всё-таки добился своего, – с чувством сказала Варвара Ивановна. – Я так радовалась тогда! Ведь ты, по сути, держал очень сложный экзамен – и сдал его на «пять с плюсом». А это было важно, ты даже не представляешь, до какой степени! Григорий Васильевич периодически спрашивает о тебе, я докладываю, а позавчера он лично зашёл – просил, чтобы ты готовил доклад к областной конференции ВЛКСМ…

– О, как! – мои брови изумлённо вздёрнулись.

– Вот так! – горделиво улыбнулась Танева, и построжела. – Конференция назначена на восемнадцатое января, так что время есть. Доклад должен быть чётким и по делу – расскажешь, с чего началось поисковое движение, что успели сделать за два года. И… Да, возьмёшь у меня информацию по Союзу – сколько уже действует военно-патриотических клубов, каков охват… Наметишь планы, затронешь перспективы, обозначишь проблемы… Только смотри, если уж соберёшься говорить про трудности, тут же предлагай решения! И… Да, надо, чтобы все «ветераны» поискового отряда обязательно присутствовали! Товарищ Романов это обговорил особо. Так что… Вот тебе лист бумаги – запиши фамилию, имя, отчество каждого и каждой – их всех изберут делегатами.

– Эт-то здорово… – негромко проговорил я, щелкнув толстой шариковой ручкой на четыре цвета. – Только… Ну, вот, Наташа Кузенкова переехала в Мурманск… Хотя сейчас она в Кировске, вроде… Учится в медучилище на фельдшера. А Тома Афанасьева – в Москве.

– Ничего страшного! – Варвара небрежно дунула вверх свалившуюся на глаз прядь каштановых волос. – Пригласим! Проезд оплатим, гостиницу организуем.

– Ну, тогда…

Стараясь писать разборчиво, я настрочил:

Наталья Александровна Кузенкова (медучилище в Кировске)

Алёна Игоревна Вишневская (консерватория)

Тамара Николаевна Афанасьева (МГУ, Истфак)

Тамара Эрнестовна Гессау-Эберляйн (10-й «б», сш № 272)

Уголки моих губ приподнялись. Фамилия Томочки звучала пышно, как у остзейского барона, но люди знающие непременно улыбались, слыша её. «Эберляйн» можно было перетолмачить, как «кабанчик»…

Ясмина Рамиловна Акчурина (ЛГУ, Матмех)

Семён Натанович Резник (ЛЭИС им. Бонч-Бруевича)

Павел Андреевич Андреев («Кировский завод»)

Ирина Николаевна Родина (Мухинское училище)

Ирина Дмитриевна Клюева (1-й ЛМИ им. Павлова)

Армен Тельманович Акопян (1-й ЛМИ им. Павлова)

Светлана Фёдоровна Зорько (ЛГПИ им. Герцена)

Одноклассники… Одноклассницы… За две поисковые экспедиции мы узнали друг друга лучше, чем за десять лет школы.

– Да все, вроде… – забормотал я, проглядывая список, и протянул его Таневой.

– Угум-с, – отпустила Танева, челноча глазами по строчкам. – А я всё думаю, где же я слышала эту фамилию… Громкая такая, звонкая… Гессау-Эберляйн! А Вернер Эберляйн из ЦК СЕПГ, кем Томе приходится?

– Это её дед, – улыбнулся я.

– Правда?! – непритворно изумилась Варвара. – Это надо же, а? И… Да, Андрей, будь морально готов к тому, что по итогам конференции ты станешь членом бюро обкома комсомола. – Оставив официальный тон, она улыбнулась и подмигнула: – Самым молодым за послевоенную историю!

Глава 4.

Пятница, 5 октября. Утро

Москва, Старая площадь

Андропов достал заветный графинчик и плеснул в стакан. Налитое цветом напоминало бледный зелёный чай – это сибиряки расстарались, доставили с оказией целебный настой алтайских трав. Не сказать, что вкусно, но полезно.

Вздохнув, Юрий Владимирович выцедил питьё. Японские нефропротекторы помогают, вроде, но и от народных средств отказываться негоже.

