Читать книгу "Спасти СССР. Инкорпорация (7-я книга)"

– О, это просто, Андрей! – с готовностью закивал мой визави. – Чекисты называют вас «Сенатор» или «Объект-14». Агенты ЦРУ почему-то окрестили «Слоном», а директор «Моссада» дал вам кодовый псевдоним «Машиах».

– «Мессия»? – сощурился я.

– Совершенно верно! Отсюда и название всей операции – «Кровь Давидова». Ибо, по писанию, Мессия – то бишь, «помазанник Божий» – потомок царя Давида.

– А директор «Моссада» не уточнял, как именно он удостоверится в моём родстве с Давидом Евсеевичем? – усмехнулся я.

Старикан молча улыбнулся, скаля крепкие белые зубы.

«Старикан ли?» – мелькнуло в голове, а вслух я сказал:

– Ни в Израиль, ни в Соединённые Штаты пока не собираюсь. – Мне удалось выдержать недолгую паузу. – Знаете, я уже столько всего понахватался, столького наслушался – и от наших, и от ваших, и от парней из Лэнгли, что некоторые вопросы… вроде заданного вами, начинают дико раздражать. Подумайте лучше, почему сотрудники трёх ведущих спецслужб мира тупо упёрлись в мальчишку из Ленинграда? Что данный факт доказывает – их тождественно равный профессионализм? Или общую, фатальную и смешную ошибку, совершённую всеми по очереди, вернее, по эстафете? Ефим Лейбови-ич! – мой голос зазвучал на самой проникновенной ноте. – Я не тот, кого вы ищете! Примите это, как данность. – Не выдержав высокого штиля, резко закончил: – И оставьте меня в покое!

Я покинул «Гастрит» и обернулся, лишь выйдя к Невскому. Ефим Лейбович неспешно удалялся в сторону Пяти углов, тяжело опираясь на трость. Двинуть следом, изображая «наружку»?

А если на то и расчёт? И не слишком старый, вполне себе здоровый еврей выведет меня к группе захвата? Спрашивается: оно мне надо?

Поискав в кармане двушку, я зашагал к ближайшему телефону-автомату – суетливая дама в пальто как раз покидала застеклённую будку. Сняв увесистую, литую трубку, я бросил две копейки и набрал номер Минцева…

Глава 5.

Среда, 10 октября. День

Ленинград, 10-я линия Васильевского острова

Перерыв на обед истекал временем, как большая перемена в школе. Я почти физически ощущал бестелесное шуршание секунд – мельчайших песчинок, что пересыпались в ужатой колбе вселенских часов.

Правда, отрешиться от земного и медитировать, внимая Великой Пустоте, не получалось – мы с Ясей дожидались звонка в правом крыле факультета, где коридоры широки, а столы велики.

На них сидели, болтая ногами, строчили конспекты или играли: в коробок (щелчком подбросишь с края стола – получишь очки или прогар, смотря какой стороной ляжет на стол), в бирюльки (из кучки спичек надо было вытаскивать по одной, чтоб другие не шелохнулись), в морской бой, в крестики-нолики, в «города»…

Но мы с Яськой следили за дружной компанией, рубившейся в «Боб-доб» – игроки дифференцировались на две команды и азартно топтались, разделённые старомодным столом на фигурных ножках, основательно покрытым тёмным матовым, местами облупившимся лаком.

У одной команды – пятак; вторая команда – отгадывающая – кричит: «Боб!» Первая отвечает: «Доб!» – и капитан, здоровенный детина в армейских штанах и в объёмном свитере крупной вязки, стукает ребром денежки по дереву. Снова: «Боб!» – «Доб!» – стук пятака. И ещё… И ещё…

И вдруг, сразу после отзыва «Доб!», отгадывающие орут: «Руки на стол!» – и на лакированную крышку грохаются пятерни всей команды, владеющей монетой. Одна из ладоней накрыла пятикопеечный кругляш. Вопрос: какая?

Мои губы поневоле растянулись в ухмылке: типичное напёрсточничество – но честное, шумное и весёлое! А у капитана, что щеголяет в «бабушкином» свитере цвета овсянки, лицо открытое, по-ребячьи пухлощёкое – и оно просто плющится от радости…

Я стоял, прислонившись к подоконнику, а бедром упираясь в массивную столешницу. Яся с детской непосредственностью уселась на стол, тискаясь ко мне тёплым боком, и моя рука бездумно легла на приятственно тонкую талию.

