Читать книгу "Спасти СССР. Инкорпорация (7-я книга)"
Автор книги: Валерий Большаков
Жанр: Попаданцы, Фантастика
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
Яковлев поморщился и встал, грузно пройдя к окну. Вся эта давняя суета – всего лишь возня вокруг да около. Глубинную причину его опалы не называл никто, а она заключалась в том, что «и. о. завотделом пропаганды и агитации ЦК КПСС тов. Яковлев А. Н.» упрямился, из принципа не желая организовывать культ Брежнева!
Развернул бы славословие, пел бы осанну Леониду Ильичу, и никто бы его не тронул. Не турнул бы. Давно бы уж утвердили как секретаря ЦК по агитпропу, и кандидатом в члены Политбюро избрали бы!
«Так ты ж упёртый… – дёрнул губами Александр Николаевич. – Хочешь ещё одну статью накатать? Давай… Рискни!»
Он решительно застегнул пиджак на все пуговицы и одёрнул, будто мундир. Да, фронтовое прошлое укрепило в нём ту самую решимость, и запугать его никому не удалось. Ну, и доля авантюризма, что там скрывать, волнует кровь! Но…
Но сколотить хоть какое-то подобие коалиции перед пленумом не помешает. Слишком многое поставлено на карту…
Тот же день, позже
Москва, Кремль
После ночного дождя воздух пах сыростью, да и мокрый асфальт не сох – солнце, совершенно по-зимнему, светило, но не грело. Ветер в вышине трепал облака, разметая пасмурную рванину, словно мстя за осадки, и Яковлев ловил себя на том, что хочет подставить лицо лучам – вышнее сияние не разгладит морщин, так хоть ослабит нескончаемый напряг.
Куранты на Спасской башне пробили час, и Александр Николаевич вздохнул. Он имел полное право пропустить совещание в Совете Министров, но именно в Кремле можно было перехватить новенького заведующего отделом строительства, упрямого, как и он сам.
Яковлев кривовато усмехнулся, чувствуя себя будто в фильме про шпионов – Ельцин широко ступал впереди, посматривая по сторонам, но не оглядываясь, и выходил к Ивановской площади.
Александр Николаевич прибавил шагу. Мысли, подстёгнутые быстрой ходьбой, зудели в голове вспугнутыми пчёлами.
Читая в газете о новых назначениях в верхах, маленький советский человек не представляет даже, к каким кадровым подвижкам привела та же смерть Брежнева, какие пешки вышли в ферзи, а сколько фигур убрано с доски вовсе.
Ещё зимой Первый секретарь Свердловского обкома рулил себе, ничем не беспокоясь, не в меру спрыскивая радость или заливая горесть, а уже в марте, по рекомендации Капитонова, персека перевели на работу в Москву. С апреля бывший хозяин Урала осваивается в отделе строительства ЦК… Да освоился уже.
Запыхавшись, Яковлев пристроился к Ельцину.
– Еле догнал вас! – воскликнул он с деланным оживлением. – Здравствуйте!
– Здра-авствуйте! – прогудел уралец, с живым интересом поглядывая на соседа. – Александр Николаевич?
– Он самый! – Яковлев добродушно улыбнулся. – Мы с вами, Борис Николаевич, почти тёзки! По отчеству!
Ельцин гулко хохотнул, приглядываясь к «почти тёзке». Они были очень похожи – не внешне, внутренне. Оба, если разобраться, относились совершенно безразлично и к государственному строю, и к господствующей идеологии. Нет, обвинять их в антикоммунизме не стоило бы, просто и Яковлев, и Ельцин принимали те правила для элит, что были писаны на советских скрижалях, и следовали им.
А иначе они бы не добились того, что ценили больше всего на свете, к чему стремились всей душой – власти.
– Борис Николаевич, – обычным голосом заговорил Яковлев, незаметно направляя спутника к Большому Кремлёвскому скверу, – смотрели, небось, «Ленинский университет миллионов»?
– Смотрел… – Ельцин зыркнул настороженно, исподлобья.
– И как вам?
Осторожность приросла хмуростью:
– Да как вам сказать…
– А, по-моему, тут и говорить не о чем! – Александр Николаевич резко взмахнул кулаком. – Материться впору! Андропов извратил идеалы коммунизма, идеалы революции! Всё его интервью – это, по сути, манифест реформиста, отказывающего нашей эпохе в уме, чести и совести. И я не преувеличиваю! Да где ж это видано, чтобы партию отделяли от народного хозяйства, как… как церковь от государства?!