Или зря он выпытывал у «Объекта-14», сколько ему осталось? Узнать жестокую правду было очень неприятно! Но ведь и робкая надежда затеплилась…

«Умники из Снежинска обещают, что отечественные аналоги даже превзойдут самурайское зелье, – Андропов кривовато усмехнулся, отставляя гранёный стакан. – Ну-ну…»

Проверим лет через пять-шесть. Ежели выживет, значит, точно превзошли…

Тяжеловато поднявшись, он обошёл стол, уставленный телефонами, заваленный бумагами, задорно мигающий огоньками селектора.

«Ноги поднимай! – поморщился Ю Вэ на внезапной волне раздражения. – Тебе всего шестьдесят пять!»

Шарканье представлялось ему признаком срамной старческой немощи, а потому бесило. Или то был лютый страх приближения к роковому числу – тому самому, что чеканят на могильной плите через дефис за датой рождения? А в зарубке дефиса – вся жизнь…

Андропов тряхнул кистью, как будто устало соглашаясь. Завелась у него такая привычка – рассеянно отмахиваться от негатива, от подступающей черноты.

«Все мы внезапно смертны…» – смиряясь, но не позволяя слабой натуре уйти в минор, Юрий Владимирович приблизился к окну.

Ещё летом он ловил себя на том, что скучает по своему старому «чекистскому» кабинету. Ему стало не хватать завораживающего кружения машин по площади, и Железного Феликса, что стягивал окрестное пространство на себя.

Андропов усмехнулся. Пятница сегодня… Будь он, как и прежде, в кагэбэшных чинах, то и вовсе уехал бы «в лес», в Ясенево. Вот, где ему всегда хорошо работалось – в стенах белой «книжки» ПГУ!

А рощи, поля и перелески за окном тамошнего кабинета настроят лучше всяких муз… Тихая, лиричная прелесть!

Глядишь, как золотится, как трепещет поредевшая листва на берёзках да осинках, как упрямо зеленеют сумрачно нахохлившиеся ёлки – и словно молодеешь душой, а мысли отстаиваются, будто вода в лесном озере – вся муть оседает на дно…

Ю Вэ насмешливо фыркнул, разрушая мимолётный образ.

«На даче молодеть будешь!» – подумал он, прислушиваясь.

Из приёмной доносился неразборчивый говор.

«Явились… – мелькнула ворчливая мысль. – Пожаловали…»

Дверь клацнула, впуская Василя, не столь давно обмывшего майорские погоны.

– Товарищи Иванов и Минцев, – прошелестел голос порученца.

– Давай их сюда, – буркнул хозяин кабинета. – И сообрази что-нибудь к чаю… Умгу?

Генерал-лейтенант Иванов числился начальником отдела «Ф» управления «С», а по сути, руководил личной разведкой Андропова. Борису можно было доверять, такой не сдаст.

Вот только должность председателя КГБ осталась ступенькой ниже, а «персональная спецслужба» по-прежнему работает на него – с молчаливого одобрения Громыко.

«Объект-14 контактировал лично с вами, – сухо заметил Андрей Андреевич на днях, – вот и продолжайте в том же духе. – И усмехнулся, кривя уголок губ: – Считайте это общественным поручением!»

Дверь отворилась шире, и порог переступил плотный, кряжистый Иванов. Умнейший человек, блестящий тактик, он выглядел именно тем, кем был с ранней молодости – человеком от сохи, крепко стоящим на родной земле. И даже строгий костюм, пошитый в ателье ЦК КПСС, не сидел на нём, а, скорее, висел. Борис был рождён для шинели.

А вот юркий, чернявый Минцев, шагнувший следом, как-то незаметно, мимоходом, обрёл лоск «адъютанта его превосходительства».

– Здравия желаю, Юрий Владимирович! – улыбнулся он по-светски, но с той потаённой ухмылочкой, которую человек нервный вполне мог бы счесть издёвкой.

– Ох, Гоша… – покачал Андропов головою. – Допроситесь вы у меня! Проходите.

Василь был невидим и бесшумен – тенью скользнув за спинами приглашённых, он выставил поднос на длинный стол, и молча удалился.

– Да вы присаживайтесь, присаживайтесь. Угощайтесь, – повёл рукою Ю Вэ. – А я с утра насиделся – пройдусь как бы…

Жора живо уселся и опорожнил чрево электросамовара ровно на полчашки. Зато из чайничка долил столько заварки, что янтарный напиток загустел до чернильного оттенка.