– Знаешь, что я вчера выяснила? – негромко сказала подруга. – Оказывается, это ещё Хрущёв задумал перенести Матмех с Васьки на Мартышкинские болота. Представляешь? Вот точно – троцкист! Враг народа!

– Минула нас чаша сия, – криво усмехнулся я, нечестивым глазом косясь на гладкие девичьи коленки.

– Просто в этом временном потоке не все дурости Хрущёва были реализованы его продолжателями в равной степени, – заговорила Яся лекторским тоном. – Физфак и Химфак переехали, как миленькие, а вот с Матмехом сработал-таки здравый смысл: вместо нас в Мартышкино отправили «приматов».66
  ПМ/ПУ – факультет прикладной математики/процессов управления.


[Закрыть] Стыдно, – лицемерно вздохнула она, – но я рада! А Софа-то, Софа… Стонет в голос, жалуется и причитает. Говорит, дотуда сорок пять минут пилить на электричке! А ведь надо сначала до Балтийского на метро добраться – это ещё полчаса, как минимум. Нормально?

– Идиотство, – согласился я и подозрительно глянул на девушку. – А ты это к чему?

Ясмина прыснула в ладонь, посматривая на меня смеющимися глазами.

– Нет-нет! Ты тут ни при чём, это всё Никита Сергеич! Я только суммировала доказательства того, что мы действительно плещемся в альтернативном временном потоке. Пока что, на мой взгляд, неопровержимых улик всего две – это ситуация с Варварой Таневой и авария на «Три-Майл-Айленд» – и обе ничем не связаны с твоим «попадосом», как ты выражаешься… – Она задумалась, рассеянно гладя мою руку. – Знаешь, мне сейчас в голову пришло такое, что даже страшно стало… А ведь я могла и не встретиться с тобой! Да-да! Мама же подавала документы в школу ещё в шестьдесят восьмом – мне к первому сентября исполнилось бы шесть лет и девять месяцев. Кто ж знал… Я тогда как раз простудилась сильно, долго болела, да ещё осложнение на почки. Меня сразу освободили от физры, а мама, вообще, решила «дочу» не отдавать в школу! Побоялась просто… – Она хихикнула, лукаво взглядывая на меня. – Я этим освобождением аж до восьмого класса прикрывалась, хотя весь «пиелонефрит» перешёл в «воспаление хитрости»! Лодерит у меня был, ничего страшного. Но тогда хворь мне здорово помогла – я пошла в первый класс на год позже, вместе с Томкой, с Сёмой, с тобой… – Острый Ясин локоток игриво ткнулся в мой бок. – Мальчишка! Я тебя на семь месяцев старше!

Теперь пришла моя очередь кривовато улыбаться:

– А я тебя – втрое.

Яся затихла и прижалась теснее, словно прося прощения «за недозволенные речи». Я с удовольствием притиснул Шахерезаду Рамиловну, отпуская милый грех.

Что там не говори, а девушка здорово облегчила мне жизнь. Казалось бы, впору беспокоиться и переживать, ведь и тайна личности раскрыта, и секреты моего Дела. А я испытываю восхитительное, драгоценное утешение, ибо нас стало двое!

Тут, словно иллюстрируя мой вывод, к нашему столу присоседилась парочка однокурсников – они азартно толкались, прикрывая листочки, вырванные из тетради.

– Дэ пять, – бубнил Сева Котомин.

– Мимо, – деловито сообщил Коля Явор, шмыгнув носом. – Же четыре.

– Ранен…

– Же пять! – кровожадно выпалил Явор.

– Мимо! Дэ семь!

Морской простор сотрясали гулкие взрывы, тяжко опадали пенные массы воды, вздыбленные снарядами главных калибров. Линкоры угрюмо дымили вдалеке, а крейсер под командованием адмирала Явора опасно кренился, дымясь развороченным ютом…

Унесённый воображением, я даже вздрогнул, воротясь в явь – мимо стремительно двигался Серёга Ананьевский, краса и гордость Матмеха, он же комсорг факультета. На каждом шагу Ананьевский смешно подпрыгивал, словно пытаясь встать на носочки, но как будто не замечал изъяна в походке.