– Ну-у, почему… – замычал Ельцин. – Парткомы на заводах, на фабриках остаются ведь…
– Да! – по губам Яковлева скользнула иезуитская улыбочка. – Но членов КПСС предложено закреплять уже не по месту работы, а по месту жительства! И тому же парторгу будет гораздо труднее надавить на рядового коммуниста, не особо поддерживающего линию партии. Ну, и где тогда окажется ценнейшее качество КПСС, достигнутое Владимиром Ильичом – партийное единство? В каком, извините, месте? Но даже не это главное… Вот, я вчера разговаривал с нашим секретарём по сельскому хозяйству, с Горбачёвым…
– А-а… Видел, видел! – закивал уралец. – Михаил… Семёныч, кажется?
– Сергеевич, – сухо поправил Яковлев. – Я ему и говорю: «Был до вас Кулаков, держал селян в кулаке… простите за нечаянный каламбур! А вам-то как теперь управлять агропромышленным комплексом? Ведь и колхозы, и совхозы уходят, так сказать, в автономное плаванье, будут жить и работать сами по себе! Даже министерства профильного, и того скоро не будет, один «Сельхозбанк» останется!» А Михал Сергеичу и сказать нечего, охает только, да причитает. Вы понимаете, что происходит? Реформисты отбирают у компартии её направляющую роль! Куда это годится? И этот процесс, кстати, коснётся и вас, Борис Николаевич, как секретаря ЦК по вопросам строительства! Ведущие специалисты Минстроя уже переводятся в «Стройбанк», а к весне министерство полностью «демонополизируют и разукрупнят». Останутся, разве что, нынешние главки в формате производственных объединений или строительных организаций – «Главстальконструкция», «Главсантехмонтаж», «Главсевзаппромстрой» и так далее. А мне, думаете, легче? Международный отдел! – фыркнул он насмешливо. – И чем мне настоятельно рекомендуют заниматься? Снижением международной напряжённости! Деконфликтацией! Да какая, к бесу, деконфликтация? Какая может быть разрядка, если СССР окружён враждебными капстранами или их сателлитами? Если мы даже в странах СЭВ держим группы войск?
Испустив тяжкий вздох, Яковлев смолк, выдерживая паузу. Если его визави станет спорить или озабоченно поцокает языком, выражая вежливое сочувствие, значит, он неверно определил этого человека. Ельцин – выраженный властолюбец и весьма амбициозный себялюбец, к тому же самодур, но чрезвычайно энергичный…
– Стало быть, вы, Александр Николаевич… э-э… как бы контрреформист? – остановившись посреди еловой аллеи, уралец смотрел прямо в глаза.
Яковлев, чувствуя облегчение, лишь обозначил улыбку.
– Без «как бы», Борис Николаевич! И я – не в меньшинстве. Партия, как и всё советское общество, расколота пополам. Одни хотят перемен, а другие… А другим есть, что терять! И это не только идеалы. – Он глянул пристально, не отводя зрачков. – Предстоит борьба, Борис Николаевич, долгая и упорная. Такую борьбу в своё время вёл Ленин – и победил меньшевиков. Сталин ввязался в жестокую драку с троцкистами – и тоже одержал победу. Даже Брежнев, и тот свалил Хрущёва! И вот опять проблема выбора… Чью сторону занять? Поддержать тех, кто готов отстоять идеалы Великого Октября? Или тех, кто готов пожертвовать ими ради братания с Западом и убогого мещанского благополучия? Борис Николаевич, – негромко, но с чувством сказал «контрреформист», – я вам ничего не обещаю. Ну, разве что избрание секретарём ЦК и кандидатом в члены Политбюро! Но когда мы победим…
– Я с вами, Александр Николаевич! – твёрдо сказал Ельцин, просчитав шансы.
И Яковлев крепко пожал протянутую руку.
Пятница, 26 октября. День
Ленинград, улица Железноводская
Я покинул парадное, ведя Ясю за руку, и оглянулся. Софа Мазовер снимала квартиру в неказистом доме – пятиэтажке из серого силикатного кирпича – но нам было уютно в её чистенькой однушке, уютно и хорошо. Наверное, ещё и потому, что ключики подружке Софа дала из девичьей солидарности и по доброте душевной.