– Э! Э… – заволновался генлейт. – Оставь немного старшим по званию!

– Я по чуть-чуть, – оправдался подполковник, выхватывая из вазочки пару сушек, блестящих, будто лакированных.

Тускло улыбаясь, хозяин кабинета прошёл на своё законное место.

– Не жадничай, Борь, всем хватит, – проговорил он, устраиваясь поудобней. – Ну-с… Насколько я понимаю, никаких подвижек в деле «Сенатора» не наблюдается…

Посопев, Иванов вымолвил:

– Никаких, Юр… Юрий Владимирович. Ни писем, ни закладок…

– Ни звонков, – подхватил Жора.

Андропов сложил ладони перед лицом и глубоко задумался. Потом вскинул на Минцева сузившиеся глаза.

– В последнем… или в предпоследнем письме была информация о том самолёте… О ЧП с «Пахтакором».

Сушки отчётливо хрустнули.

– Так точно, Юрий Владимирович, – лицо подполковника обрело строгость. – Мы проверяли. Два «Ту-134» – из Ташкента и Кишинёва – действительно могли столкнуться в небе над Днепродзержинском. А вся вина – на авиадиспетчерах! Один – молодой, неопытный, а его наставник вместо того, чтобы давать чёткие, ясные команды, нёс всякую отсебятину – летуны просто не понимали, чего от них хотят! Там ещё третий борт был, «Ил-62», так и его первый пилот переспрашивал постоянно! Короче, мы обоих диспетчеров взгрели, но потом. И начальнику смены досталось, чтобы не ставил новичка на сложнейший сектор! А в «день Д» дежурили другие спецы. И разошлись самолеты, как в море корабли! Кстати, тогда «Пахтакор» проиграл минскому «Динамо»…

– Зато живые все, – буркнул Иванов, поправляя очки.

– Да, товарищи… – задумчиво проговорил Андропов. – Сколько уже людей спасено, и наших, и не наших… – взгляд его стал испытующим. – Что, Боря, не согласен?

– Да нет, почему? – Борис Семенович решительно налил себе чаю, ворча: – Пока некоторые любители чифиря всю заварку не выдули… Я согласен, Юр, просто действительность уж больно… м-м… эластична, что ли. Не затеяли мы войну в Афганистане – и правильно сделали. Так нам Польша дала жизни!

– Позволю с вами не согласиться, товарищ генерал-лейтенант, – чопорно сказал Минцев. – Потери в ПНР исчисляются сотнями душ, и, в основном-то, гибли сами пшеки – уж простите за слабые интернациональные позывы. А вот в Афгане мы бы потеряли тысячи! Причем, наших парней.

– Уел, – насмешливо фыркнул Иванов, отхлебнув из чашки и почмокав, словно ловя послевкусие. – В августе летал в командировку. В Кабуле отметился, в Герате и Кандагаре. Наших там уважают, называют «шурави». И военных, и геологов… Только неспокойно в Афгане. Моджахеды шалят… Да те же басмачи! Мутят воду. Так что… Бодание продолжается. Наши серьезно усилили части мусульманского батальона и группу военных советников, шлют новые подготовленные группы спецназа. Фалин направляет «Зенит» и «Каскад», а Щёлоков – «Кобальт».

– В МВД впечатлились успехами польской ЗОМО, – тонко улыбнулся Андропов, – перенимают опыт, готовятся по-своему к Олимпиаде… – он покрутил большими пальцами. – Да, чуть не забыл! Информацию насчёт четвертого ноября, о боестолкновении у посольства в Тегеране, штатовцам передали?

– Ещё в сентябре, по своим каналам, – степенно заверил его Борис Семёнович, шумно отхлёбывая из чашки. – И, похоже, что аятолла Хомейни действительно готовит провокацию. По всему Ирану идут многомиллионные демонстрации – требуют выдать шаха, – а власти мешают отъезду посольских… Кроме негров, почему-то.

Озабоченные морщины, взбороздившие было лоб Андропова, разгладились.