А вот Ясю секретарь комитета ВЛКСМ углядел мигом, и притормозил. Косясь на девушку, протянул мне вялую кисть.

– Здорово, Дюх.

– Здоров. Есть проблема, Сергей, – начал я подводить к интересующей меня теме. – И, заодно, её решение.

Сфокусировав взгляд и отведя его от Ясмины, комсорг замычал:

– М-м-м… М-м?

Девушка крепилась, чтобы не распуститься в цвету улыбки, а я весомо сказал:

– Слышал, что нашему стройотряду перепадёт работёнка в Выборгском районе…

– А-а! – скривился Ананьевский. – Это всё Чижик… Чижов, то есть, бывший командир ССО. У него там родня!

– Бывший? – сощурился я.

– Охладел Чижик к стройкам, – последовал вздох. – В аспирантуру подался, кандидатскую сочиняет.

– Ага… – задумался я на секундочку. – Тут предложение есть, инициатива снизу – передислоцировать студотряд на Коми АССР! Есть там посёлочек такой… зовётся Мандач.

Услыхав название славного населённого пункта, народ весело загоготал, а Яся густо покраснела.

– Ну, и чего ржёте? – забурчал я неодобрительно. – Местная топонимика такая! Короче, условия там не слишком комфортные, и работа тяжёлая, но рублей пятьсот-шестьсот заработать можно.

Котомин живо ушки навострил, а вот комсорг ожидаемо крякнул, морщась со смущением и досадою:

– Горячо поддерживаю и одобряю, но… Дюх, я даже не знаю, когда смогу этим заняться! Мне уже столько общественной работы накидали…

– Спокойствие, только спокойствие! – молвил я тоном Карлсона, «низводящего» фрекен Бок. – Командовать парадом буду я! И стройотрядом тоже. С тебя – весь официал: оформление, согласование, утверждение… Кстати, познакомься: Ясмина Акчурина, готовый комиссар стройотряда «Антарес»! Да, Ясь?

Девушка лихо козырнула, метнув ладошку к виску, и сверкнула улыбкой. Взбодрившийся Ананьевский заново пожал мне руку.

– Замётано! Но чтоб к апрелю все заявления были у меня на столе!

– Так точно, товарищ комсорг!

Бросив последний голодный взгляд на «комиссара», Сергей ускакал, а в следующую минуту по коридору загулял звонок, словно громкое, дребезжащее эхо школьной поры. Яся подтянулась, и жарко зашептала мне на ухо:

– Дю-юш… А, давай, не пойдём? Давай?

– Пропустить диффгеометрию?! – деланно ужаснулся я.

– Ага! – хихикнула девушка. – Софа мне ключики оставила… Ей родители сняли однушку на Голодае. Часика три у нас точно есть!

– Поехали быстрее! – подхватился я.

Студенты шумною толпою спешили на занятия, а мы с Ясей двинулись против течения и выскользнули на улицу, где дул холодный октябрьский ветер, зло обрывая жёлтые листья.

Но нам было тепло.

Пятница, 12 октября. День

Ленинград, улица Рубинштейна

Встречу Минцев назначил не на явочной квартире, и не на конспиративной, а у себя дома – «Светик» решила прогуляться в райком вместе с Михаилом Георгиевичем.

Из декрета Чернобурка ещё не вышла, но по работе уже соскучилась. Благо, дитя вело себя смирно – даже описавшись, не орало, не надрывалось в плаче, а лишь ворочалось и кряхтело недовольно.

Все эти пикантные подробности я узнал от подполковника, стоило мне переступить порог его двухкомнатной со всеми удобствами. Потолки на жилплощади Минцевых были высокими, лепнина богатой, а окна большими и зеркальными – правда, они упирались в стену недавно выстроенного жёлтого дома, зато похожего на чертог султана далёкой южной Джунгахоры.

Мутноватый охристый свет падал на резной буфет вишнёвого дерева, на тяжёлые книжные шкафы с точёными колонками, и, чудилось, что над квадратными метрами витает знойный отблеск пустынных барханов.

– Располагайся, Андрей! – громко сказал куратор, и романтический флёр лопнул, как радужный мыльный пузырь. – Чуешь, чем пахнет?

Я послушно вобрал носом тёплый воздух.

– Молоком?