Забавно, но саму звезду Химфака я ещё не видел, разве что на фото – худенькая, тоненькая, кудрявая. С большими, широко расставленными глазами, в которых плескалась извечная еврейская печаль да невысказанный вопрос.
Яся прижалась тесней, и я обнял её за плечи – мягкую-мягкую, ласковую-ласковую.
– А ты заметил, – сказала девушка, кивая на лавочки у парадного, – что мы ещё ни разу не проходили «сквозь строй» местных бабусек? Вот, когда я одна заглядывала к Софе, эти блюстительницы порядка сидели в два ряда, и просвечивали меня, как рентгеном!
– Наверное, мы попадаем в пересменку, – улыбнулся я. – Одни бабки покинули пост, чтобы ужин готовить или, там, внуков из садика забирать, а другие ещё не вышли на дежурство.
Ясмина хихикнула и лукаво заглянула мне в лицо, демонстративно поправляя воротничок водолазки.
– Хорошо ещё, что её надела, а не блузку, – заворчала подружка, то и дело срываясь в ясную улыбку. – После тебя вся шея в засосах! А если бы бабуськи увидели?
– Я больше не буду!
– Я тебе дам – не буду! – грозно нахмурилась Яся, встав передо мною, руки в боки. – Будешь!
– Буду, – явил я неизреченную кротость.
– Знаешь… – девушка глянула мельком вокруг и обняла меня за шею. – Вот, прошёл сентябрь… Это был лучший сентябрь в моей жизни! И уже проходит самый хороший октябрь… – Приняв мой поцелуй, она заговорила быстро и сбивчиво: – Ты не думай, я не считаю дни! Просто они такие… такие наполненные! И я с радостью, с удовольствием проживаю каждую минутку, даже если остаюсь одна, а когда мы вместе… Сразу столько счастья!
Я старательно улыбался, чувствуя тоскливые жимы в душе… В моей душонке. Настроение плавно опадало, как красный капилляр градусника, из жарко натопленной комнаты выставленного на мороз.
Мне было хорошо с Ясей. А когда мы, смеясь, раскладывали диван-кровать Софы, то и вовсе прекрасно. Но вот минули чудесные минуты страсти, схлынул упоенье – и я ещё чётче ощущаю тот холодный угол треугольника, куда сам же себя и загнал.
Хоть и не каждый день, но я встречал Тому – иногда на улице, чаще на станции метро. Девушка спешила в школу, но когда она видела меня, то бросалась навстречу, сияя – «Сразу столько счастья!»
И как быть? Дожидаться, пока улыбка не погаснет? А у кого? У Томы или у Яси? Они обе любят меня! А кого люблю я?
«Хороший вопрос! Правильный!» – как любит повторять наш декан. Найти бы ещё ответ…
Мы сели в метро на «Приморской» и на следующей станции я вышел – меня ждал семинар по теории кобордизмов.88
Обобщённая теория когомологий, определённая спектрами пространств Тома и связанная с различными структурами в стабильном касательном или нормальном расслоении к многообразию.
[Закрыть] Яся попрощалась нежным поцелуем, а я побрёл к эскалатору.
«Афанасьева меня бросила… Ну, ладно, ладно – сбежала! И Кузя уехала… А Софи вышла замуж. Всё! Горизонты чисты, не замутнённые ничьим коварством! Мы остались вдвоём – я и Мелкая… Ну, уже не очень-то и мелкая… Главное, что нас с нею двое! Было. Пока в мой ясный, понятный биполярный мир не вторглась Яся…» – Эти мысли тяжело ворочались в голове, словно условия задачи, не имеющей решения. – «Вторглась… Хм. Вообще-то, сие «вторжение» длится с седьмого класса! Просто я изволил заметить Ясю по-настоящему лишь теперь. Парадокс! В отношении дальних я очень наблюдателен, а вот ближних не вижу в упор… А ведь Ясе всегда нравилось быть рядом, она с удовольствием оставалась со мной наедине, в отличие от Афанасьевой; кучей мелочей намекала, что я ей небезразличен – и всё без толку. Я как та обезьянка Мидзару – «ничего не вижу». Так бы и держал ладоши на глазах, пока девушка сама не призналась в любви! Чурбан бесчувственный… Дурака кусок… Нет, ну почему – кусок? – робко возмутилось уязвлённое эго, но я тут же заклеймил его: – А потому что не тянешь на полного дурачину!»