– Ладно. Вернемся к «Сенатору». – Успокоившись, Ю Вэ начал мерно излагать: – В письме – уже точно в последнем – предиктор утверждает, что его знание будущего якобы становится неактуальным, поскольку изменяется реальность. Проверить это утверждение мы не в состоянии, но логика подсказывает, что оно верно. Ладно, допустим. Но ведь не всё течёт, не всё изменяется! Те же неурожаи обусловлены, как правило, климатом, воздействовать на который пока не может никто. Я уж не говорю о землетрясениях, извержениях и прочих бедствиях. Да и о тех событиях, на которые люди способны хоть как-то повлиять, «Сенатор» тоже мог бы сообщать! Пусть даже с оговорками типа «предположительно», «приблизительно», «с определенной долей вероятности»… Но он этого не делает! Почему?

Подполковник глянул на генлейта. Тот молчал, задумчиво покачивая чашку с недопитым чаем.

– Думаю, он испугался раскрытия, – громко сказал Жора. – Или ему просто надоело бояться!

– Или истёк срок пребывания, – хмыкнул Иванов.

– Тоже вариант! – энергично кивнул Минцев.

– Жора, – блеснул на него очками Андропов, – вы сузили круг местожительства «Сенатора» до Ленинского района в Ленинграде, и масса фактов подтверждает, что он находился именно там… Или, быть может, и сейчас там проживает?

Гоша хотел было ответить, но Ю Вэ поднял руку, тормозя подполковника.

– Нет-нет, вопрос чисто риторический! – Размашисто хлопнув ладонью по столу, Андропов поднял указательный палец. – Скажите лучше… Случайно ли, что и мы, и американцы вышли на одного и того же человека, на одного и того же подростка?

Минцев длинно вздохнул, откидываясь на спинку стула.

– Если уж разбираться, Юрий Владимирович, – заговорил он глуховатым голосом, – то первыми на Андрея Соколова вышли как раз американцы. И потому лишь, что «Сенатор» сам активно повёл свою игру. Анекдот, конечно, но цэрэушники успели заметить лишь ухо Андрея, и вот на этом-то, весьма зыбком доказательстве строили всю свою оперативную разработку! Но кого именно видела единственная свидетельница – Синтиция Фолк – в Таврическом саду? Безусловно, Соколова! Кстати, Синти в приватной беседе рассказала, что именно передал Андрей… Якобы передал! Это были плёнки с переснятыми записями о торговцах наркотиками, спрятанными в коробочку от диафильма. Но! Там по аллеям гуляли и бегали трусцой десятки людей! Почему же Фолк вцепилась именно в Соколова? А потому что именно его она видела последним перед самим изъятием! Но это же не доказывает, что Андрей – это и есть «Сенатор»! Или «Слон». Потом и мы вроде бы убедились, что действует именно подросток – ещё в ходе провальной засады у почтового ящика, или после передачи информации итальянцам…

– Жора… – негромко вымолвил Андропов. – А как это понимать: «вроде бы убедились»? Вы сомневаетесь в наших выводах?

Подполковник слегка нахмурился, и дерзко вытолкнул:

– Сомневаюсь, Юрий Владимирович.

– Ох, и нагле-ец… – заерзал Иванов.

– Юрий Владимирович! – Минцев слегка повысил голос. – Да, мы убедились, что действует именно подросток. И мы, и они! Сей отрок составляет грамотные, умело структурированные послания, причем женским почерком! Стреляет из лука на уровне мастера спорта. Владеет китайским и фарси. Профессионально фотографирует, уходит от наружки и совершает иные подвиги. Вы сами-то верите, что такой вундеркинд… или супермен существует в природе? Возможно, что я просто недалёкий человек, но в мою картину мира данный монстр никак не вписывается! Не втискивается! – Он выдохнул. – Ну-у… ладно. Я кое-как убедил себя, что «Сенатор» – это не группа, а всего лишь пара. Идеальное сочетание – отец и сын. Андрей – связной, а его родитель и есть искомый предиктор. Замечательная схема, но она не работает! Иначе как подполковник Соколов угодил в плен к бойцам ПОЛИСАРИО? Он что, не знал, что с ним случится? Но тогда какой из него предиктор? По другой версии, «Объект-14» прибыл к нам из будущего. Хорошо! Но в этом случае Соколов-старший тем более должен был помнить, что произойдет в Марокко – и сделать всё, лишь бы избежать похищения!