– В точку! – хохотнул Минцев. – Главное – пахнет! А то ещё весной здесь воняло – кислятиной и... Впрочем, Света воспринимала запахи очень… хм… своеобразно, как все мамочки. Даже ту субстанцию, которой Михайло марал пелёнки, она нежно называла… Знаешь как? «Ка́кушки»!

Мы оба рассмеялись – с тем немного чванливым чувством мужского превосходства, которое женщинам кажется обидным. Хотя это всего лишь защитная реакция сильного пола, за которой «мачо вот с таким кулаком» прячут свою робость перед новой жизнью.

– Садись, Андрей, – велел Георгий Викторович с тающей улыбкой.

Я устроился на старом потёртом, но всё ещё упругом диване с резными полочками на спинке, а хозяин квартиры разлёгся в кресле напротив.

– Удивительно, но твоего нечаянного знакомца действительно зовут Ефимом Лейбовичем… – Минцев положил ногу на ногу и покачивал ею, удерживая тапок кончиками пальцев. – Ефим Лейбович Вайзель. Биография более чем обычная: учился в школе, отслужил, после дембеля работал парикмахером… Да и сейчас работает. Хм… Весьма удобное прикрытие для разведчика, кстати. С виду – обслуживаешь клиента, а сам выслушиваешь доклад или выдаёшь задание… Мне, что ли, переквалифицироваться? – хмыкнул он. – Шучу! Вайзель нас никогда не интересовал – этот Фима как раз из тех, кто «не замечен, не состоял, не имел родственников за границей»! Однако он был в курсе и того, кем тебя считают в ЦРУ, и того, на какую акцию замахнулись летом. Откуда Вайзелю известны даже её детали? Это первый, но не самый интересный вопрос. Ведь существует простейший ответ: Ефим свет Лейбович случайно подслушал разговор «моссадовцев»! Или же посланцы Земли Обетованной упросили его оказать некую услугу… Впрочем, меня куда больше интересует, почему Вайзель откровенничал с тобой! Для какой цели? Ну, не просто же так делятся сведениями с грифом «Совершенно секретно»!

– Самому любопытно, – заворчал я, чувствуя неуют. – Думал уже, чего для…

– Дупель-пусто? – кривовато усмехнулся Минцев.

Я молча развёл руками.

– М-да… – затянул куратор. – Ну, об ещё одном интересном, весьма интересном вопросе умолчу. Лучше по делу. А оно вот в чём… Мы тут немножко последили, понаблюдали за Ефимом Лейбовичем… Да! Перебью сам себя. Знаешь, что ещё забавно? Вайзель – прирождённый актёр! Он талантливо играет роль «старого больного еврея», хотя здоров, как космонавт, и ему едва за сорок! Но это к слову. В общем, понаблюдали мы – и очень удивились. За Вайзелем уже вели слежку! Грубо, непрофессионально, однако с выдумкой. Двое шли за Ефимом Лейбовичем по разным сторонам улицы, третий лидировал, а ещё один был на подхвате. За четверть часа троих по очереди сменила другая тройка. Итого семь человек, молодых и рьяных! Им всем по семнадцать-восемнадцать. Тот, что постарше, работает учеником на заводе, который помладше – в техучилище числится, двое – студенты из ЛЭТИ, а еще одна парочка… С Матмеха ЛГУ.

Я не похолодел, как обычно пишут в книгах про такие моменты. Просто мне стало очень неприятно. Гадко.

– Кто? – вытолкнул я.

– Не скажу, – серьёзно ответил Минцев. – Надо сначала разобраться в их мотивах и намерениях. Зачем сразу подозревать мальчишей, что они Плохиши? Может, они в Кибальчишей играют, выслеживают буржуинских наймитов! Просто будь осторожен, Андрей. А то вдруг игра окажется серьёзней, чем мне кажется. Так что… Бди!

– Понял, Георгий Викторович, – сдержанно сказал я. – Буду бдеть.

Среда, 17 октября. Утро

Ленинград, Литейный проспект

В кабинете у Блеера было душно после совещания, и генерал отворил форточку. Дерзкий ветерок с Невы тотчас же ворвался, колыхнув шторы, заметался между стен, вороша бумаги.