Я вышел на Средний проспект и побрёл к Матмеху, воздыхая, а холодный ветер с моря кружил, нашёптывая, что мне должно быть стыдно за то, что сразу столько счастья в одни руки!
Ёжась, я накинул капюшон и свернул на 10-ю линию.
Тот же день, позже
Ленинград, 10-я линия Васильевского острова
Семинар по алгебраической топологии вёл Востоков, молодой и симпатичный препод. Чувствовалось, что возраст и нерастраченные силы всё ещё довлеют над ним, мешая закоснеть в солидности. Сергей Владимирович демонстрировал это всякий раз, входя в аудиторию, ибо семинар начинался с прилёта старого потрёпанного чёрного портфеля, не державшего формы. Извиваясь и вращаясь, портфель плюхался на стол, а уже вслед за ним являл себя Востоков.
– Дюх! – громко шепнул Лёня Мальво, пасуя мне пухлую «Литературную газету». – Читал?
– А что там? – прошипел я, дотягиваясь до «Литературки».
– Вникай!
Востоков не обращал внимания на шорохи и шелесты. Стуча мелком по доске, он медленно, внятно объяснял, иногда срываясь в скороговорку:
– Два неориентированных замкнутых многообразия Vn и V`n «кобордантны» тогда и только тогда, когда у них совпадают числа Штифеля–Уитни и эйлерова характеристика…
Слушая вполуха, поглядывая на размашистые меловые загогулины, я разгладил ладонью порядком зачитанную газету. Статья занимала чуть более четверти полосы, а заголовок так и хлестал по глазам: «Против антикоммунизма».
Я похолодел, облизнув подсохшие губы. Взгляд мой трусливо заметался, отыскивая подпись… Нет, ошибки не было, как и совпадения. «А. Н. Яковлев, секретарь ЦК КПСС».
«Прораб перестройки» и куратор Горбачёва вернулся. На три года раньше, чем в известной мне реальности. И сделал свой ход, нанёс удар. Причём, в открытую, с залихватской наглостью. Шесть лет назад Яковлеву дали пинка, сослав в Канаду за неугодную статью с очень похожим названием, а он печатается снова, и в той же «Литературке»!
Успокоившись, я вчитался. К моему удивлению, Яковлев не переходил на личности – он клеймил новую Систему, которую реформисты выращивали внутри старой. Клеймил с позиции «настоящего коммуниста». Хотя чему тут удивляться? Нынче самая выгодная конъюнктура – это как раз стоять на страже «идеалов революции». А Яковлев умён, он способен думать глубоко, системно – и, кстати, Александр Николаевич долго, очень долго был правоверным «сусловцем», самым настоящим, чистопробным (при том, что Суслов и сам далеко не так прост, как окарикатуренное представление о нём).
Вовсе недаром многое из того, что Александр Николаевич написал после «победы демократии», я воспринимал критично; по моему пониманию, он задним числом пытался примазаться к победившим «ниспровергателям СССР»…
Но как же Яковлев пишет сейчас! Ярко, выпукло, по-ленински лубочно! Хоть сейчас выводи белым по красному кумачу – примитив, брошенный в массы и зовущий к действию. Всё на уровне «Хлеба и зрелищ!» или «Долой царя!»
Да и к чему усложнять? В толпе инстинкт выше всего, а из него выходит вера…
Я аккуратно сложил газету и сунул вместе с конспектом в сумку. Извините, товарищ Востоков, не до того…
Сергей Владимирович как раз растолковывал Коле Кузнецову конструкцию Понтрягина–Тома, широко водя руками. Препода обступили Миша Голов с «Бобом» Коточиговым – и я ушёл по-английски.
Стоило мне тихонько прикрыть дверь за собой, как на ум пришло известное на Матмехе сочинение Александра Яковлева – не того, другого! – преподававшего алгебру, и выразившего третий закон гомоморфизма в полустихе:
Гомоморфный образ группы
Изоморфен фактор-группе
По ядру гомоморфизма
(и во имя коммунизма!)
– Всё смешалось в доме Облонских… – пробормотал я.
Свернув налево, мимо канцелярии и партбюро, спустился на полэтажа к библиотеке общественных наук. К моей тихой радости, незапертая дверь подалась.
Библиотекарша так туго стянула волосы в клубок на затылке, что ее строгие, зоркие глаза казались косыми. Разлепив сжатые бледные губы, она глянула на меня поверх очков в тяжёлой роговой оправе и холодно отчеканила:
– Библиотека не работает, молодой человек.