– Короче, Склифосовский, – пробурчал Иванов.

Жора возбуждённо заелозил.

– Подполковник Соколов – обычный военврач, приличный специалист, профессионал, но ко всем этим странным чудесам с «послезнанием» не имеет никакого отношения! Точно так же, как и его сын! Да, Андрей выбился в знаменитости, но он же не по щучьему велению доказал теорему Ферма, а минимум два года шёл к этому, рос, так сказать, над собой! Грыз математику! И… – подполковник неожиданно заулыбался. – Знаете, когда меня осенило? Этим летом, в Риге. Примчался туда, уже подстреленный, злой. Ведь Андрея не сволокли на Запад только потому, что одна команда похитителей помешала другой! Чарли Беквит силой отнял у «моссадовцев» схваченного Соколова – и передал нашим. Не знаю уж почему. То ли чувство справедливости взыграло, то ли израильская яхта помешала… Ну, не важно! Просто я тогда сидел в штабе, голодный, рана ноет, а в голове какая-то, знаете, кристальная ясность! Что ж такое, соображаю – и ЦРУ нацелилось на Андрея, и КГБ, а теперь еще и «Моссад»? И я впервые попытался глянуть на проблему не изнутри, а как бы со стороны. И подумал: «А если «Сенатор» специально подставляет Соколовых? Если он их просто использует втёмную, особенно младшего, чтобы прикрыться ими, отвести подозрения от себя?»

– Не хреново девки пляшут… – начал Иванов поражённо, но не закончил свою любимую присказку. – Погоди… Но как?!

Минцев расплылся в улыбке и повёл руками, делая широкий жест:

– А вот, не знаю! Не имею ни малейшего понятия! Может, этот «Сенатор» как Вольф Мессинг, что угодно внушит любому!

Андропов с силой хлопнул обеими ладонями по столу и глубоко задумался.

– Интере-есная версия… – выговорил он. – Хм… Куда она нас выведет – или заведёт! – не знаю, но… Вот что. Надо заняться тем, что… Да просто внимательно оглядеться по сторонам! Вот Жора упомянул засаду у гастронома на Ленинском проспекте… А давайте вспомним, кто тогда присутствовал на операции? Не было ли рядом чужих? Не происходило ли что-то… м-м… странное, непонятное! Понимаю, что два года минуло, но попробовать-то можно? И по стрелку в Дурасовском переулке поработать, и по «Васе Крюкову». Вполне может статься, что мы кого-то упустили из виду, кого-то очень и очень важного… Задача ясна?

– Никак нет! – ухмыльнулся Жора. – Разрешите выполнять?

Воскресенье, 7 октября. Позднее утро

Сестрорецк, улица Инструментальщиков

Геша Бубликов ничуть не изменился со времён «Алых парусов». Всё такой же тощий, усатый и загорелый, только теперь в комплекте с застиранными джинсами «Авис» и тельняшкой шла тёплая куртка – с залива ощутимо дуло. Хотя и с Разлива поддувало – ветра путались, сбиваясь на перешейке, заметённом дюнами, заросшем дубками, застроенном высотками и дачами.

– Тебе бы золотая серьга подошла, – ухмыльнулся я, поправляя сумку на плече и взглядывая на спутника.

– Ага! – осклабился Геша, топорща конармейские усы. – Серьга в ухо и попугай на плечо! Хех! Слушай… – он смущённо поскрёб в затылке. – Если ты ко мне, как к «адмиралу» приехал, то огорчись – «Корсар» в ремонте.

– Я приехал, как к токарю 5-го разряда. – вынув бледную миллиметровку, я с хрустом развернул лист. – Это эскиз маркера, духового ружья. Ковбои таким бычков метили – пуляли шарики с краской… – кратко расписав суть пейнтбольных радостей, я ткнул пальцем в набросок: – Сверху тут фидер, он вроде магазина. Засыпаешь в него боекомплект – желатиновые шарики диаметром семнадцать целых три десятых миллиметра – и одиночными по врагу… Вот тут, спереди, съёмный ствол.

– И как это работает? – склонил голову Бубликов, любопытным взглядом чертя по бумаге.