С легким недовольством посматривая на форточку, Владлен Николаевич отшагнул от сквозняка, вдыхая занесённые осенние запахи – сырости, прели и унынья. Классика.

Косясь на задумчивого Минцева, генерал ворчливо поинтересовался:

– Разобрался с этими… юными друзьями нелегалов?

– Да как сказать… – протянул подполковник. – Чем дальше в лес, тем больше дров. В воскресенье я встречался со Щербиной… Помните такого? – наметил он улыбку. – Спящий агент нашего общего друга Фредди Вудроффа.

– На память пока не жалуюсь! – фыркнул Блеер. – И что там поведал Богдан Алексеевич?

– Нервничал Богдан Алексеевич, – усмехнулся Минцев. – У человека жизнь сложилась – женился вон, а шпионское прошлое цепко держит! «Чего мне ждать? – спрашивает. – Надеяться на что?» Вроде, и вреда нанёс немного… Сознался, раскаялся… Помог, чем мог. А в воскресенье был ему сигнал, и Щербина явился ко мне с закладкой – пачкой из-под «Столичных». Внутри – туго скатанный рулончик четвертных, ровно тысяча рублей, и задание: войти в контакт с Ефимом Вайзелем, чтобы завербовать. Если будет против – вариант «Б»: при необходимости – ликвидировать, но сначала допросить. Какие у Вайзеля функции в «Моссаде»? Один он или под контролем? Кто руководитель? Ну, и далее по списку.

– Как интере-есно… – усмехнулся Блеер, возвращаясь на свое место. Присев, он облокотился на стол и сцепил пальцы в замок. – Если я верно проследил за ходом твоих мыслей, Жора, то ты, получается, связал этих… студентиков-инициативников и станцию ЦРУ?

– В точку, товарищ генерал! – как уж Минцеву удавалось развалиться на стуле, неясно, но он-таки развалился, опасно балансируя на двух ножках.

– Да сядь ты нормально! – не выдержал Владлен Николаевич. – Смотреть страшно. Грохнешься же!

С коротким стуком вернув стул на место, подполковник привалился грудью к столу.

– Смотрите, товарищ генерал. Мы крайне осложнили жизнь цэрэушникам в городе. За оперативниками Вудроффа постоянно приглядывают наши. Шаг влево, шаг вправо… Синти Фолк или Дэнни Лофтин проезжают иногда, высматривают сигналы в условных местах, но сделать ту же закладку для Щербины им удалось потому лишь, что мы позволили – сделали вид, что нас нет! Спрашивается: откуда они узнали о Вайзеле? Мы-то их напрягаем с самого июля! Вывод один – у ЦРУ объявились добровольные помощнички! Вот эти самые студентишки. Следили ли они за Фимой по заданию Вудроффа или сдали его, чтобы заслужить одобрение американцев, пока не знаю. Но узнаю обязательно!

Блеер неожиданно резко покинул кресло. Приблизившись к окну, он замер в напряжении, словно готовясь сорваться – и бежать. Куда-то смылась, словно и не было её, лёгкая генеральская вальяжность, сменившись хищной резкостью движений. Изменился и голос – в нём вдруг опять, как встарь, прорезались нетерпеливые порыкивающие нотки, свойственные, скорее, крупным кошачьим:

– Действуй, Жора! Действуй! Спускай Щербину. Только подстраховать бы… И не вспугни этот нахальный «инициативный» молодняк! Можем закрутить-завертеть ха-арошую операцию!

Суббота, 20 октября. День

Москва, Старая площадь

Сегодня Андропов чувствовал сильнейшую неуверенность, упадающую до пошлой боязни. Ему, второму человеку во власти, было страшновато в собственном кабинете.

Вершилось небывалое: двое техников в чистеньких спецовках устанавливали «юпитеры» на стойках для пущего освещения, а оператор вертелся у треноги с телекамерой. Пучки проводов, извиваясь, уползали в приёмную, откуда наплывал громкий говор.

«Сам виноват», – подумал Ю Вэ со стыдной тоской.

Зорин задумал «оживить» программу «Ленинский университет миллионов», внести в неё свежую струю, и почему бы, вместо скучных рассуждений в студии, не дать слово секретарю ЦК по идеологии? Пусть сам, своими словами, расскажет о проблемах и решениях, об ошибках и свершениях!

«Надо же, в рифму вышло… – мелькнуло у Андропова. – А как выйдет у меня?..»