– Мне только уточни-ить… – просительно заныл я. – А кого в этом году… ну, или в конце прошлого года перевели в Москву, на работу в ЦК КПСС?
Ледок в глазах напротив подтаял.
– Минуточку… – ворчливо обронила библиотекарша.
Безошибочно выдвинув длинный ящичек картотеки, она порылась в выписках и сухим, официальным голосом сказала:
– Записывайте!
– Пишу! – торопливо заверил я, выхватывая ручку и «Литературку».
– Горбачёв Михаил Сергеевич. Избран секретарём ЦК КПСС по сельскому хозяйству… Записали? Ельцин Борис Николаевич. Назначен заведующим отделом по вопросам строительства ЦК КПСС… Лигачёв Егор Кузьмич. Назначен исполняющим обязанности заведующего отделом оргпартработы ЦК КПСС. Записали?
– Записал! – выдохнул я, с содроганием слыша подобострастные нотки в собственном голосе.
– Яковлев Александр Николаевич… Назначен заведующим Международным отделом ЦК КПСС. Записали? Это всё.
– Спасибо вам огромное! – с чувством сказал я и откланялся.
Зарядил нудный дождь, который истинные ленинградцы надменно не замечали – ни одного зонта вокруг. Накинут капюшон, сунут руки в карманы, и топают дальше по своим делам.
Я спешил к метро, но не потому, что боялся промокнуть. Просто тягостное нетерпение подгоняло. Это в Кремле могли никуда не спешить, а меня, вот, слегка подташнивало от навалившихся страхов – нечёткие, зыбкие контуры будущего противостояния уже просматривались.
Сейчас на самом верху сложился своеобразный тандем – политику забрал себе Громыко, а экономикой рулит Андропов. Причём, эта парочка не враждует, а дружит, и уже сделала первые шаги в направлении «более правильной перестройки».
Ещё один, очень важный фактор – время. Внезапная смерть Брежнева позволила Андропову занять нужное место раньше и теперь он проруководит дольше. Ну, и его группа, соответственно, усилится значительней.
Правда, Ю Вэ болен – у него диабет и серьёзное поражение почек (интерстициальный нефрит и нефросклероз), однако обе хвори контролируются и удерживаются в рамках.
Судя по всему, памятная мне дестабилизация произошла случайно, как следствие вирусной инфекции (вероятно, разновидности так называемого «азиатского гриппа» – эха «гонконгского» 60-х годов), подхваченной им в ходе поездки в Афганистан. Возник абсцесс на спине, плохо купируемый антибиотиками, почки окончательно перестали справляться – и всё.
Теперь же, без этого рандомного фактора инфекции, Андропову дан реальный шанс прожить еще не менее пяти лет. Хотя и обрыв может наступить в любой момент от малейшего толчка, оказавшегося фатальным. Жизнь, как забег по тонкому льду…
Я спустился в метро. Шагнул с эскалатора, словно с разгона, а тут и поезд завыл глухо. Распахнулись створки, разъехались двери с трафаретом «Не прислоняться». Мне даже местечко нашлось с краю.
Я сел, чувствуя надлом, и устало прикрыл глаза.
«Жизнь, как забег по тонкому льду…» – всплыло в памяти.
Усмешка скривила мои губы. Ещё и не так бывает!
Бывает, да, бывает…
Как только прах Юрия Владимировича захоронят в кремлёвской стене – окончательно, бесповоротно и жёстко сложится противостояние между «проандроповцами» и блоком желающих перехватить власть конъюнктурщиков – людей, для которых власть самоценна.
«И прольётся кровь, – отрешённо подумал я, – большая и маленькая…»
Среда, 31 октября. День
Вашингтон, Пенсильвания-авеню
Вечно озабоченный Сайрус Вэнс вошёл в Овальный кабинет первым, суетясь, нервно оглядываясь и прижимая обеими руками к груди кожаную папку, пухлую от бумаг. Вице-президент Уолтер «Фриц» Мондейл, вальяжный красавчик – живое воплощение Кена, бойфренда куколки Барби, только не блондинчика, а зализанного брюнетика – шагнул следом, являя себя.
Госсекретарь Вэнс, бросая неодобрительные взгляды на коллегу, подумал, что довольная физиономия Мондейла и впрямь лоснится, как пластмассовая.