– Не просто, – заговорил я, концентрируясь на чёткости формулировок. – Смотри. Основной механизм – это газовый клапан, но шарик вылетает из дула на скорости девяносто метров в секунду, поэтому простым нажатием пальца ты клапан не откроешь – сил не хватит. Тут всё немножко иначе работает. Вот этим штырём в задней части маркера – видишь? – сжимаешь пружину, и она отводит ударник. Жмёшь на спусковой крючок, пружина срабатывает, ударник бьёт по клапану – и выпущенный газ тратится сразу на два усилия: во-первых, выстреливает шарик, а, во-вторых, отводит ударник, сжимая пружину, и тот фиксируется для следующего выстрела.

– Полуавтомат, – понятливо кивнул Геннадий.

– Именно. А вот это – затвор или «болт», как бы полая трубка. Он соединён с ударником и движется вместе с ним. Когда ударник зафиксирован, затвор-болт находится в крайнем заднем положении – и открывает канал, по которому в маркер попадает пейнтбольный шарик с краской. Жмёшь на спуск – освобождается ударник и, вместе с «болтом», оба движутся вперёд. «Болт» при этом толкает шарик внутрь ствола и перекрывает канал из фидера…

– Так… Понял… – затянул Бубликов. – Хм… А почему шарик между выстрелами не вываливается из ствола?

– Хороший вопрос! – улыбнулся я. – Правильный. Между выстрелами шарик удерживается фиксатором – болдетентом. Когда затвор начинает двигаться, он шариком надавливает на болдетент, тот проминается – и пускает боеприпас в ствол.

– Хитро… – Геша затеребил губу. – Стоп… – он пошарил взглядом по эскизу. – Баллон, получается, отдельно?

– Да.

– Большой?

– Ну, где-то на литр или чуть меньше. Но чтоб под двести атмосфер.

– Угу… – Бубликов задумался, озабоченно при этом помаргивая. – Нет, интересная штуковина… Я в «войнушку» сыграл бы! Ну, с тебя чертежи тогда.

– Обязательно, – кивком согласился я. – Сроки? Хотя бы примерно?

Геша взлохматил волосы, уставляя взгляд под облака.

– Ну-у… Первый экземпляр – не раньше декабря. Испытаем когда, что-то наверняка менять придется… Ну, это нормально. И сколько тебе этих… маркеров надо?

– Пятнадцать-двадцать, для начала.

– Осилим, – кивнул Геша. – Я своих охламонов привлеку. Хоть и пэтэушники, а руки у них откуда надо растут. Сделаем. Но не раньше марта.

– Понял. И… сколько? – осторожно забросил я вопрос.

– Три пригласительных на первый бой! – ухмыльнулся Бубликов. – Дешевле даже не проси!

Тот же день, позже

Ленинград, Невский проспект

Я доехал до Финляндского вокзала, там спустился в метро и вылез на «Площади Восстания».

Небо над головой привычно хмурилось, но настроение держалось приподнятым. О маркерах я больше не думал, перегрузив проблему на Гешу. Человек он надёжный, проверенный, сроки выставил реальные. «Боеприпасами» занимается Яся с незнакомой мне Софой – и тут полный порядок.

Пейнтбольные шлемы, налокотники-наколенники? Пф-ф! Да это, вообще, пустяки! Время есть, до весны точно успею. Пятнадцать… Нет, лучше двадцать комплектов. Изготовим, ничего страшного…

Я усмехнулся: мои милитаристские фантазии понемногу обрастали плотью. Добро должно быть с оружием в руках.

Вспоминая прожитые мною восьмидесятые, я прекрасно понимал, что повторения прошлого не будет. Вот, прямо сейчас, на моих глазах, происходит слом того настоящего, которое мне знакомо.

Одни люди уходят – их снимают, сажают в СИЗО, отправляют на пенсию или ссылают в Африку чрезвычайными и полномочными. Другие приходят – Андропов, Талызин, Квицинский, Канторович…

Я невольно улыбнулся, вспомнив Леонида Витальевича – вот уж кто доволен и даже счастлив, затевая «великие перемены»!

И всё равно, поджимает тревога, холодит боязнь. А выйдет ли что путное? Не оплошаем ли?