Он же ухватился за «здравую идею», не понимая толком, что придётся лично отвечать на вопросы и глядеть в камеру, а за её синеватым объективом – те самые миллионы советских людей, ожидающих перемен к лучшему, надеющихся, терпящих неустроенную жизнь в настоящем ради светлого будущего.

Зорин зашёл, подтягивая провод микрофона, и улыбнулся понимающе:

– Всё будет в порядке, Юрий Владимирович – и совсем недолго!

– Валентин Сергеевич, – буркнул хозяин кабинета, натужно шутя, – вы утешаете, как зубной врач. – Со вздохом из него вырвалось: – Вот честное слово, я уже жалею, что согласился!

– Надо, Юрий Владимирович, надо! – зажурчал журналист. – Я планирую целую серию до «ноябрьских» – и Андрея Андреевича помучаю обязательно, и Арвида Яновича… Что проку листать тома классиков! Они все – теоретики, а мы спросим у практиков!

– Ладно, – обречённо махнул рукой Ю Вэ. – Лучше скажите, как здоровье? Много тогда, в Штатах, рентген «нахватали»?

– Да вы знаете… – пожал плечами Зорин. – Нормально! Из наших почти никто не заболел. Только двое вертолётчиков лечатся сейчас, но из-за собственного разгильдяйства. Хватанули, говорят, радиации по глупости…

Андропов упёрся мясистым носом в сложенные лодочкой ладони и задумался, массируя переносицу указательными пальцами.

– А мне, знаете, американская передача понравилась…

– А-а! – затянул журналист. – «Русские пришли»?

– Да! Этот марш по Пенсильвания-авеню, приём в Белом доме… А! – поморщился Ю Вэ. – Всё равно свиньями оказались!

– А это ничего, – спокойно парировал Зорин, – зато нас видели простые американцы, видели, как спасателей, и это останется в памяти целого поколения. – Он глянул на часы и молвил извиняющимся тоном: – Всё, Юрий Владимирович, пора!

– Пытайте! – вздохнул Андропов, и устроился в кресле поудобнее.

– Мариночка!

Молоденькая гримёрша, порхая вокруг секретаря ЦК, нанесла последние штрихи, невесомыми мазками стирая с андроповского лица мелкие изъяны.

– Готово, Валентин Сергеевич!

– Тишина! Свет! Камера! – Зорин картинно присел на стул, как обычный посетитель, и заговорил в своей спокойной, доверительной манере: – Здравствуйте, товарищи! Сегодня мы начинаем цикл передач «Ленинского университета миллионов» в несколько ином формате – не дискуссии, а интервью. И начнём мы здесь, в здании ЦК КПСС, в кабинете секретаря ЦК по идеологии, товарища Андропова. – И ведущий, и любопытный зрачок камеры развернулись к хозяину кабинета. Тот вспотел. – Юрий Владимирович, вы долгое время работали вместе с товарищем Сусловым. Мы часто слышим о недостатках в идеологической работе, но что именно вас задевало сильнее всего раньше, и что вам видится теперь?

Странно, но Андропов не испытал «страха сцены», да и некогда ему было – он напряжённо формулировал слова так, чтобы они и до разума дошли, и в душу запали.

– Прежде всего, что такое идеология? – веско начал Ю Вэ. – Это способ организации общественного сознания. В нашей стране – социалистического общественного сознания. И тут, как я считаю, нами были допущены серьёзные промахи. Ну, чтобы не быть голословным… М-м… В политическом отношении принципиально важной в организации социалистического государства была идея Советов как органов, избираемых трудовыми коллективами. Когда в тридцать шестом году изменили систему избрания в Советы – тогда, напомню, выборы в производственных коллективах отменили – это было крупной ошибкой. И мы её исправим, уже начали исправлять. Меня также сильно коробили все эти словесные выверты с нашим строем. Лично я воспринимаю выражение «развито́й социализм» как антинаучное, противоречащее пониманию социализма, как коммунизма в первой фазе, то есть, неразвитого, неполного коммунизма. При социализме сохраняются противоречивые тенденции в обществе. Например, стремление поменьше дать социуму и побольше получить от него – отпечаток капитализма, отражающий противоречивость экономических интересов рабочих и крестьян. Борьба с этими негативными тенденциями – борьба классовая. А на ХХII съезде КПСС неожиданно объявили, что классовая борьба, оказывается, прекратилась – и выбросили из партийной программы тезис о диктатуре пролетариата! Однако. Провозгласив: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме» – сделали на деле всё, чтобы покончить с социализмом! Понимаете? Мы уже жили при коммунизме – точнее, в его самой первой, начальной фазе. А итог пустопорожних хрущёвских лозунгов получается такой: нынешнее поколение будет жить при капитализме! И как конечный итог – поражение социализма, отбрасывание на десятки лет назад в социальном смысле. Нас обезоружили, лишили цели и смысла борьбы!