– И где же наш радушный хозяин? – бодро поинтересовался Уолтер.
Сайрус не ответил, приседая на краешек дивана. А Мондейл, простецки сунув руки в карманы брюк, подошел к двери в мелкую расстекловку, за которой отцветал розовый сад.
Тут же отворилась дверь в коридор, впуская ещё двоих – министра обороны и директора ЦРУ. И эта парочка тоже представляла совершенные противоположности – Гарольд Браун стал первым учёным, возглавившим Пентагон, а Стенсфилд Тёрнер, адмирал в отставке, поднялся выше всех в Лэнгли. Но оба ощущали себя чужаками.
Четверо приглашённых даже поздороваться друг с другом не успели – явился пятый, блистая улыбкой, как на выборных биллбордах.
– Хэлло, джентльмены! – сдержанно кивнул Картер, проходя за свой стол. – Давайте без церемоний, сразу к делу. Мистер Тёрнер? Сидя, сидя…
– Да, сэр, – адмирал открыл свою тощую папочку. – Русские сообщили о возможных неприятностях с нашим посольством в Тегеране чуть больше месяца назад. Признаться, тогда я отнёсся к их информации с раздражением и… Ну, чего там скрывать – и с недоверием тоже! Ведь наша июльская операция с корейским «Боингом» не могла не взбесить советских генералов…
– Зато мы прощупали их ПВО на восточном направлении, – тонко улыбнулся военный министр. – Да, русские перехватили «Боинг», но ценнейшая информация полностью осела в закрома АНБ. Бинго!
– Верно, мистер Браун, – кисло улыбнулся Тёрнер, и перевёл зоркий взгляд на президента. – Но в октябре, сэр, сигнал от русских начал подтверждаться. Аятоллы вывели на улицы миллионы демонстрантов, и все они, как один, требовали от нас выдать бежавшего шаха. Но более всего настораживает иное – иранские власти препятствуют отъезду наших дипломатов, охраны и обслуживающего персонала. Покинуть посольство и страну было разрешено лишь двенадцати женщинам, а также чернокожим.
– Ну, да! – насмешливо фыркнул Мондейл. – Мы же расисты!
Не слушая его, Картер спросил:
– Мистер Вэнс?
– Да, сэр! – вздрогнул тот. – На сегодняшний день в посольстве остаются пятьдесят три дипломата, не считая охраны и обслуги. Никаких проблем с электроэнергией, с водой, провизией и лекарствами нет, но обстановка очень напряжённая. Ещё зимой и весной все стёкла в окнах посольства были выбиты камнями, пришлось ставить пуленепробиваемые. Нерегулярные протесты иранских студентов стали постоянными, воинственно настроенная мусульманская молодёжь дежурит и ночью – они светят в окна фарами автомобилей и скандируют: «Марг бар Амрика!», то есть, «Смерть Америке!»
– Ну-ну, – усмехнулся президент. – Мистер Браун?
Тот кивнул, и поправил очки.
– К сожалению, сэр, я пока не вижу возможности спасти посольских, кроме как дипломатическим путём. Но вот усилить нашу способность защищать территорию США в границах посольства мы не только можем, но и должны! Если конкретно… – глава Пентагона хитро улыбнулся. – Наших граждан действительно не выпускают из посольства, но вот входящих туда никто не задерживает! Разными путями мы перебросили в Тегеран добровольцев из Корпуса морской пехоты, и на сегодняшний день посольство охраняет сводная рота в сто двадцать бойцов. Ну и, разумеется, к месту службы они прибывали не с пустыми руками! Кроме стрелкового оружия и боеприпасов, мы расконсервировали или нелегально ввезли противотанковые ракетные комплексы «Тоу», пару 75-мм безоткатных орудий, три крупнокалиберных пулемёта «Браунинг»…
Директор ЦРУ неожиданно расплылся в хищной улыбке и протянул руку «гражданскому». Гарольд Браун крепко пожал её, а Джимми Картер весело рассмеялся.
– Ну, что ж, джентльмены, мы готовы! Будем ждать, что же аятолла Хомейни предпримет против «Великого сатаны», как он выражается! И… – президент нацепил голливудскую улыбку. – Боже, благослови Америку!
Глава 7.