Память моя подводит всё сильнее, всё чаще не смыкаясь с реалом, и уже не получается искать опору в завтрашнем дне – будущее скрыто плотным, непроницаемым туманом, а послезавтрашние победы или горести мне не ведомы…

Задумавшись, я обнаружил, что впереди укрощают коней над Фонтанкой, и свернул на Рубинштейна – там, сразу на углу, привечала оголодавший народ сосисочная, обидно прозванная «Гастритом». Ну, и зря. Столовая, как столовая – дёшево и прилично. И вкусно.

До войны там держали кафе-автомат. Заходишь, небрежно бросаешь мелочь в монетоприёмник, и тебе – раз! – получите бутерброд с сыром. Или с колбасой.

Нынче тут живые повара, а «Гастрит» славится «фирменной» солянкой с лимончиком да сосисками с тушёной капустой.

Невольно сглотнув, я зашёл подкрепиться – сосисочки звали меня и влекли неудержимо. Натуральные! Свежие! Пахнут! Расплатившись, устроился у окна – и вкусил. Розовая сочная мякоть идеально сочлась с белокочанной вязью и ломтиком «Дарницкого».

Я усмехнулся, жуя. Юность – всего лишь продлённое детство, а какая у ребёнка, по малолетству не отягощённого духовными потребностями, высшая радость и благодать? Правильно, вкусная еда…

– Вы позволите? – дребезжащий голос опал шуршащими жёлтыми листьями.

Сухонький старичок клонился у моего столика, едва удерживая подрагивавший поднос. Лакированная, потёртая трость висела у него на запястье.

– Да, пожалуйста, – поспешно сказал я, хоть и без особой охоты. Не люблю делить стол с чужими – они мешают думать, не дают сосредоточиться, и вообще… А куда деваться?

– Благодарю… – старикашка присел напротив с порцией местной солянки.

Я присмотрелся, незаметно скашивая зрачки. Сосед кряхтел и вздыхал, как мне показалось, не в меру – вблизи он не выглядел окаменелостью. Да, волосы и бородка металлически поблёскивали проседью, но кожа узкого, подвижного лица не коробилась морщинами. И глаза живые, без потухшего, бессмысленного взгляда, свойственного старикам, запустившим разумение.

Костлявые запястья, вылезавшие из рукавов ветхого старомодного пиджака, принадлежали человеку тощему и узкоплечему, однако свитер толстой вязки компенсировал худобу.

«Интересный экземпляр…» – подумал я, накалывая вторую сосиску.

«Экземпляр» церемонно хлебал солянку, не сгибаясь простецки над тарелкой, а держа спину прямой, и неожиданно выдал с легчайшим еврейским говорком:

– Скажите, Андрей, а если бы «Моссад» не затеял ту дурацкую эксфильтрацию, а вас просто пригласили бы в Израиль… Дали бы вы свое согласие?

Хорошо хоть, откусил я маленький кусочек, а то, наверное, подавился бы. Все мои вяло текущие мысли смыло волной ледяного напряжения. Откуда «Экземпляру» известно моё имя?

Ну, имя-то ладно, мог услыхать – или узнать при встрече, персона-то моя публична. Но эксфильтрация…

– Меня так и тянет спросить: «На кого работаете?» – сухо заговорил я. – Впрочем, судя по вашей информированности… да и по обличью, вы и сами сотрудничаете с «Моссадом». Может, хотя бы представитесь?

Старик слушал меня внимательно, чуть ли не с одобрением.

– Ой-вэй, Андрюша… – с развязной непринуждённостью отмахнулся он. – Мои паспортные данные ничего вам не скажут, я всего лишь старый больной еврей. Хотя… Ладно. Только ради вашего спокойствия и пущего доверия! Зовите меня Ефимом Лейбовичем. А что касается сотрудничества… – его губы скривились в усмешке. – Все мы с кем-то сотрудничаем, Андрей, такова нынешняя жизнь. Вы сотрудничаете с КГБ и ЦРУ, я с «Моссадом»… Но разве кто-то из нас двоих предал свою Родину? Таки нет.

Помолчав, я осторожно заговорил:

– Чтобы ответить на ваш вопрос, Ефим Лейбович, мне нужно хоть что-то понимать. Когда меня вязали ребятишки из Тель-Авива, я слышал и про «Машиах», и про «Кровь Давидову»…