– Жёстко… – вытолкнул Зорин, но профессионально подавил растерянность. – А… Тогда как нам вернуть потерянное?

– Возвращаться – плохая примета, – усмехнулся Андропов. – Надо идти вперёд! Сложность в том, что сейчас никого не убедишь самыми красивыми, самыми проникновенными словами. Да и некогда болтать. Нужно делом доказать преимущества социализма, и вот тогда социалистическое общественное сознание будет доминировать! А доказывать придётся в экономической борьбе со странами капитала, в настоящих экономических войнах, где победа достанется тому, кто предложит самый качественный и, в то же время, самый дешёвый товар. Самый модный, самый новый, самый востребованный – тут все определения хороши. Теперь – о противоречиях и ошибках в экономике социализма. Ещё курируя госкомитеты, я понял, что качественное государственное планирование, по сути, уничтожили еще в начале семидесятых. Госплан превратился в самое настоящее «кладбище партийных кадров»! План пятилетки завершали составлять к концу первого года, второй и последующий годы шли уже не по плану. Можете себе представить такое? Появился даже показатель «процент допустимого невыполнения плана»! Могли премировать при невыполнении плана! По сути – полный развал… – Андропов помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил сдержанней: – На Западе упорно считают, что централизованное планирование мешает внедрять достижения научно-технического прогресса, или инновации, как они там говорят. Это звонкое словечко загуляло, по-моему, лет пятнадцать тому назад, с принятия «Руководства Фраскати»… Но у нас же не только централизованное планирование, но и соревнование, для которого плановые задания всего лишь опора! На уровне страны в целом планируется лишь тысяча показателей, на уровне отрасли – пятнадцать-семнадцать тысяч. И как раз благодаря показателю «снижение себестоимости» быстро растёт производительность труда: а как снизить себестоимость, не внедряя новую технику и те самые инновации? Ведь даже в военные годы производительность труда удвоилась в сорок втором – сорок четвёртом годах, когда экстенсивные факторы были исчерпаны: все, способные воевать, были на фронте, людей больше взять негде, рабочий день – на пределе. Единственный фактор – научно-технический прогресс. И его внедряли! К сожалению, в эпоху Сталина считалось, что при социализме тоже действует закон стоимости. Но ведь это – основной закон товарного хозяйства и, следовательно, его высшей формы – капитализма. Когда с шестьдесят пятого года вместо стимулирующего научно-технический прогресс показателя снижения себестоимости ввели затратные рыночные показатели: прибыль, рентабельность, объем реализации, – кардинально и ошибочно изменили всю систему показателей! Предприятия ориентировали на прибыль – и они, естественно, старались повышать цены, снимать дешевые виды продукции… А надо было развивать не стоимостные показатели, а потребительско-стоимостные: для техники – показатель экономии труда у ее потребителей, за вычетом затрат на производство и ремонт; для повышения квалификации – разность получаемой экономии и затрат на повышение; для предметов потребления – показатель суммы снижения цен на продукцию, удовлетворяющую ту же потребность, и так далее. А насколько важно планирование экономии труда? Это же планирование сокращения рабочего дня, прироста свободного времени для всестороннего и полного развития! А вот планирование прибыли есть планирование замены дешевого ассортимента дорогим, уменьшения свободного времени – и деградации работника. Отвратительный парадокс, товарищи! При плановом переходе к планированию стоимости мы планово пошли к капитализму!

Зорин не выдержал. Завязался вежливый, но весьма живой спор, в котором Валентин Сергеевич явно сдавал позиции. Андропов не ругал, и даже не критиковал тот порядок, что сложился за десятилетия – он просто тыкал пальцем в изъяны, делал выводы и предлагал меры.