Пятница, 2 ноября. Ближе к вечеру
Ленинград, улица Рубинштейна
Переодеваться пришлось в тесной «буханке», выкрашенной в цвета газовой службы – жёлтый верх, красный низ. Пыхтя, Богдан Щербина стащил новенькое пальто, аккуратно сложил его на сиденье, и натянул поношенную куртку с читаемой надписью «ЛЕНГАЗ».
Коренастый водитель тоже сидел в спецовке, неподвижный и бесстрастный, как памятник, а подполковник Минцев и вовсе накинул стёганный ватник. Оперативный стиль.
Усмехнувшись, Богдан Алексеевич снял ушанку-формовку из нутрии. Потянулся, чтобы сунуть её на полку, но Минцев сам, как услужливый гардеробщик, принял меховое изделие, и подал лыжную шапочку.
– Чистая, – сказал он, дёргая уголком рта. – Проверено. Жена лично стирала.
– А вы-то зачем здесь, Георгий Викторович? – поинтересовался Щербина, сопя от неловкости. – Вам как бы и не по чину.
– А мне так интереснее, Богдан Алексеевич! – покрутил головой подполковник. – Из кабинета мало чего увидишь, да и не выделили мне пока что кабинета…
– Ну вот, здрасьте! – подпустил визави ехидцы. – «Большой дом», а места не нашлось?
– Судьба у меня такая! – дурашливо понурился Георгий Викторович. – Не теоретик я. Так… – он слегка напрягся. – Вот что… Я об этом уже говорил… знаю, что вы человек опытный, и всё же повторю: помните, что выполняете задание ЦРУ! Ведите себя соответственно, как агент «Сталкер», и… Поглядывайте по сторонам, Богдан Алексеевич! Вполне возможно, что за домом Вайзеля наблюдают. Правда, непрофессионалы, но тем не менее… Да и сам… хм… жилец весьма непрост.
– Буду иметь в виду, – скупо улыбнулся Щербина. – Всё, я пошёл.
– Ни пуха!
Агент «Сталкер» подхватил обшарпанный чемоданчик с инструментами и вылез из машины. Пошагал, не оглядываясь – человек на работе, некогда ему по сторонам смотреть…
– Вареники-лавреники! – пробурчал Богдан Алексеевич, хмыкая вслед мыслям.
Дорого бы он дал, лишь бы узнать, что о нём на самом деле думают чекисты. Кто он для них? По-прежнему «спящий агент» ЦРУ, хоть и перевербованный? Или отношение всё-таки поменялось, пусть и на исчезающе малую величину? Что ждёт его, а, главное, чего ждать Наташке? Тате…
Вот ведь как бывает… В школе ещё зубрили: «Любви все возрасты покорны, её порывы благотворны!» Но кто ж знал, что ему доведётся и вправду – с первого взгляда, на старости лет?
Щербина нахмурился, отгоняя мысли о возрасте. Рано ему в старики записываться! А Тата…
Она ему всю душу перевернула. Перепахала все нутряные залежи обид и неприятностей. Вот так закроешь глаза – и будто слышишь её голос… Всегда тихий, всегда ласковый. Тата и смеётся негромко. Даже если огорчишь её, голоса не повысит.
Да и разве можно огорчать такую женщину хоть словом единым?
«Всё, хватит! – оборвал Богдан и приятные, и покаянные мысли. – Работаем».
Сворачивая под тёмную, сырую арку, он моментом собрался, примечая каждую мелочь. Ага…
Вечерний сумрак во дворе-колодце сгустился в полутьму, а там, где старый клён скрёбся голыми ветками по брандмауэру, кто-то курил нервными затяжками – тлеющий огонёк папиросы то раскалялся, то угасал.
Ни один толковый спец из «наружки», находясь в пикете, не притронется к табаку. Это как на фронте. Затянешься в темноте – станешь мишенью. Снайпер прицелится чуть выше самокрутки…
«Марш вперёд, труба зовёт!» – напел про себя Щербина, энергично шагая к парадному.
Поднявшись на третий, он вжал кнопку – из-за двери, обитой пухлым дерматином, звонок доносился глухо. Шаги и вовсе не слышны, но легчайший блик глазка выдал: хозяин у порога.
Щербина изобразил раздражённое нетерпение, глянул на часы, и уже вскинул руку позвонить снова, как вдруг из-за створки пробился напряжённый, по-старчески дребезжащий баритон:
– Кто там?
– «Ленгаз»! – рявкнул Богдан Алексеевич. – Проверка по стояку.
– А чего так поздно?