Кризис планирования? Госплан ударными темпами переходит на АСПР; выделены средства на создание региональных центров ОГАС.77
  АСПР (автоматизированная система плановых расчётов) – советский проект автоматизации процессов народнохозяйственного планирования с использованием вычислительной техники и цифровизации государственного управления.
  ОГАС (общегосударственная автоматизированная система учёта и обработки информации) – самый амбициозный IT-проект СССР для автоматизированного управления всей экономикой страны, позволяющая принимать оптимальные стратегические решения на государственном уровне и минимизирующая влияние человеческого фактора.


[Закрыть] Кризис управления? Ведущими специалистами разработана «Долговременная программа перестройки управления народным хозяйством». Всё можно осилить! Можно вывести все «родимые пятна социализма», вроде дефицита или «уравниловки»!

…Ни Андропов, ни Зорин даже не догадывались, какой шквал откликов обрушится на Останкино со всей страны после показа передачи, и какая будет пропахана межа, делящая народ на «реформистов» и «контрреформистов»…

– …А напоследок, – Андропов резко подался вперёд, – я всё же хотел бы процитировать Никиту Сергеевича, которого я тут не единожды склонял: «Наши цели ясны, задачи определены! За работу, товарищи!»

Глава 6.

Понедельник, 22 октября. Полдень

Москва, Старая площадь

В здании ЦК КПСС подъездов много, но Первый и Третий – самые заветные, и доступ в них позволен не каждому. Тот, кого охрана пропустит за порог подъезда номер один, может даже подняться на пятый этаж, куда вход простым смертным воспрещён, и постучаться в монументальные двери с медной шестёркой на филёнке. Там, за массивными створками, раскуривал трубку Сталин, утирал платком лысину Хрущёв, примерял ордена Брежнев, а нынче Громыко крутит в пальцах золотой «Паркер»…

Яковлев насупился, давя кривую усмешку. Что ж, надо сказать спасибо Андрею Андреевичу – сделал-таки доброе дело, отозвал его из Канады… Или тогда уж следует эту серость благодарить, «дорогого Леонида Ильича»? Ведь, если бы не меткая пуля, выпущенная польским боевиком, не стал бы семьдесят девятый годом великих перемен – и для страны, и для него самого.

В принципе, надо бы проставиться и перед Жорой Арбатовым – поговаривают, что он просил за друга у Андропова: надо, дескать, вызволить «Сашку» из почетной ссылки! Хотя…

Какой толк был бы, вернись он к прежней жизни, по сути, в никуда? Что, опять на вторые роли в отдел агитпропа? Занимать зыбкую должность с ненавистной приставкой «ИО»?

Не-ет… Вся заслуга в его триумфальном возвращении принадлежит товарищу Суслову! Это он, «человек в галошах», выдержал характер – согласился-таки, чтобы его «ушли на пенсию», но обставил свой уход рядом железных условий. И одно из них являлось простенькой рокировкой: «товарищ Яковлев» вылетает из скучной Оттавы ближайшим рейсом «Аэрофлота» – и совершает мягкую посадку в кресло самого Пономарёва, заведующего Международным отделом ЦК КПСС.

А это и есть тот самый подъезд номер три, с его тайными делами, нелегальными миссиями и засекреченными подвалами, где изготовят любой паспорт с любой визой – от оригинала не отличишь…

Яковлев усмехнулся, поправляя очки. Спасибо, конечно, Михаилу Андреевичу за то, что помнит прежних соратников. И ведь это же правда, что Брежнева в Центральном Комитете никто не боялся! Но вот Суслова боялись все.

«А меня держали за верного «сусловца»…» – мелькнуло у Александра Николаевича.

Возможно, именно поэтому его и прогнали на дипработу. Не тому, мол, предан был! Или не того предал?

Да нет, всё вышло куда проще – и сложней.

Расправились с ним за статью «Против антиисторизма», тиснутую в «Литературке», но публикация послужила всего лишь поводом. Никакой крамолы в газету не попало, а всё обвинение строилось на том одном, что статья, гвоздившая «почвенников» и славянофилов, печаталась, якобы, «без ведома». Дурь полнейшая, тем более что материал был одобрен и разрешён Демичевым… Вот он-то его и сдал!