– Как успел, так и зашёл! – отрезал Щербина. – Слушайте, давайте побыстрее! Мне надо еще две квартиры обойти.
Три замка подряд металлически щёлкнули, и дверь отворилась, бросая свет на сухощавого, жилистого мужчину средних лет в уютных тапочках и разношенной пижаме.
Богдан Алексеевич ломиться не стал, а вынул скучную ведомость.
– Вейзель? – прочёл он подчёркнутую строчку.
– Вайзель, с вашего позволения, – с достоинством поправил жилец. – Проходите. Не разувайтесь, у меня не убрано.
– Угу, – буркнул агент, топая по коридорчику. – Плита новая? Запаха нет?
– В прошлом годе поменял…
Как и на всякой холостяцкой кухоньке, чисто было лишь с виду – исшарканный линолеум кое-где лип к подошвам, тюлевые занавески посерели от пыли, а съестным не пахло вовсе. Лишь сыто урчал округлый «Саратов», да напротив, отжимая в угол убогий крашеный буфет, блестела меловой эмалью «Лысьва».
«Натюрморт», – мелькнуло у Богдана Алексеевича. Угольно-чёрная, словно обгорелая, чугунная сковородка на одной конфорке, пузатый зелёный чайник – на другой. Этюд в белых тонах.
К холодильнику приткнулся маленький столик, застеленный потёртой клеёнкой. Деревянная хлебница скорбно распахивала крышку, писанную под хохлому – и тут пахнуть нечему, одна чёрствая корка завалялась… Мумия черняшки в саркофаге.
– Похоже, вы тут не живёте, Ефим Лейбович, – медленно выговорил Щербина.
Вайзель не вздрогнул, но глаза его опасно блеснули.
– Что вы мне тут толкуете? – сварливо заговорил он. – Проверяйте плиту – и до свиданья!
Богдан Алексеевич уложил свой чемоданчик прямо на стол, и щелкнул замочками. Шприц со спецпрепаратом лежал в выемке, устланной мягкой тканью, и холодно сверкнул никелем.
– Экий вы грубиян, Ефим Лейбович, – криво усмехнулся Щербина. – Но к делу. Представляться не буду, нам с вами детей не крестить, хе-хе… Я сотрудник ЦРУ, и у меня задание – склонить к сотрудничеству агента «Моссада» Вайзеля!
Хозяин квартиры не испугался и не стал делать резких движений – он хихикнул, сдвинувшись к эмалированной раковине, облупленной по краю до черноты. Покрутил кран, пуская шипящую струю, и тщательно вымыл ложку, штампованную из тусклого металла. Обтирая её вафельным полотенцем, Вайзель назидательно вещал:
– У меня в пятой графе честно вписано: «еврей». Таки да, я принадлежу к народу, многими нелюбимому, но это ещё не значит, что всякий, чтящий Тору, обязательно подвизается на поприще тайных дел! Где я и где «Моссад»?
– Ефим Лейбович, честный еврей не мог быть в курсе секретной операции израильской спецслужбы! – сдержанно сказал Щербина. – И дело даже не в том, что хитроумные израильтяне опередили американцев, похитив того, за кем охотились парни из Лэнгли. Мы знаем, что вы лично встречались с Эфраимом Шамиром из «Мецады» – это Управление специальных операций «Моссада», если вы не в курсе… – Он хищно осклабился. – Только не говорите, что это было случайное совпадение, а то я в вас разочаруюсь!
Вайзель со скрипом выдвинул верхний ящик буфета, и небрежно сунул туда мытый столовый прибор, побрякав алюминием и нержавейкой.
– Ой-вэй! – потряс он головой, и заныл: – Я старый, больной еврей…
Богдан провёл двойной удар, резкий и точный. Подхватив обмякшее тело Ефима Лейбовича, он кое-как усадил его на стул, и закатал рукав пижамы. Стянул узлом резиновую трубку, охватывая далеко не дряхлый бицепс, достал шприц…
Вена вздулась синим червяком, и стальное жало накололо её, впрыскивая дозу СП-36.
– А то будет тут мне… – буркнул Щербина, захлопывая крышку чемоданчика.
Из нокаута Вайзель вышел не сразу. Минуту спустя слабо заворочался, тяжёлые веки дрогнули, поднимаясь с усилием – и Богдан Алексеевич перехватил мутноватый, но холодный и цепкий взгляд.
